Мои друзья

20

Родители наверняка слышали новости, смотрели по телевизору. Узнали ли они меня по одежде? Наверное, сходили с ума от беспокойства. Вплоть до последнего времени я отправлял им по открытке каждую неделю. «Мы взяли за правило, – рассказывала мама в одном из писем, – что никто не читает, пока мы все втроем не усядемся за столом. Так, чтобы никто не жаловался, что он первый или последний». У мамы очень развита интуиция. Однажды я в школе упал на лестнице и рассек нижнюю губу. Кровь хлестала, и я потерял сознание. А когда очнулся, мама была рядом. Никто ей не сообщал. Но эта способность имеет свою цену. Мама почти постоянно в тревоге. Я слышал, как дядя Усама, ее младший брат, сказал как-то: «Тебе нужно чуть отпустить вожжи» – и как она ответила: «Не могу», произнеся это очень категорично, но одновременно и с ноткой сожаления. Мама вполне была способна, руководствуясь исключительно интуицией, шестым чувством, потратить кучу денег на звонок в университет, потребовав, чтобы я сам перезвонил ей.

Я попросил у сестры Клемент бумагу и конверты. Предпринял несколько попыток сочинить письмо домой. В голове было абсолютно пусто. Вскоре сестра Клемент вернулась.

– Лучше поторопитесь, не то пропустите почтальона, – посоветовала она.

На письме будет лондонский штемпель. И как это объяснить? Я решил черкнуть короткую записку Ране.

Я заклеил конверт, стараясь не дышать. Я видел свои швы, аккуратными крестиками идущие непрерывной волнистой линией прямо от правого соска через весь бок и останавливающиеся в нескольких дюймах от позвоночника. Я чувствовал, как они натягиваются, будто поскрипывающая пеньковая веревка, растянутая до предела. Я старался дышать как можно более поверхностно и ждал. Едва отступала одна, как власть захватывала иная, гораздо менее внятная боль – холодный туман, клубящийся внутри легкого. Даже сегодня еще порой возвращается более мягкая версия той боли, достаточно лишь небрежно одеться в промозглую погоду. Сестра Клемент хлопотала в дальнем конце палаты. И я сделал еще один заход.