Москва и Восточная Европа. Югославская модель социализма и страны советского блока. 1950-е — 1960-е годы

Глава IX В НОГУ ИЛИ ВРАЗНОБОЙ: ЮГОСЛАВИЯ И СТРАНЫ «РЕАЛЬНОГО СОЦИАЛИЗМА» в 1960-е – 1990-е годы[1042]

Для всех восточноевропейских стран, да и не только для них, 1960-е годы были временем самым насыщенным, бурным и интересным из всего послевоенного периода. Достаточно вспомнить такие разные явления, как освобождение от колониальной зависимости африканских стран, Карибский кризис, культурную революцию в Китае, зарождение движения хиппи и начало битломании, молодежные протестные выступления (в частности, во Франции), достижения в науке. Юрий Гагарин первым полетел в космос, а Нил Армстронг первым высадился на Луне. Этот ряд можно легко продолжить.

Кроме того, 1960-е годы для всех европейских социалистических стран были временем реформ или их попыток. В частности, именно тогда в СССР задумывалась так и не состоявшаяся реформа А.Н. Косыгина. В Чехословакии чуть позже случилась «Пражская весна» — самая известная попытка построения «социализма с человеческим лицом». Тогда же в Советском Союзе проявилось особое течение среди интеллигенции, представителей которого назвали «шестидесятниками». Они обличали недостатки власти, но еще не режима в целом. Появилась и такое протестное явление, как инакомыслящие (или диссиденты как их крайнее и организованное составляющее). К этому времени относится зарождение в СССР авторской или бардовской песни как своего рода отход от официоза.

Наиболее решительная попытка преодолеть присущие социалистической экономике пороки случилась и в Югославии. В 1964–1965 гг. в стране начали проводиться самые радикальные реформы за время всего югославского самоуправленческого эксперимента. Это был своего рода пик самоуправленческого развития страны. Одновременно расширились возможности для общественных дискуссий, увеличилась свобода самовыражения в литературе, живописи, философии. Именно тогда появились «черная волна» в литературе и кинематографе и «новые левые» в философии, группировавшихся вокруг журнала Praxis («Практика»). Причем философы еще отдавали предпочтение не многопартийности, а некой социалистической «непартийной демократии» через различные самоуправленческие организации[1043]. Появились и собственные диссиденты (М. Джилас, М. Михайлов и др.)[1044].

Кстати, к 1961 г. по словам югославских дипломатов, в рамках десталинизации наблюдается рост интереса к Югославии среди советской общественности, происходит изменение «тональности», в которой о ней говорилось и писалось, отмечается снижение идеологического давления СССР на Югославию, провозглашается курс на интенсивное сотрудничество и расширение контактов. Составной частью этих перемен было и известие, воспринятое в Белграде с особым вниманием, что московские власти больше не отрицают «социалистического характера Югославии»[1045]. Впрочем, во время первой встречи Л.И. Брежнева с Тито осенью 1962 г. социалистический характер Югославии советским представителем больше не отрицался, но и открыто не признавался. Не выдержав, Тито прямо спросил, «готовы» ли в СССР признать «социалистический характер» Югославии, и заявил, что его страна «твердо идет социалистическим путем». В своем последующем выступлении Брежнев все же сказал, что у него нет сомнений в том, что Югославия — социалистическая страна и что она строит социализм[1046]. В дальнейшем вопрос о социалистической сущности Югославии советской стороной уже не ставился под сомнение.

Безусловно, Югославия была частью социалистического мира. Но у нее были существенные особенности. «Титовская Югославия, — отмечает словенский публицист Миро Симчич, — была без сомнения одной из коммунистических держав, в которой отсутствовали демократия, политический плюрализм и парламентаризм… От классического коммунистического устройства она отличалась по самоуправлению, по системе непосредственной демократии. Ее устройство было противоположным и западноевропейским государствам, где от имени народа государством управляют представители различных партий, выбранных на свободных выборах»[1047]. Впрочем, и Советы в СССР изначально были органами не представительской, а скорее прямой митинговой демократии. В дальнейшем они служили ширмой для партийной власти и одновременно лицемерно противопоставлялись «буржуазному парламентаризму» и системе разделения властей.

Именно самоуправление (формально оно начиналось с управления фабриками рабочими советами) стало отличительной чертой югославского эксперимента после конфликта с СССР в 1948 г. На словах, в официальной пропаганде это было попыткой уйти от модели, реализуемой в других социалистических странах. Однако с югославским самоуправлением не все так просто.

Во-первых, сам поворот к самоуправлению был ситуативным. Его никогда бы не произошло, не будь конфликта со Сталиным в 1948 г. До этого югославские коммунисты были лучшими учениками в советской школе. А.С. Аникеев пишет, что «во многом начатые реформы носили декларативный характер, были рассчитаны на противопоставление новой “аутентичной” югославской концепции советской, как подчеркивалось, сталинской практике»[1048].

Во-вторых, демократический потенциал самоуправления изначально «противоречил истинной природе югославского авторитарного режима, монополии коммунистической “номенклатуры” на власть и сохранению общественной собственности в доминирующей части экономики»[1049]. Причем совсем не случайно «“антисталинистский социализм” определился в пользу “непосредственной демократии”. Большинство авторитарных и тоталитарных режимов, люто враждуя с демократией представительной, проявляют понятную склонность к демократии непосредственной, где возможности манипуляции массами гораздо шире. По этим причинам самоуправление неизбежно принимало псевдодемократические формы»[1050].

В реальной жизни югославский лидер И. Броз-Тито ничем не отличался от других коммунистических вождей и также опирался на всесильную тайную полицию и систему привилегий для «своих». Например, для высоких партийных и государственных работников в Югославии была создана сеть закрытых распределителей. В Белграде работал знаменитый «дипломатический магазин», обслуживавший членов ЦК компартии и правительства, а также иностранных дипломатов высококачественными товарами по низким ценам. Подобная система существовала во всех соцстранах, в СССР, в частности, это были закрытые распределители, а также сеть магазинов «Берёзка» в 1970–1980-е годы.

В-третьих, югославское толкование самого термина «самоуправление» было чрезмерно расширительным. В реальности никакого «социалистического самоуправления», непосредственной демократии снизу доверху и во всех сферах жизни не существовало. Один из немногих осмелившихся на критику режима С. Стоянчевич справедливо отмечал, что югославскую ситуацию «характеризует децентрализованный и отчасти либерализованный этатизм, в котором самоуправление ограничено рабочим местом и неполитическими вопросами»[1051]. По-видимому, иначе и быть не могло: опыт показывает, что реальное самоуправление возможно лишь на низшем и местном уровне. Впрочем, это ни в коем случае не отменяет огромной ценности того же местного самоуправления.

Наконец, в-четвертых, самоуправленческие реформы были ограничены во времени. Для югославских властей крайняя необходимость в них была в период острой фазы советско-югославского конфликта. После нормализации отношений в середине 1950-х годов нужда в самоуправлении заметно снизилась. По словам Милована Джиласа, «Тито принял новую идеологическую линию, которую ему предложили его интеллектуально более продвинутые товарищи, но после смерти Сталина он избавился от нее как от балласта и угрозы, направленной против его личной власти». Джилас вспоминал, что, когда Тито почувствовал «уменьшение нажима, он приостановил демократизацию, особенно в идейной области»[1052].

«Вместе с тем, — полагает А.С. Аникеев, — в 1960–1970-е годы самоуправленческая модель получила развитие, показала свою эффективность и вместе с другими факторами позволила Югославии войти в число стран с развитой экономикой и сравнительно либеральной общественной системой»[1053]. Однако развитие социалистической Югославии шло по синусоиде, с преобладанием то самоуправленческих, то этатистских авторитарных начал[1054]. И нам представляется, что «золотой век» самоуправления приходится на 1960-е годы, а в 1970-е, особенно со второй их половины, уже начинается сползание в застой.

Неслучайно американский исследователь Дж. Лэмпи в своей книге «Югославия как история» начинает главу «Ослабление титовской Югославии» с 1968 года. В целом же Лэмпи предлагает такую периодизацию: возникновение второй Югославии (1946–1953), подъем титовской Югославии (1954–1967), ослабление титовской Югославии (1968–1988), конец Югославии (1989–1991)[1055].

Приведенную периодизацию можно сравнить с периодизацией немецкой исследовательницы М.-Ж. Чалич: консолидация коммунистической власти (1943–1948), титовский социализм (1948–1964), реформы и соперничество (1964–1968), новый национализм (1967–1971), после «бума» (1971–1980), кризис социалистической модернизации (1980–1989), дезинтеграция и распад государства (1989–1991)[1056]. И здесь, как мы видим, 1970-е годы — это уже после «бума», это уже затухающее развитие.

Наконец, приведем мнение немецкого профессора X. Зундхауссена. «В семидесятых годах, — пишет он, — казалось, что Югославия со своей особенной экономикой и общественной моделью, связанной с культурно-политической либерализацией, нашла привлекательный “третий путь” между капитализмом и реальным социализмом».

Однако история успеха, замечает X. Зундхауссен, была уже с шестидесятых годов всё больше связана с кризисом, который общество сначала «с недоверием едва замечало или полностью отрицало. За блестящим внешним фасадом в строительстве социализма открывались уродливые трещины быстрого, расточительного, часто хаотического развития». Раздел своей книги, охватывающей период с 1965 до 1980 г., Зундхауссен назвал «Прощание с югославянством и конец “титовской эры”»[1057].

Конечно, на словах самоуправления продолжало функционировать до самого конца существования Югославии. Оно уже стало визитной карточкой режима, и полностью от него не отказывались. Но оно «со временем бюрократизировалось и становилось неэффективным»[1058]. В целом же появившееся как антипод этатизма самоуправление, по сути, стало лишь более мягкой разновидностью того же государственного социализма. Дерзнувшее провозгласить себя альтернативой «советскому социализму», самоуправление в действительности оказалось лишь его более гибкой и несколько улучшенной версией. Этого оказалось недостаточно для избавления от органических пороков данного общественного строя, отчего и прототипу и псевдоальтернативе была уготована общая участь[1059].

«Обе авторитарные системы, несмотря на некоторые различия, исповедовали близкие принципы и не могли надолго “расставаться” друг с другом во враждебном “империалистическом” мире»[1060]. Подчеркнем, и это очень важно: с 1960-х годов развитие Югославии, несмотря на все своеобразие, вновь шло синхронно с остальным социалистическим миром. Югославия с другими европейскими социалистическими странами развивалась по одним и тем же законам и закончила свою историю, как и они, застоем и крахом.

Напуганное «Пражской весной» советское руководство повело дело к сворачиванию любых преобразований у себя в стране. Ужесточились и иерархические отношения внутри социалистического содружества. Именно к этому времени относится так называемая «доктрина Брежнева» — ограничение суверенитета стран социалистического содружества. Хотя, конечно, такое ограничение существовало и раньше.

В конце 1960-х – начале 1970-х годов свои кризисы стали возникать и в Югославии. Ее руководство пыталась разрешить их жестким подавлением всех несанкционированных выступлений и усилением цементирующей роли партии. Вместе с тем продолжилась политика децентрализации — переноса властных полномочий с уровня федерации на уровень республик. В частности, завершилась конституционная реформа, расширившая еще больше права республик и краев.

Тито с начала 1970-х годов подавил все модернизационные течения. Он «остановил движение, прекратил перемены и вернул творческие общественные, национальные, индивидуальные возможности к упрощенным формулам и отжившим идеалам своей молодости: партия, класс, марксизм, монолитность, индоктринация. И — а как же иначе? — к дальнейшему укреплению своей единоличной власти и обожествлению своей личной власти»[1061].

Еще при жизни Тито появилось понятие «титоизм» для обозначения теоретической основы того, что происходило в Югославии после 1948 г. В то же время теоретиком Тито не был, и титоизм остался скорее практикой, чем теорией. Хорватский исследователь старшего поколения Славко Голдштейн определял титоизм как понятие, под которым в мире обычно называют систему, «которая после послевоенного пятилетнего сталинского тоталитаризма реформирована в оригинальный югославский вариант смягченного коммунизма»[1062].

«Золотой век титоизма» или самоуправления к 1970-м годам в основном закончился. То, что титоизм — иллюзия в политическом смысле, стало ясно после репрессий и возврата к старым схемам. То, что это иллюзия в экономическом смысле стало ясно на рубеже 1970–1980-х годов[1063]. Наконец, в идеологическом смысле самоуправление превратилось в некий «фетиш», догму, которую нельзя было критиковать. Вернее, критика допускалась только в рамках так называемой самоуправленческой идеологии, все другие — считались враждебными. Импульсы прежних лет ослабли, а придать системе новое ускорение, найти новые резервы и возможности мешали идеологические шоры. Власть использовала старый подержанный идеологический багаж и все более оторванные от жизни схемы.

Повторим, что сползание к застою началось уже со второй половины 1970-х годов. В это время в Югославии уже полностью сформировался культ личности Тито. В 1974 г. по решению X съезда СКЮ и согласно статье 333 новой Конституции СФРЮ он стал пожизненным председателем и партии, и государства. Тито все более чувствовал себя непогрешимым правителем, проводя больше времени за охотой, чем за решением государственных и партийных дел. По мнению К. Николича, «фанфаронство» Тито проявлялось во многих вещах, но больше всего во дворцах и резиденциях, в которых он жил[1064]. Продолжались его официальные восхваления. В 1977 г. торжественно отмечалось 85-летие югославского лидера и 40-летие его прихода к руководству КПЮ. Этот год официальной пропагандой был объявлен «годом юбилея Тито». Незадолго перед смертью Йосипа Броза предложили наградить четвертым орденом Народного героя за то, что он удачно перенес операцию. Но это предложение не получило одобрения, поскольку Тито вскоре стало хуже[1065]. Характерно, что в те же годы в СССР существовал верхушечный культ «дорогого Леонида Ильича Брежнева».

Перед окончательным застоем в Югославии случился короткий период активной законодательной деятельности, связанный не столько с именем Тито, сколько с деятельностью Э. Карделя. Эти изменения были настолько значительными, что позволили известному загребскому политологу Д. Йовичу назвать последний период существования союзного государства «карделевской Югославией»[1066].

В целом Йович взамен устоявшегося в историографии деления истории общего государства югославян на первую межвоенную королевскую и вторую послевоенную социалистическую Югославию предлагает собственную схему. Она состоит из четырех периодов или «учредительных проектов», по два — на предвоенную и послевоенную Югославию: 1) проект народного единства; 2) проект договорного югославянства; 3) проект братства и единства (титовский проект) и 4) карделевский проект. Карделевской Югославии, по сути, и посвящена книга Д. Йовича об отмирающем югославском государстве, именно здесь видит он истоки будущего югославского кризиса. По его мнению, поворот к четвертой, карделевской, Югославии начался еще в 1966 г. с поражения Александра Ранковича (реалиста) и победы Эдварда Карделя (идеолога). Затем в 1967–1974 гг. произошла коренная конституционная реконструкция государства. С этого времени и начинается отсчет карделевской Югославии, просуществовавшей от принятия Конституции 1974 г. и до распада Союза коммунистов Югославии в январе 1990 г.[1067]

Помимо конституции 1974 г., которая переместила государственную власть с федерального на республиканский уровень, социальный эксперимент в Югославии был дополнен изобретением так называемых «организаций объединенного труда» и «делегатской системы». Было заявлено, что тем самым самоуправление выходит за рамки предприятий (которым ранее в теории отдавалось предпочтение) и образует новые общественные отношения на основе объединенного труда. Однако новые теоретические построения были крайне запутанными, схоластическими, ни к какой непосредственной демократии не вели, зато серьезно затрудняли оперативное принятие экономических решений. Достаточно сказать, что закон об объединенном труде насчитывал 671 статью. Чтобы заставить новую систему работать, было издано еще огромное количество правовых подзаконных актов. Несмотря на это, любой вопрос требовал многочисленных дополнительных согласований.

По поводу концепций «объединенного труда» и «делегатской системы» П.Е. Кандель не без основания пишет, что «все это формально выглядело как максимальная децентрализация процесса принятия решений и провозглашалось торжеством непосредственной демократии. В реальности же была создана громоздкая, преднамеренно усложненная система, ограничивающая самодостаточность предприятий и опутывающая их сетью добровольно-принудительных “общественных договоров и самоуправленческих соглашений”, при заключении которых ключевую роль играли органы власти и общественно-политические организации (читай партийные инстанции) … В этом и состояли подлинные цели нововведений: восстановить контроль политической бюрократии над хозяйственной, ставшей не в меру самостоятельной; создать систему многоступенчатых непрямых выборов с многочисленными фильтрами на всех ее этажах, позволявшую властям полностью гарантировать результат избирательного процесса»[1068].

Подобно Советам в СССР самоуправление продолжало играть роль ширмы для партийной власти. На словах, конечно, было иначе. Превалировали «пустые тирады о самостоятельном принятии решений трудящимися». На самом деле, «самоуправление на практике создало огромный бюрократический аппарат и препятствовало экономическому развитию, маскируя партийный контроль над всеми аспектами политической и экономической жизни»[1069].

По сути, нововведения Конституции 1974 г., ослабив союзный центр, вели к распаду федеративного государства, вводили элементы конфедерации, а крайне запутанный и экономически безжизненный закон об объединенном труде — к развалу югославской экономики[1070].

Э. Кардель как будто бы пытался что-то изменить, придать новый импульс развитию югославского общества. В частности, широкую известность получила его книга «Направление развития политической системы социалистического самоуправления», вышедшая в 1977 г. В работе вводилось новое понятие — «плюрализм интересов в социалистическом обществе». Однако трудно было всерьез говорить о каком-либо плюрализме в однопартийной и авторитарной политической системе. Речь скорее шла о недопущении реальной многопартийности, о замене ее различными суррогатами[1071]. В любом случае идеи, изложенные Карделем, не получили никакой практической реализации. Сам он вскоре заболел и умер в 1979 г. Через год, в 1980 г. умер Й. Броз-Тито, еще через два года, в 1982 г. — Л.И. Брежнев.

Конечно, при всем сходстве «реального социализма» и режима, сложившегося в Югославии, нельзя сказать, что югославские преобразования оказались совсем напрасными. «Повседневная частная жизнь среднего гражданина» в Югославии была «гораздо более сносной». «Большая автономия частной жизни, пока она не затрагивала политики, проявлялась в широких возможностях выезда за границу, в относительной свободе творчества, сравнительно либеральном цензурном режиме, свободе вероисповедания и менее репрессивном курсе по отношению к церкви, в фактической легализации забастовок». В то же время, совершенно справедливо отмечает П.Е. Кандель, «хотя все это в пропаганде и массовом сознании отождествлялось с “самоуправленческим социализмом”, собственно к самоуправлению имело лишь косвенное отношение»[1072].

Об этом же пишет словенский академик И. Пирьевец: «Хотя критика режима в любой форме была все еще запрещена, искусство и интеллектуальная жизнь уже не были подвержены предварительной цензуре как таковой, но продолжала существовать самоцензура, т. е. каждый нес ответственность за то, что писал. Еще важнее было то, что границы были открыты. Не только для людей, но и для идей»[1073].

Сербский историк Коста Николич также отмечает: «Специфичность югославской внутренней и внешней политики (непринадлежность Варшавскому договору и относительно большая степень личных свобод по сравнению с Восточной Европой) была следствием конфликта с Советским Союзом, после чего в Югославии утвердилась модифицированная модель социализма»[1074]. Югославы избежали лишений социализма советского типа. Работали мало, но жизненный стандарт рос. Парадоксально, но этот наименее репрессивный облик коммунизма закончился наиболее кровавым распадом[1075].

«Свой демократический социализм Югославия отстаивала с особым рвением и завидной последовательностью, — пишет Е.Ю. Гуськова. — Но и этот вариант так называемого демократического и национального социализма потерпел неудачу, причем практически одновременно с советским»[1076]. Все верно, только мы бы не стали называть югославский вариант «демократическим социализмом». Подобного варианта социализма нигде не существовало, а попытка его реализовать была раздавлена советскими танками в Праге в 1968 г.

Для нас важно, что большинство исследователей едины в одном: это — «смягченный», «модифицированный» вариант, модель с большей степенью личных свобод. Однако это не принципиально новая структура по сравнению со странами «реального социализма». «Это существенно не изменило тоталитарный характер режима, который в своих важнейших элементах… был идентичен или очень похож на другие коммунистические системы»[1077].

После смерти Тито его соратники выдвинули лозунг: «И после Тито — Тито», напоминавший советское заклинание «Ленин и теперь живее всех живых», сформулированное после кончины «вождя пролетариата». Но остановить время невозможно. В Югославии начались процессы, вновь в чем-то схожие с событиями в СССР и получившими в советском варианте название «перестройка»[1078]. И так же, как в СССР, параллельно с идеологическим послаблением стала резко ухудшаться экономическая ситуация.

В первой половине 1980-х годов в югославской публицистике, художественной и научной литературе поднялась волна критики существующего порядка. Критике подвергались уже не отдельные перегибы, а югославский самоуправленческий социализм в целом, признававшийся фактически разновидностью сталинизма. Стала появляться и критика самого Тито. Причем процесс демократизации захватил в основном Сербию, в то время как Хорватия, другая ведущая югославская республика, выглядела оплотом догматизма. Отдаленно это можно было сравнить с перестроечными процессами в РСФСР и советской Украине. Еще более отдаленно ситуация в Хорватии напоминала политику «нормализации» в Чехословакии после «Пражской весны».

Основой внешней политики Югославии было лавирование между двумя блоками и извлечение из этого внешних ресурсов для ускоренного развития экономики страны и поднятия уровня жизни населения. Фактически СФРЮ всегда жила не по средствам, активно осваивая дотации соперничающих блоков. Следствием этого был как более высокий уровень жизни по сравнению с другими соцстранами, так и тяжелейший социально-экономический кризис 1980-х годов, вызванный прекращением внешней подпитки югославской экономики.

Авторитет Югославии в мире поддерживался тем, что она пыталась выступать лидером стран третьего мира, организовав Движение неприсоединения[1079]. Разрушение биполярного мира делало эту организацию бессмысленной. Еще раньше всё более бессмысленной становилась доктрина самоуправления, которая десятилетиями привлекала западных интеллектуалов левой ориентации как важная «инновация в социализме»[1080]. Таким образом, рушились оба столпа югославской привлекательности для внешнего мира.

Любопытно, что в Советском Союзе даже после нормализации межгосударственных отношений с Югославией самоуправление по-прежнему трактовалось как анархо-синдикализм или ревизионизм. Однако в начале горбачевской перестройки, когда в Югославии самоуправление уже подвергалось критике, в СССР оно, напротив, на короткое время неожиданно стало улучшенным вариантом общественного развития, альтернативой административно-командной системы «реального социализма».

Экономический и политический кризисы, охватившие Югославию в 1980-е годы, отягощались событиями в Косово, где положение сербского населения неуклонно ухудшалось. С 1981 г. албанские сепаратисты начали инициировать в крае вооруженные беспорядки. Тогда же на сербской политической арене появился Слободан Милошевич — главное действующее лицо сербской истории 90-х годов XX в.[1081].

В то время, когда повсюду в Восточной Европе коммунизм доживал последние дни, старый режим в Сербии, оседлав во многом национальную волну, сумел еще раз утвердиться у власти. Фактически Милошевичу удалось свалить все грехи не на социалистическую утопию, пусть и в югославском более мягком варианте, а на систему, установленную введением Конституции 1974 г.[1082].

В конце 1988 г. Милошевич с помощью в значительной степени инспирированных акций протеста против местной бюрократии смог заменить руководство в Воеводине и Черногории на своих ставленников. Аналогичные попытки делались в Боснии и Герцеговине, но они провалились. Эти перевороты получили название «антибюрократических революций». Но, конечно, они не имели ничего общего с трансформационными революциями 1989 г. в Восточной Европе.

Направляемый Милошевичем националистический бум в Сербии подпитывался параллельным ростом национализма в западных республиках — Словении и Хорватии. Это накладывалось на быстрое ухудшение состояния югославской экономики. Премьер-министр страны известный экономист-практик из Хорватии А. Маркович предложил пакет мер по оздоровлению ситуации. Первые результаты реформы оказались на удивление успешными. Однако времени на продолжение начатого у Марковича уже не было.

Под давлением Запада, событий в Советском Союзе и других странах восточного блока, а также в результате своего собственного кризисного развития югославские власти разрешили, наконец, выборы на многопартийной основе. Они проходили с весны до конца 1990 г. и в четырех из шести югославских республиках (кроме Сербии и Черногории) сыграли роль трансформационных революций, поскольку покончили с правлением коммунистов.

В целом можно сказать, что и после первых многопартийных выборов, несмотря на все различия, югославские республики по-прежнему развивались однотипно и в общем русле с другими восточноевропейскими постсоциалистическими странами. Реформы проводились даже в Сербии, где коммунисты, ставшие социалистами, сохранили власть. В целом политика Милошевича в чем-то напоминала курс Горбачева на соединение половинчатых реформ с остатками социализма.

Не было ничего экстраординарного даже в череде гражданских войн на территории бывшей Югославии, которые сопровождали распад федерации. «Часто повторяют, — пишет М.В. Белов, — что государствам-наследникам Союза, во всяком случае России, удалось избежать судьбы бывшей Югославии… На самом деле это вовсе не так. На постсоветском пространстве тоже лилась кровь, а некоторые конфликты остаются неурегулированными до сих пор»[1083].

И действительно, на постсоветском пространстве, в том числе на его европейской части, войн было предостаточно — Нагорный Карабах, Южная Осетия, Абхазия, Приднестровье, наконец, две Чеченские войны уже на территории Российской Федерации. Можно сказать, что и события в Донбассе и Новоросссии — тоже последствия распада СССР.

Общим было и то, что вакуум, образовавшийся на востоке Европы после краха биполярного мира, стал постепенно заполняться НАТО и Евросоюзом. Вначале этот процесс распространился на Центральную Европу, затем — на Юго-Восточную, а потом и на бывшую советскую Прибалтику. Делаются попытки вовлечь в него Грузию и Украину.

Таким образом, на наш взгляд, югославский эксперимент не так уж сильно отличался от практики построения социализма в восточноевропейских странах. Общего было гораздо больше, чем особенного, и Югославия, несомненно, оставалась социалистической страной. Опять же мы не видим ничего эксклюзивного и в постсоциалистическом развитии югославских государств. Они, как и другие бывшие социалистические страны, решали и решают одни и те же задачи.

В заключение сошлемся на авторитетное мнение известного югослависта Л.Я. Гибианского. Он признается, что в свое время у него по поводу Югославии существовали «иллюзии, что есть некий другой социализм, настоящий». Но потом, уже начав всерьез заниматься Югославией, он «понял, что это абсолютная липа, что там аналогичный режим, с некоторыми отличиями, очень частичными, а то и вообще преимущественно внешними»[1084].