Мои друзья

14

Мы поехали автобусом и добрались до Лондона тем же вечером. По мере того как мы все глубже погружались в пучины города, огни его концентрировались вокруг нас, и я чувствовал, как кровь бьется внутри меня, словно загнанная в ловушку, пульсирует в шее, в лодыжках, постукивает в кончиках пальцев. Я непрерывно облизывал пылающие губы. Сердце, охваченное неумолимым предчувствием, бешено колотилось.

Мустафа сказал, что забронировал номер в отеле на Уордор-стрит в Сохо. «Оттуда до Сент-Джеймс-сквер, где находится посольство, десять минут пешком». Он выглядел довольным, что так здорово все устроил, но ушел от ответа, когда я спросил, как он нашел отель.

Мы сошли с автобуса на Хеймаркет в девять с чем-то, перекусили в «Макдоналдсе» на Шафтсбери-авеню, а потом отправились искать отель. Пока администратор записывал наши данные, я опять спросил Мустафу, откуда он узнал про это место.

– У меня свои источники. – Его забавляла таинственность.

Когда же я продолжил настаивать, он обозвал меня мнительным. Но в итоге признался, что отель посоветовал Саад. Я разозлился, так сильно разозлился, что онемел от ярости и смог заговорить только несколько минут спустя, когда мы оказались в нашем номере.

– Итак, если Саад в курсе, значит, знают все.

– Я не говорил ему, зачем мы поехали, – возразил он. – Люди ездят в Лондон по множеству разных причин.

– Не будь наивным.

– Они ни хрена не знают, поверь мне.

Все это говорилось шепотом, как будто мы уже были уверены, что за нами следят. Мы беспрерывно курили. Мустафу явно тоже мучили дурные предчувствия. Ему, прямо как солдату, необходимо было пробудить в себе всю страсть предстоящего дела, мобилизовать все мотивы. Он говорил об арестованных студентах на родине, о том, как жестоко с ними обошлись, добавляя все новые подробности, дабы подстегнуть собственный гнев. И пока он говорил, я чувствовал, как тело мое тонет, устремляется ко дну, становясь все плотнее и беспомощнее.

– Мы в долгу перед ними, – завершил он речь. Чуть помолчав, вскинул голову и вопросил: – Правда же?

Я закурил очередную сигарету, и мы молча сидели, попыхивая. Я прислушивался к тихому шелесту воздуха, который он втягивал и выпускал, и поймал себя на том, что подстраиваю ритм своего дыхания под его. Нога его покачивалась туда-сюда и замерла, только когда я встал.

– Пойдем, – скомандовал я.

Мы сбежали вниз по лестнице, прошлись по улице, заскочили в винный магазин и купили пол-литра водки. Глотнули прямо из бутылки.

Вдруг он хлопнул меня по руке:

– О черт, мы забыли про балаклавы.

– Какие балаклавы? – удивился я.

– Ну, мы же швейцарцы, и демонстрация перед нашим посольством ничем нам не угрожает, – саркастически отозвался он.

Мустафа ускорил шаг. Было одиннадцать вечера. Мы заглянули в круглосуточную лавку. Человека за прилавком позабавил вопрос, он спросил, откуда мы. Мустафа соврал что-то про Тунис, пряча водку в заднем кармане.

– Ас-салам алейкум, братья, – приветствовал мужчина и сообщил, что он из Пакистана. – Собираетесь ограбить банк, братья?

Над своей шуткой смеялся он один. Поищите в секс-шопе, посоветовал он, может, у них есть такие штуки. Когда Мустафа спросил, открыты ли они в такое время, мужик ответил:

– Брат, секс нужен людям двадцать четыре часа в сутки. Это экстренная служба.

Теперь уже и мы расхохотались.

Мы разыскали один такой магазин и хихикали, бродя между витринами. И ровно в ту минуту, как начали подозревать, что пакистанец нас разыграл, обнаружили две черные балаклавы из синтетической ткани.

– Благослови господь пакистанцев, – выдохнул Мустафа, выходя из магазина.

– Аминь, – добавил я, и мы отхлебнули еще водки, глаза наши слезились от алкоголя.

Может, из-за этого, или из-за комедийности ситуации, или от облегчения, что можно будет участвовать в демонстрации, не раскрывая своих личностей – что мы как будто и будем там, и одновременно нас там не будет, – я почувствовал себя в высшей степени уверенно. Мустафа это заметил и как будто счел себя реабилитированным. Он обнял меня за плечи, и мы свернули на узкую мощеную улицу.

– Ни сейчас, – провозгласил он, – ни потом, никогда мы не перестанем быть друзьями.

Мы обнялись, хлопая друг друга по спине, и металлический треск этих шлепков эхом отразился от стен старинных домов на Мирд-стрит. Я помню название, потому что, когда мы обнялись, мой взгляд скользнул по аккуратно уложенным черным кирпичам, разделенным тонкой белой линией известкового раствора, и я подумал, какие же они красивые, и велел себе запомнить название улицы. В тот день и на следующее утро, в незабываемые часы накануне того момента, как все изменилось, я был странным образом убежден, что должен попытаться запомнить каждую мелочь. И вот я вновь на Мирд-стрит и смотрю на те самые кирпичи.

– А теперь скажите мне, мистер Халед, – сказал Мустафа, когда мы продолжили петлять по задворкам Сохо, – сын выдающегося директора, Халед, читатель «Грозового перевала» и Ивана Тургенева, Халед, человек, который верит, что если бы люди больше читали, мир стал бы лучше, мой дорогой и возлюбленный друг, бывал ли ты когда-нибудь в стрип-клубе?

Мы хихикали и толкали друг друга.

Потом громким гулким басом он объявил по-английски:

– Леди и джентльмены, Халед, гордый сын Бенгази, готов спуститься в преисподнюю. Да смилуются над ним ангелы.

Я пытался закрыть ему рот ладонью.

Еще несколько поворотов, и вот мы уже топтались, как нервные шпики, напротив ярко-красной неоновой вывески ДЕВУШКИ ДЕВУШКИ ДЕВУШКИ. В детстве в Бенгази я ходил с мальчишками на скалы, и всегда находился один, кто без раздумий нырял первым. Остальным не оставалось иного выбора, кроме как прыгнуть следом. Мустафа, ни слова не говоря, ринулся вниз по узкой лестнице. Я двинулся за ним, не отставая ни на шаг. Мужик, сонный и скучающий с виду, завел каждого из нас в крошечную кабинку размером с телефонную будку. Я не знал, что надо делать дальше. Мужик стукнул кулаком по двери, проорал: «50 пенсов в щель» – и удалился, бормоча себе под нос. Я сунул монетку, открылось крошечное окошко, и я увидел голую женщину, разлегшуюся на круглой кровати, покрытой кроваво-красной тканью. Кровать стояла на платформе, которая медленно вращалась. Под ярким светом прожектора кожа женщины выглядела неестественно белой. Когда умер мой дед и отец обмывал его тело, я спросил потом, каково это, и единственное, что он сказал, это каким поразительно бледным стал старик. Женщина с кем-то разговаривала, с другой женщиной, скрывавшейся в тени, и когда кровать сделала оборот, она повернула голову в другую сторону, а я представил струю воды, водоворотом стекающей в канализацию.

– И что он тебе сказал? – говорила она. – Чертов козел?

Все это время ее руки что-то делали между ее ног. Когда кровать совершила полный круг и она наконец оказалась лицом ко мне, я увидел, что на левой скуле у нее темно-коричневое родимое пятно размером с каштан, а пальцы широко раскрывают вагину таким бюрократическим движением, как вы, к примеру, демонстрировали бы паспорт на пограничном контроле. Вагина была похожа на зев чудовища. Мне было восемнадцать, и я впервые увидел обнаженную женщину.

Без всякого предупреждения крышка окошечка упала, как гильотина. Я вышел и поблагодарил мужчину. Тот не ответил. Следом я услышал, как Мустафа ржет у меня за спиной.

– Ему-то за что спасибо?

Мы вернулись в тот же «Макдоналдс» на Шафтсбери-авеню и съели мороженого. Поднялись в свой номер, улеглись каждый в свою кровать и курили, пока не уснули.