Мои друзья

19

Теперь я был Фред. Нам всем дали вымышленные имена, велели отзываться только на них и сказали, что мы никогда не должны раскрывать свои подлинные личности и что это ради нашей же безопасности. Чтобы помочь нам запомнить, полиция выбрала короткие односложные имена.

Настоящая фамилия медсестры была Клемент. А звали ее Рэйчел. По мере того как шли дни и мое сознание обретало равновесие, она становилась менее ослепительной и потому еще более привлекательной. Когда она уставала или была завалена работой, ее щеки, губы и уши становились ярко-розовыми. Когда она улыбалась, большая часть улыбки пряталась в глазах. Иногда, думая, что я сплю, она бережно подтыкала простыню, точными движениями, как опытный повар, разделывающий рыбу.

Меня последним перевели в палату для выздоравливающих. Едва я появился на пороге, Мустафа и остальные пациенты принялись аплодировать, но вяло, и вскоре аплодисменты стихли. В палате у дверей всегда сидел на страже полицейский, иногда он читал газету, а иногда просто таращился в длинное пространство комнаты или в окна, расположенные в ряд над нашими головами. Когда дежурство заканчивалось и коллега приходил на смену, они шепотом перебрасывались несколькими фразами.

Моя койка стояла ближе всего к полицейскому, в начале палаты, а с другой стороны от меня лежал Мустафа, только теперь он был Том.

Мои немногочисленные пожитки, упакованные в прозрачный пластиковый пакет, лежали на тумбочке. Бумажник, маленький приемник, подаренный отцом, и «Лондонское книжное ревю», которое я оптимистично купил на нашем окольном пути к Сент-Джеймс-сквер в утро демонстрации. Кровью был испачкан только один уголок коричневого кожаного бумажника. Странно, но если не считать нескольких замятостей, «ЛКВ» остался невредимым. И приемник, который был со мной всю дорогу, работал идеально, индикатор батареи горел ярко и не мигал.

– Я проследил, чтобы тебя положили рядом, – сообщил Мустафа по-арабски.

Подошла медсестра и с улыбкой сказала:

– Ваш друг постоянно спрашивал о вас. Иногда каждый час. Практически сводил нас с ума.

– Прошло одиннадцать долгих дней, – укорил ее Мустафа, словно бы разочарованный работой больницы. Увидев мое лицо, он удивился: – Ты что, не знал?

Правда в том, что я не знал, не подозревал, что прошло столько времени. Я полагал, что провел в реанимации максимум четыре-пять дней.

Остальных шестерых ливийцев в палате мы не знали. И они друг с другом, кажется, не были знакомы. С самого начала между нами возникла некоторая настороженность.

Мы с Мустафой обсудили свои ранения. Он получил пулю в живот, она прошла навылет, ничего не задев. Мустафа выглядел довольно неплохо и постоянно пребывал в приподнятом настроении. Я подумал, может, он ожидал чего-то подобного и теперь, когда все уже случилось и вроде обошлось, испытывал облегчение и даже немножко радовался, что Бог, или судьба, или рок, или что там еще решает такие вещи, пощадил его. Все его поведение отмечено было той едкой жизнелюбивой бодростью, которая свойственна людям, пережившим катастрофу. Разница между тем, каким Мустафа стал сейчас, и тем, каким я видел его в последний раз в машине скорой помощи, была громадной, и это меня нервировало.

– Ты в «скорой» совсем слетел с катушек, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? – Он смотрел на меня с искренним недоумением.

Я рассказал, что тоже был там. Он заявил, что теперь это неважно. И рвался пересказать мне все, что успел узнать.

– После стрельбы посольство оказалось в осаде. На десять дней. Можешь поверить? А потом под предлогом дипломатического иммунитета Тэтчер позволила всем, включая ублюдков, расстрелявших нас, покинуть страну.

– Полагаю, это разумно, – сказал я, не имея сил возмущаться.

Я поймал удивленные взгляды медсестер, заметивших, что мы болтаем.

– Дипломатический иммунитет, поцелуй меня в задницу, – прошептал Мустафа. – Вертел я на члене Железную леди. – Он пересел на край моей койки. – Двенадцать человек подстрелили. – Не успел я открыть рот, как он перебил: – Да! Ты должен знать факты, прежде чем говорить. Одиннадцать ливийцев, все студенты, но никто – ни один человек, представляешь? – не умер. Доказательство того, что Бог хранит нас. Тебе и мне досталось больше всех, у остальных легкие ранения – царапина или пуля в ноге или руке, ничего серьезного. Некоторых отпустили в тот же день. Твои раны, дружище, самые опасные.

– А двенадцатый? – спросил я. – Ты сказал, подстрелили двенадцать человек.

– Тебе никто не рассказал? – поразился он. – Ее звали Ивонн Флетчер, полицейская, всего двадцать пять лет. На все воля Божья. – Он положил ладонь на матрас рядом со мной. – Помилуй ее Господь. Павшую в нашей битве. Ни в чем не повинную.

– О чем ты?

– Она умерла через несколько часов. Мученица за наше дело. – Чуть помолчав, он продолжил:

– Это запросто могли быть ты или я.

Слова «павший», «битва», «невинный», «мученик», «рок», «ты», «я» сыпались друг на друга, громоздясь бессмысленной кучкой.

У меня имелись собственные слова, острыми лезвиями засевшие во рту, способные располосовать мой язык. Я боялся произнести их и боялся не произнести и знал: их, как и все по-настоящему важные вещи, нельзя отложить или сохранить, чтобы использовать позже. Если сейчас упущу возможность, думал я, придется вечно нести груз этих невысказанных слов. Звучащих во тьме.

Тут Мустафа чуть поостыл. Взгляд его потеплел. Может, он вспоминал про Эдинбург и понимал, что я тоже об этом думаю. Что парни из нашей группы, особенно стукачи, уже сложили, наверное, два и два. Я представлял, как поздно вечером они обсуждают новости, жарко спорят, подогреваемые злостью и восторгом, а может, втайне испытывают облегчение, как те, что боятся исчерпать темы для беседы на тусовках и, медленно проезжая мимо места аварии, рассказывают, что лично знали двоих пострадавших. Они с радостью выложат детали, которые в ретроспективе, оказывается, предсказывали случившееся: нашу склонность к чтению, что мы были книжными парнями, вечно нас видели с книгами под мышкой, что даже по выходным мы торчали в кафе и читали там и по вечерам никогда не выходили из дома, не затолкав в карман куртки какой-нибудь тонкий томик, как оружие. Скажут, что мы боялись реальности. А, как известно, если читать слишком много, это нарушает психическое равновесие, путает мозги и все такое. Представил Саада: он хотя и сочтет обязательным участвовать в подобных обвинительных заседаниях, но ограничит свой вклад до минимума. Уверен, он не сознается, что Мустафа спрашивал у него совета про отель, поскольку тогда и на него пало бы подозрение.

– В новостях сообщают об этом каждый день, – сказал Мустафа. – Все время появляются новые подробности. В тот момент, когда в нас стреляли, Каддафи приказал войскам окружить британское посольство, угрожая держать в заложниках всех британских граждан в Ливии, если здешним сотрудникам посольства не позволят беспрепятственно покинуть страну. Правительство Тэтчер прогнулось. Я с того времени весь извелся, думая ровно то же, что ты сейчас, – что как только мы встанем на ноги, нас отправят домой.

Способность Мустафы читать мои мысли казалась столь же сверхъестественной, сколь и неизбежной. Я должен провести четкую грань между нами, сказал я себе, чтобы он не мог видеть меня насквозь.

– Но не переживай, никто нас не тронет. Двое представителей от «Международной амнистии», мужчина и женщина, приходили сюда и наводили справки и про тебя тоже. Они сказали, что у нас обоих очень убедительный случай для получения политического убежища. Почти наверняка, сказали они.

Я прикрыл глаза.

– Тебе надо отдохнуть, – сжалился он и вернулся на свою койку.