Москва и Восточная Европа. Югославская модель социализма и страны советского блока. 1950-е — 1960-е годы

Глава VII ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА, ОТНОШЕНИЯ ВНУТРИ СОВЕТСКОГО БЛОКА И ФОРМИРОВАНИЕ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ РУМЫНИИ (1956–1968)

XX съезд КПСС (14–25 февраля 1956 г.), секретный доклад Н.С. Хрущёва, вскрывший масштабные преступления сталинской эпохи, придали мощный импульс реформаторским силам в странах советского лагеря, ведь критика тех или иных сторон однопартийной системы, за которую прежде представители оппозиционно настроенной интеллигенции подвергались нещадным гонениям, вдруг получила неожиданную поддержку из самой Москвы. Движения с требованием коренной демократизации и десталинизации установленных в Восточной Европе коммунистических режимов достигли в это время наибольшего размаха, как известно, в Польше и Венгрии. Что касается Румынии, то критика прежней политической линии и персонально лидера партии Г. Георгиу-Дежа, прозвучавшая в апреле 1956 г. из уст двух членов политбюро Румынской рабочей партии (РРП), М. Константинеску и И. Кишинёвского, не была поддержана большей частью партийно-государственной элиты, опасавшейся за свое положение[760]. Не было речи о реабилитации и наиболее высокопоставленной жертвы режима (из числа коммунистов) видного деятеля румынской компартии Лукрециу Пэтрэшкану, казненного уже после смерти Сталина, в апреле 1954 г. Продолжал находиться в заключении и другой крупный деятель компартии — Василе Лука, в 1952 г. вместе с другими «коминтерновцами», Анной Паукер и Теохари Джорджеску, выведенный из руководства партии и страны вследствие никогда не прекращавшейся в высших эшелонах РРП внутрипартийной борьбы, а затем осужденный на основе сфабрикованных обвинений.

Едва начавшись, очень ограниченная и поверхностная десталинизация, всецело контролируемая центральной властью, была жестко пресечена с началом 23 октября 1956 г. мощнейшего восстания в соседней Венгрии. Наряду с XX съездом это было другое событие, крайне потрясшее румынскую коммунистическую элиту.

Венгерское восстание возымело в Румынии тем больший резонанс, что в западной части страны (в Трансильвании, Ванате, Кришане) проживала большая, порядка 1,7 млн человек, и очень консолидированная, обладавшая высоким уровнем этнического самосознания и значительной прослойкой национальной интеллигенции венгерская диаспора. Кроме того, историческая память двух соседних народов несла на себе тяжелый груз межнациональных распрей и конфликтов, многие из которых, относившиеся ко времени Первой, а особенно Второй мировой войн[761], оставили непосредственный глубокий след в сознании здравствующих поколений.

Установление в Венгрии и Румынии коммунистических режимов и принадлежность обеих стран к одному военно-политическому лагерю ускорили видимую нормализацию отягощенных грузом трансильванской проблемы двусторонних отношений, тем более что в Москве, имея полное представление о тлеющих углях застарелого национально-территориального спора, прилагали все усилия для смягчения потенциальных конфликтов. В 1952 г. именно советская сторона, заинтересованная в хороших отношениях между странами своей сферы влияния, предложила Бухаресту создать в Восточной Трансильвании венгерскую территориальную автономию. При этом были использованы советский опыт и конкретные образцы решения национального вопроса в СССР[762]. На территории автономии имелось больше возможностей для применения венгерского языка в публичной сфере и административном управлении, именно здесь была сосредоточена основная масса венгерских национально-культурных институций. 80% чиновников здесь составляли этнические венгры, лояльные коммунистическому режиму. Создание Венгерской автономной области (ВАО) с центром в г. Тыргу-Муреш подавалось в пропаганде как решение проблемы нормализации взаимоотношений румын и венгров в Трансильвании «в духе ленинской национальной политики», однако в реальности этой проблемы не решило[763].

Ни о каком национальном самоопределении венгров в рамках этой автономии речи, разумеется, быть не могло. Более того, румынская коммунистическая элита использовала советскую инициативу в целях гомогенизации, румынизации других областей Трансильвании, вытеснения венгерской культуры из большинства трансильванских городов. За пределами автономии венгры последовательно отодвигались с любых административных позиций. К тому же вскоре после создания автономии, в 1953 г., был распущен венгерский народный союз Румынии, партия, которая выступала в 1945–1947 гг. союзником или, по меньшей мере, попутчиком коммунистов (заинтересованных и в голосах венгерского избирателя) в их политическом противоборстве с оппонентами и внесла свой вклад в установление в стране коммунистической диктатуры.

Общественный подъем, развернувшийся в Венгрии под влиянием XX съезда КПСС под лозунгами обновления социализма, сопровождался публичной постановкой в прессе многих ранее (со времен установления в стране коммунистической диктатуры) запретных вопросов, и в том числе вопроса о положении венгров в Трансильвании. Инициатива здесь принадлежала отнюдь не руководству партии, а его оппонентам из числа коммунистов-реформаторов, с каждым месяцем усиливавшим свое влияние, что вызвало особо острую реакцию официального Бухареста[764].

Статьи с критикой национальной политики румынского коммунистического режима, демонстрирующие оживление в Венгрии общественного интереса к положению соотечественников в соседних странах, вызывали столь большое раздражение коммунистического руководства Румынии не только из-за традиционного недоверия к официальному Будапешту, обусловленного вполне понятными историческими причинами, а прежде всего потому, что венгерское (также как, впрочем, и советское, и польское, и югославское) влияние в этот конкретный период связывалось прежде всего с более либеральными политическими веяниями. Румынские коммунистические лидеры, не склонные даже к самым ограниченным реформам, в одинаковой мере боялись как «заражения» собственной интеллигенции идеями либерализации социализма, так и активизации венгерского национального меньшинства (равно как, впрочем, и представителей титульной румынской нации) в борьбе за свои гражданские права. Стремясь оградить страну от ветра перемен из Венгрии, Г. Георгиу-Деж и его окружение стали все больше упирать в своей внутренней пропаганде на опасность для Румынии великомадьярского шовинизма.

Особенно решительно эта линия стала проводиться с началом венгерского восстания 23 октября, создавшего новую ситуацию и для соседней Румынии.

Самого Георгиу-Дежа этот мощнейший социальный взрыв застал в Югославии, куда он направился в целях полной нормализации отношений с И. Брозом Тито. В ходе поездки предстояло обсудить широкий круг проблем, включая вопросы более тесного экономического сотрудничества и, в частности, строительства общими усилиями на румыно-югославской границе при сужении Дуная в районе Железных ворот Джердапской ГЭС и связанной с ней системы речного судоходства[765].

Как сателлит СССР Румыния была активно вовлечена в антиюгославскую кампанию, развязанную Сталиным в 1948 г.[766]. В Бухаресте состоялось в июне 1948 г. второе совещание Коминформа, где была принята резолюция о положении в КПЮ, с которой и началась массированная антиюгославская кампания[767]. Сюда уже летом 1948 г. были переведены из Югославии структуры Коминформа и находились фактически до его роспуска весной 1956 г. Крайне напряженным вплоть до 1953 г. оставалось положение на югославско-румынской границе[768] (отдельные инциденты фиксировались и в 1954 г.), осуществлялись репрессии против сербского населения румынского Баната, которое массовым порядком было переселено в восточную часть Румынии, к северу от Дуная — в Бэрэганскую степь[769]. Правда, в Румынии не было проведено такого же громкого судебного процесса антиюгославской направленности, как в Венгрии, Болгарии и Албании, жертвами которых стали Л. Райк, Тр. Костов и К. Дзодзе. В силу этого отношение Тито к Дежу было хотя и очень сдержанным, но все же не настолько враждебным, как, к примеру, к венгерскому коммунистическому лидеру Матяшу Ракоши. Не случайно Тито постоянно давал Москве понять, что пока у власти в Венгрии находится этот инициатор и вдохновитель дела Райка, едва ли возможно примирение лидеров и правящих элит двух стран[770].

Отчасти поэтому, а еще и потому, что Румынии в отличие от Венгрии удалось достаточно быстро урегулировать проблемы взаиморасчетов в экономических отношениях с Югославией, прерванных после 1948 г., процесс возобновления румынско-югославского диалога протекал довольно плавно и без эксцессов[771]. Обсудить перспективы двусторонних отношений Тито и Деж могли уже в июне 1956 г., когда югославский лидер ехал с официальным государственным визитом в СССР, а затем возвращался обратно домой на поезде через Румынию, предпочтя именно такой, не самый короткий путь (ведь в отношениях с Венгрией у Югославии сохранялось куда больше проблем)[772]. Восприняв в 1955 г. начавшееся советско-югославское сближение с известной настороженностью, как угрозу своим позициям, Деж довольно быстро оценил преимущества полноценного восстановления отношений с соседней страной. Ведь результаты визита Тито в СССР на Западе и в самой Югославии сочли дипломатическим триумфом: нормализация отношений состоялась именно «на югославских условиях». Этот успех означал закрепление совершенно особого статуса ФНРЮ, делая югославский опыт крайне ценным и интересным для соседней Румынии.

В октябре 1956 г. Деж во главе румынской правительственной делегации прибыл в Белград с ответным визитом. На переговорах с Тито обсуждалось заключение румынско-югославских торгового соглашения и культурной конвенции. Но особенно важной выглядела затронутая секретарем иностранных дел ФНРЮ К. Поповичем проблема возвращения или компенсации имущества представителей югославских национальных меньшинств, к тому времени уже отпущенных с принудительных работ в Бэрэганской степи. Этот вопрос вызвал довольно резкую реакцию Дежа, поэтому Тито поспешил сгладить углы, подчеркнув, что Югославия ни в коем случае не желает вмешиваться во внутренние дела Румынии или оказывать на нее давление, и выразил убеждение, что все последствия прошлого вскоре будут преодолены[773].

Начало венгерского восстания застало членов румынской делегации в Белграде. Уже первоначальная реакция Дежа на вести, доходившие из Будапешта, была довольно симптоматична как один из первых знаков осторожных поисков более самостоятельной внешнеполитической линии. Придавая хорошим отношениям (и не в последнюю очередь экономическим связям) с Югославией большое значение, он предпочел по возможности не комкать заранее подготовленную программу визита и не прерывать визит, наблюдая еще в течение нескольких дней за происходящим в Венгрии из Белграда и инструктируя соратников по телефону Это отнюдь не означало недооценки угрозы событий в Венгрии для румынского коммунистического режима. Общенациональное восстание в соседней стране сразу было воспринято правящей элитой Румынии как крайне опасный сигнал, особенно с учетом венгерской национальной идентичности подавляющего большинства трансильванских венгров, а значит их потенциальной солидарности с восставшими соплеменниками. С первых же дней румынскими властями принимается широкий комплекс мер по нейтрализации влияний, идущих из соседней страны.

Дабы избежать серьезных волнений среди студенчества — одной из самых динамичных и политически активных социальных прослоек — приостанавливаются занятия в университетах. Поводом для этого послужили реально проявившиеся в университетской среде Бухареста и Клужа оппозиционные брожения, причем отнюдь не только среди этнических венгров. Власти усиливают пограничный контроль. В целях координации действий, направленных на подготовку должного отпора возможным антикоммунистическим выступлениям в самой Румынии[774], в конце октября создается особый чрезвычайный орган во главе с одним из влиятельных членов политбюро министром обороны генералом Э. Боднэрашем (его заместителем был будущий партийный лидер Н. Чаушеску, для которого активность в ходе венгерских событий стала немаловажной вехой в карьере). Войска были приведены в состояние повышенной боеготовности, взяты под охрану важнейшие объекты в крупных городах. Из преданных режиму коммунистов в ряде городов приступают к формированию «рабочих дружин». Усиливается пропагандистская кампания, организаторы которой использовали антивенгерские настроения немалой части населения, вызванные опасениями ирредентистских проявлений[775]. Многие из принятых мер имели превентивный характер в целях недопущения каких-либо оппозиционных акций.

Требования, касавшиеся прав венгерского национального меньшинства в Трансильвании, занимали более чем периферийное место в программных заявлениях тех или иных политических сил венгерской революции. Они выдвигались почти исключительно не в Будапеште, а в главном городе восточной Венгрии Дебрецене, расположенном в непосредственной близости от румынской границы. Призывы к ревизии существующих границ в дни венгерской революции, по известным нам данным, вообще не звучали, хотя впоследствии коммунистическая пропаганда умышленно пыталась приписать это наиболее последовательному и принципиальному оппоненту коммунистического режима в Венгрии католическому кардиналу И. Миндсенти[776]. В Румынии среди активистов подпольного венгерского национального движения, по некоторым данным, выдвигались, но крайне редко, лозунги независимой Трансильвании[777], а что касается требований о присоединении края к Венгрии, иногда фигурировавших в следственных и судебных делах, то они никогда не становились публичными и, скорее всего, являлись делом рук спецслужб. Отнюдь не венгерская ирредентистская угроза определяла суть протестных выступлений в Румынии под лозунгами реформ и десталинизации, хотя настороженность румын в этом плане реально существовала. В силу этого любого рода оппозиционные проявления в самой Румынии, имевшие место под влиянием венгерских событий, были в полной мере использованы властями для устрашения румынского общества опасностью великомадьярского национализма и ревизионизма. Иногда это приносило эффект, позволило, в частности, внеся определенный раскол в молодежную среду Клужа, утихомирить (прибегнув также и к превентивным арестам) студенческие брожения в главном городе Трансильвании, где в силу специфики исторической памяти острота противоречий между венграми и румынами ощущалась достаточно сильно[778]. По-иному обстояло дело в главном городе Баната Тимишоаре, самом интернациональном городе Румынии, где в силу исторических условий, напротив, сложилась давняя традиция бесконфликтного сожительства румын, немцев, сербов и венгров. В этом городе молодежные, прежде всего студенческие, выступления солидарности с восставшей Венгрией приобрели наиболее массовый характер, заставив власти прибегнуть к жесткому силовому подавлению[779]. Студентами Тимишоары среди прочих выдвигалось требование вывода советских войск из Румынии.

Исследования показывают, что, вопреки усилиям официальной пропаганды, солидарность с венгерской революцией демонстрировали не только трансильванские венгры, но в немалом количестве случаев и румыны, в том числе представители интеллигенции Бухареста и Клужа, подвергнутые за это нещадным репрессиям[780]. С другой стороны, преследование многих лиц, считавшихся политически неблагонадежными, вовсе не было связано с их откликом на события в соседней стране[781]. Венгерская революция и проявленная частью румынского общества солидарность с соседней страной были использованы лишь в качестве удобного повода для корректировки внутренней политики в сторону ее ужесточения, нейтрализации и блокирования любого рода реформаторских настроений. Интенсивность репрессий достигла своей кульминации в 1958 г. и первой половине 1959 г., когда в Румынии было арестовано более 15 тыс. человек. По некоторым данным, между октябрем 1956 г. и декабрем 1963 г. всего по политическим мотивам было взято под стражу 24 тыс. 472 чел. (им инкриминировались не только «предательство родины» и «попытка свержения народно-демократического строя», в том числе в месяцы венгерской революции, но и «нарушение общественного порядка», несанкционированное пересечение границы или причинение ущерба народному хозяйству)[782]. Выносились и смертные приговоры.

Едва ли не главный удар был нанесен по румынской интеллигенции, считавшейся властями наименее благонадежным в политическом отношении слоем. Следствием венгерской революции стали жесткие чистки в творческих союзах Румынии; немало деятелей культуры подверглись преследованиям по партийной, административной и судебной линии за реальную или мнимую поддержку венгерского восстания. Так, по некоторым данным, после июньского пленума ЦК РРП 1958 г., прошедшего под знаком идеологического наступления на ревизионистов, из Союза писателей, насчитывавшего 640 членов, было исключено 250 чел., из Союза художников, объединявшего 1547 членов, изгнали 936 чел. Сменились составы редколлегий ряда журналов[783].

С другой стороны, власти все-таки сочли необходимым пойти на некоторые уступки и популярные меры в целях умиротворения масс — уже в ноябре 1956 г. Великое Национальное собрание объявило, в частности, об отмене прежних социальных ограничений при участии в выборах органов власти. Предпринимаются также шаги по повышению уровня жизни населения.

Венгерские события, напугав румынское коммунистическое руководство, вместе с тем дали ему хороший повод, зарекомендовав себя надежным партнером Москвы, предложить свои услуги в деле урегулирования кризиса в соседней стране. Из мемуаров Н.С. Хрущёва известно, что в ходе секретной встречи в Бухаресте 2 ноября лидеры Румынии поставили вопрос о своей прямой военной помощи — возможном участии румынских войск в подавлении венгерской «контрреволюции»[784]. Москва отказалась от этого, вместе с тем всерьез воспользовавшись помощью Румынии в деле нейтрализации свергнутого правительства Имре Надя. Задержанные 22 ноября после выхода из югославского посольства, где они укрылись с началом решающей советской военной акции от 4 ноября, И. Надь и большая группа лиц из его окружения были депортированы в Румынию, в г. Снагов, где находились до весны 1957 г.[785] Из Румынии И. Надь был доставлен в будапештскую тюрьму под конвоем и началась подготовка судебного процесса, завершившегося вынесением в июне 1958 г. смертного приговора по надуманным обвинениям в попытках свержения государственного строя[786]. Следует также добавить, что во второй половине ноября 1956 г., две недели спустя после прибытия из Москвы Я. Кадара и его окружения, Деж приехал в Будапешт, где счел возможным и нужным высокомерно поучать новое венгерское руководство, полностью зависимое от советских эмиссаров и военной администрации[787].

Жестокие репрессии, предпринятые Г. Георгиу-Дежем и его командой против тех, кто так или иначе выразил симпатии венгерской революции, и политические преследования всех потенциальных оппонентов коммунистической власти были призваны не только запугать недовольных. Следовало укрепить доверие советских лидеров, убедить их в том, что положение в Румынии стабильно и что за эту страну они могут быть спокойны: в условиях прочной коммунистической диктатуры ничего подобного венгерским событиям осени 1956 г. здесь невозможно. А значит, ее руководство не нуждается в мелочной кремлевской опеке, на него можно положиться в принципиальных вопросах, а следовательно, допустить несколько большую самостоятельность в выработке курса в процессе строительства социализма в соответствии со специфическими румынскими условиями.

Эта тактика оправдала себя. Представляется, что желаемый имидж современной Румынии в глазах советской элиты удалось создать. Представление в Москве о Румынии как о стране, где компартия прочно удерживает власть, находит отражение в источниках конца 1950-х и в том числе в отчетах посещавших ее советских делегаций. Например, типичный «литературный генерал», секретарь Союза Писателей СССР, курировавший его Иностранную комиссию, Борис Полевой в своей записке по итогам трехнедельного пребывания в Румынии в августе–сентябре 1959 г., в том числе в дни, когда отмечалось 15-летие ее разрыва с нацистской Германией, отметил, что «Союз писателей Румынии находится в хороших руках, и партийное влияние является в нем преобладающим, хотя, разумеется, эта партийная линия и встречает некоторое скрытое сопротивление у отдельных интеллигентов»[788]. Вообще, многие его румынские собеседники, функционеры разного уровня, если и жаловались на что-то, то прежде всего на то, что советская печать мало пишет о Румынии. Так, в редакции главной партийной газеты Scînteia («Искра») Полевому говорили: в Румынии «немало серьезных людей, которые ежедневно прикладывают строчкомеры[789] к страницам советских газет и разочарованно докладывают о том, что опять Чехословакия, Польша и Венгрия освещены хорошо, а от Румынии отмахнулись коротенькой заметкой». «Может быть это происходит от того, что ваши товарищи спокойны за нас, знают, что руководство в крепких руках и у нас не могут произойти венгерские события?» — пошутил в разговоре с Полевым один журналист[790].

Если такой имидж Румынии в глазах советских эмиссаров и удалось в определенной мере сформировать, то за его созданием просматривалась определенная цель — не только, как уже отмечалось, убедить Москву предоставить Румынии чуть больше свобод как во внутренней, так и во внешней политике, но параллельно начать ограждать страну от представлявших реальную угрозу бесконтрольной власти Дежа и его команды либеральных веяний, усилившихся на волне XX съезда КПСС по всей Восточной Европе и особенно проявившихся в Польше и Венгрии. Напуганные событиями в соседней стране румынские лидеры в конечном итоге сумели воспользоваться ими в интересах укрепления своей власти. Из опасений, что либерализация социализма у некоторых соседей сможет вызвать цепную реакцию в Румынии, Георгиу-Деж и его команда с конца 1956 г. все более целенаправленно создавали механизмы противодействия не только венгерскому и польскому, но также и советскому влиянию — причем нередко под вывеской искоренения последствий культа личности[791]. Венгерские события стали, таким образом, фактором, ускорившим не только формирование более активной внешней политики Румынии, но и создание подобных механизмов. Все это делалось в интересах сохранения прочных властных позиций самого Дежа и доверенных ему лиц, предотвращения угрозы их смещения, как это произошло с лидерами целого ряда стран «народной демократии»[792]. Ведь венгерская революция наглядно показала обоснованность опасений того, что либеральные веяния внутри советского блока могут зайти настолько далеко, что под угрозой окажется сама коммунистическая диктатура[793]. Тем самым был дан второй вслед за XX съездом КПСС серьезный сигнал, заставивший официальный Бухарест начать выстраивать новую модель отношений с Москвой, ограничивающую влияние последней. Именно здесь были заложены корни той политики, которая продолжала набирать силу на последующем этапе развития, в 1960-е годы, и о которой речь впереди.

Кроме того, определенное влияние на румынское руководство в этом смысле оказывал и пример Югославии. Декларацию, подписанную по итогам своего визита в СССР в июне 1956 г., Тито пытался объявить новой основой для отношений между социалистическими странами (в частности, он говорил об этом на встрече с румынскими руководителями летом 1956 г., возвращаясь через Бухарест из СССР[794]), а Э. Кардель называл этот документ «подлинной Magna Carta для всех социалистических и других стран»[795]. Ссылаясь на эту декларацию, югославы делали акцент на принципы уважения суверенитета, равноправия, невмешательства во внутренние дела. Они подчеркивали многообразие форм строительства социализма и констатировали, что политика военных блоков усиливает международную напряженность. Стремление руководства ФНРЮ положить эти принципы в основу двусторонних советско-югославских отношений было неотделимо от его противодействия планам Москвы вовлечь Югославию в восточный блок. Тем самым оно способствовало укреплению роли ФНРЮ в системе международных отношений. А если бы какие-то страны советского блока последовали югославскому примеру, то это автоматически превращало их в союзников и младших партнеров Белграда.

Усилению уже с 1957 г. внешнеполитической активности Бухареста, в частности, на югославском и региональном (балканском) направлениях, дал толчок не столько документ, обнародованный по итогам июньских советско-югославских переговоров, сколько опубликованная в самый разгар венгерской революции, 31 октября 1956 г., Декларация Правительства СССР об основах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между СССР и другими социалистическими странами. Это программное заявление провозгласило, по крайней мере формально, принципы новых отношений между СССР и странами, находившимися в его сфере влияния. В ней с известной долей самокритики была оценена проводившаяся до XX съезда КПСС (февраль 1956 г.) советская политика в отношении социалистических государств, ущемлявшая принцип равноправия. Была выражена готовность отозвать советников, если их дальнейшее пребывание будет сочтено в самих странах нецелесообразным[796]. Было декларировано также стремление перестроить отношения с другими социалистическими странами на основе подлинного равноправия и, что самое, пожалуй, важное, рассмотреть вопрос о пребывании на территории некоторых стран советских войск: было, в частности, подчеркнуто, что они могут находиться только с согласия правительств соответствующих государств.

Быстрое разочарование Москвы в мирной тактике разрешения венгерского кризиса отнюдь не означало, впрочем, что советское руководство в дальнейшем предпочитало замалчивать этот документ, указывать на его неактуальность и несвоевременность. Такой установки не было, декларация оставалась в силе как программный документ советской политики и нашла отражение в коммюнике, принятых по итогам двусторонних встреч с лидерами социалистических стран, включая приезд в Москву румынской делегации во главе с премьер-министром К. Стойкой в конце ноября – начале декабря 1956 г. В те же самые дни руководство РРП, ссылаясь на октябрьскую Декларацию, выступило с инициативой проведения совещания компартий социалистических стран, на котором можно было бы обсудить насущные внешнеполитические вопросы в условиях осложнения международной обстановки вследствие венгерских событий и конфликта на Суэцком канале[797].

Предложение специально собраться и обсудить положение дел еще не означало отхода от советской линии (такая встреча действительно состоялась в начале января 1957 г. в Будапеште и была посвящена задачам консолидации положения в Венгрии). Однако уже в начале 1957 г. в Москве обратили внимание на первые проявления руководством РРП такого дистанцирования, причем когда дело касалось отнюдь не второстепенных вопросов мирового коммунистического движения и, в частности, на его нежелание отмежеваться от особого взгляда Союза коммунистов Югославии (СКЮ) на истоки венгерских событий[798]. Так, в партаппарате ЦК КПСС уже весной 1957 г. должны были принять к сведению, что руководство РРП по возможности устраняется от какой бы то ни было критики тех или иных внешнеполитических шагов югославских лидеров. Как отмечалось в относящемся к этому времени документе отдела ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями, румыны стараются быть очень осторожны в своих заявлениях, касающихся Югославии и ее политики[799]. При этом содержалась ссылка на наблюдения болгарских и албанских представителей, проявлявших в силу неурегулированности отношений своих стран с титовской Югославией особое внимание к позиции Румынии именно на югославском направлении. Очевидно, что в Бухаресте, после неплохого старта, взятого в 1956 г., рассчитывали на дальнейшее поступательное развитие двусторонних отношений с Югославией, дорожили ими и не хотели жертвовать в угоду Москве этими отношениями, отказываясь тем самым от новых возможностей расширения экономического сотрудничества с ближайшим соседом и — в более широком плане — сужая поле самостоятельных внешнеполитических маневров для Румынии[800].

Особенно показательны в этой связи обозначившиеся уже с ноября 1956 г., т. е. со времени проявления самых первых симптомов нового витка ухудшения советско-югославских отношений, попытки румынского коммунистического руководства повлиять на их урегулирование. При всем вышеупомянутом стремлении лидеров Румынии подыграть Москве в деле нейтрализации «команды» Имре Надя (создавшем новый груз и для румыно-югославских отношений вследствие депортации «группы Надя» именно в PHP 22–23 ноября) такова была их сверхзадача в ходе контактов с представителями Югославии. Ведь в Бухаресте были явно не заинтересованы в ухудшении отношений между Белградом и Москвой, так как это угрожало перспективам югославско-румынского сотрудничества. Более того, румынская сторона попыталась выступить в роли прямого посредника в деле снятия напряженности между советским правительством, а также венгерским пока еще марионеточным правительством Я. Кадара, с одной стороны, и официальной Югославией, с другой, возникшей вследствие депортации группы И. Надя[801]. Посредничество Бухареста в некоторой мере повлияло на готовность Белграда пойти на компромисс с Москвой в «деле Имре Надя».

Эту посредническую миссию в деле налаживания советско-югославских отношений, ухудшившихся в результате венгерского кризиса, румынская сторона пыталась исполнять и позже. Так, первая после ноября 1956 г. встреча первых лиц СССР и ФНРЮ — Хрущёва и Тито — состоялась именно в Румынии 1–2 августа 1957 г.[802]. Стороны пришли к взаимному компромиссу. Советское руководство обещало повлиять на Я. Кадара и его команду, чтобы те не выпячивали обвинений против Югославии во время готовившегося судебного процесса по делу И. Надя. Югославская же сторона согласилась участвовать в запланированном на ноябрь 1957 г. совещании компартий социалистических стран. Однако в середине октября, ознакомившись с проектом Декларации совещания, югославы заранее отказались его подписать, убедившись в том, что Москва, как и раньше, продолжает диктовать мировому коммунистическому движению свои установки. Таким образом, румынское посредничество оказалось не в полной мере результативным[803]. Свой отказ югославы мотивировали нежеланием дополнительно осложнять диалог с Западом после того как ФРГ уже разорвала отношения с ФНРЮ на основании так называемой «доктрины Хальштейна», после установления Югославией дипломатических отношений с ГДР. Тем не менее представители СКЮ приехали в Москву, участвовали в юбилейных торжествах по случаю 40-летия октябрьской революции. Не приняв участие в совещании компартий социалистических стран и, соответственно, не подписав его декларации, они в то же время поставили подпись под Манифестом мира, принятом на широком совещании, в котором участвовали представители 68 компартий.

Георгиу-Деж, ссылаясь на болезнь, не поехал в Москву на большое совещание компартий, приуроченное к 40-летнему юбилею октябрьской революции в России. Румынскую делегацию возглавлял премьер-министр Киву Стойка. Можно предполагать, что Деж, информированный об отказе югославов подписать итоговую декларацию, ожидал (не без оснований), что на конференции начнется их острая проработка, и заранее хотел от нее дистанцироваться. Делегация СКЮ во главе с Э. Карделем действительно подвергалась в дни московских ноябрьских совещаний сильному давлению в целях заставить ее подписать декларацию компартий социалистических стран. Однако в целом в Москве в то время пока еще доминировала линия на удержание имевшихся противоречий в приемлемых рамках, сохранявшаяся до апреля 1958 г., когда была принята новая программа СКЮ, объявленная в СССР ревизионистской.

Участие румынской делегации в работе московских совещаний было омрачено трагическим событием — в результате жесткой посадки самолета в аэропорту Внуково погиб один из ее членов, министр иностранных дел Румынии Г. Преотяса, другие члены делегации отделались сильными ушибами. На московских совещаниях проявилась не только очень жесткая линия руководства китайской компартии в вопросах об отношениях между двумя лагерями и мирном сосуществовании, но и особая позиция компартий Югославии, Польши, Италии, отличавшаяся, напротив, большей в сравнении с линией КПСС компромиссностью в тех же вопросах[804]. Что касается румынской делегации на совещаниях, то она в своих выступлениях не только не отклонялась от линии Москвы, но даже не упустила случая напомнить о позитивной роли традиций Коминтерна и Коминформа в мировом коммунистическом движении, что очень резко контрастировало с теми оценками этих политических феноменов, которые восторжествуют в Румынии десятилетием позже.

Между тем, стремление позиционировать себя на большом совещании компартий в качестве надежного союзника КПСС и СССР, ценящего общее коминтерновское наследие, сочеталось с вполне обозначавшимися к осени 1957 г. попытками проведения более самостоятельной и активной политики, и прежде всего на балканском направлении. Определенный геополитический вакуум, образовавшийся вследствие стагнации Балканского пакта[805], сделал возможным выдвижение новых внешнеполитических инициатив. С одной из них, не противоречившей генеральной линии СССР, выступило в 1957 г. руководство Румынии, рассчитывая, что это не вызовет негативной реакции Советского Союза.

9 августа 1957 г. МИД Румынии направил в ЦК КПСС записку «К вопросу о создании коллективного регионального сотрудничества Балканских стран». В ней подчеркивалось, что своей мирной инициативой Румыния намерена оказать содействие советской внешней политике, что предложения, исходящие не от великой державы, а от одной из сравнительно небольших социалистических стран, могут возыметь даже больший пропагандистский резонанс[806]. После согласования с Москвой 10 сентября 1957 г. в газете Scînteia («Искра») было опубликовано заявление румынского правительства «Об установлении отношений многостороннего мирного сотрудничества между странами балканского региона», в те же дни распространенное в ООН среди делегаций, прибывших на открывшуюся в Нью-Йорке очередную, XII сессию Генассамблеи[807]. В заявлении предлагалось провести встречу руководителей шести балканских государств (Албании, Болгарии, Греции, Румынии, Турции и Югославии) и выступить на ней с совместной декларацией о защите мира, мирном сосуществовании и ненападении. Наряду с этим на встрече предлагалось обсудить и вопросы экономических и культурных связей между балканскими странами. В дальнейшем такие встречи предполагалось сделать периодическими и обсуждать на них проблемы, представляющие взаимный интерес, в том числе острые политические вопросы в целях поиска путей их мирного разрешения. По мнению румынской стороны, нахождение более широкой по охвату заинтересованных сторон формы балканского сотрудничества не только позволило бы «растворить» в ней Балканский пакт, поставило бы под вопрос целесообразность его существования, но и ослабило бы влияние НАТО в регионе. В конечном итоге, это способствовало бы преодолению еще сохранявшейся политической конфронтации на Балканах (в письме, адресованном ЦК КПСС, акцент делался на ликвидации очага напряженности у границ социалистического лагеря). При контактах с греческими и турецкими лидерами предполагалось сделать упор на перспективе взаимовыгодных экономических отношений и культурных связей[808]. Отмечалось также, что балканское региональное сотрудничество будет содействовать развитию аналогичных процессов в европейском масштабе и созданию системы общеевропейской безопасности. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что при всей декларируемой приверженности Бухареста внешнеполитической линии Москвы эта инициатива, у истоков которой стоял Г. Преотяса, предвосхитила позднейшую внешнеполитическую доктрину Румынии в той ее части, где делался акцент на внеблоковом сотрудничестве в Европе в интересах безопасности и разоружения[809].

Как явствует из упомянутой записки МИД Румынии в ЦК КПСС, в Бухаресте уделяли особое внимание подключению к своей инициативе Югославии, обладавшей совсем иным статусом и весом на международной арене, нежели советский сателлит — Румыния. По некоторым сведениям, румынское правительство даже обращалось к руководству ФНРЮ с предложением выступить с аналогичной инициативой от своего имени, но получило отказ[810]. Свое несколько прохладное отношение к румынским планам (при признании необходимости более активного экономического и культурного сотрудничества балканских стран) югославы мотивировали прежде всего неурегулированностью конфликта с Албанией. Руководители ФНРЮ считали нецелесообразным созыв общебалканской конференции лидеров государств региона до разрешения наиболее спорных вопросов в двусторонних отношениях между балканскими странами.

Складывается впечатление, что в 1957 г. югославское руководство чувствовало себя так, будто оно уже переросло этот локальный внутрибалканский уровень. После встречи Тито с президентом Египта Г.А. Насером и премьер-министром Индии Д. Неру на Бриони в 1956 г.[811] его амбиции и устремления были направлены уже на организацию более масштабного движения. Белград размышлял о перспективах развития сотрудничества миролюбивых стран по всему миру (прежде всего, учитывая процессы деколонизации, упор делался на азиатские и африканские государства), предпринимал попытки найти третий, внеблоковый путь в системе международных отношений и, тем самым, укрепить позицию Югославии в ООН и других международных организациях как страны-лидера широкого международного движения, выступающей от имени ⅔ человечества. Возможно, югославы предполагали, что интенсификация сотрудничества на Балканах со странами-участницами Варшавского договора (Албания, Болгария, Румыния) и НАТО (Греция, Турция) может негативно сказаться на намерении Белграда возглавить внеблоковое движение стран «третьего мира». К тому же недавний опыт сотрудничества Югославии с Грецией и Турцией в рамках Балканского пакта[812] не был прорывным в плане развития торговых или культурных связей между этими странами. Не удалось добиться и разрешения наиболее спорных вопросов в двусторонних отношениях, например, турецко-греческого конфликта вокруг Кипра.

Отказ делегации СКЮ подписать итоговую декларацию московского совещания хотя и осложнил советско-югославские отношения, но все же не привел к публичной критике Белграда со стороны Москвы. Такая критика была инициирована и развернулась позже, в мае 1958 г., после принятия в апреле на VI съезде СКЮ новой его программы, содержавшей ряд неприемлемых для КПСС положений. Прежде всего речь шла о противопоставлении внеблоковой политики Югославии политике обоих военно-политических блоков, что фактически ставило на одну доску США и СССР, ОВД и НАТО[813].

Новая антиюгославская кампания, конечно, не достигла остроты предыдущей, инициированной Сталиным в 1948 г. В мае 1958 г. установки руководства КПСС, определявшие границы критики СКЮ, были наиболее полно изложены в закрытом письме ЦК КПСС парторганизациям КПСС о советско-югославских отношениях: критика югославского ревизионизма в советской печати «не должна вылиться в крикливую перепалку; не следует размениваться на мелочи, задевать национальные чувства югославов. Критика должна быть принципиальной, аргументированной и вестись в спокойном тоне, не впадая в крайности 1949–1953 гг.»[814]. «Нам надо сделать все, что в наших силах, чтобы не отдать Югославию в империалистический лагерь. Путем воздействия на членов СКЮ, на югославский народ, своей терпеливой товарищеской критикой ошибок руководителей Югославии добиваться исправления их ошибок», — говорил Хрущёв с трибуны майского пленума ЦК КПСС 1958 г.[815]. Руководство румынской компартии, пока еще не желая отклоняться от общей линии восточного блока, подключилось к дежурной критике «ревизионизма» СКЮ, но участвовало в ней опять-таки довольно вяло[816]. Как бы то ни было, эта новая антиюгославская волна не могла не замедлить на несколько лет процесса сближения ФНРЮ и PHP, тем более что в окружении Георгиу-Дежа существовала реальная настороженность в отношении любых внешних веяний (включая югославские), которые могли быть внутри страны интерпретированы в либеральном и реформаторском духе[817].

Однако в те же недели, когда в масштабах всего советского лагеря была развязана новая антиюгославская кампания, произошло событие, которое стало предпосылкой более активной и независимой внешней политики Румынии с оглядкой на югославский пример и опыт: речь идет о выводе советских войск из страны.

Советские военные формирования находились в Румынии (как и в соседней Венгрии) на основании Парижского мирного договора 1947 г., согласно букве этого договора — для поддержания коммуникаций с советской оккупационной зоной в Австрии. С подписанием в мае 1955 г. четырехстороннего государственного договора, восстанавливавшего полный суверенитет Австрии, иностранные войска были из этой страны выведены и, таким образом, перестала действовать юридическая основа для дальнейшего пребывания советских воинских контингентов как в Венгрии, так и в Румынии. Как явствует из источников личного происхождения (широко известных мемуаров Н.С. Хрущёва, воспоминаний некоторых деятелей румынской компартии, в частности, Г. Апостола), уже летом 1955 г., после примирительной поездки Хрущёва в Белград, представители румынской компартии (а конкретно, влиятельный член политбюро ЦК РРП и министр обороны Э. Боднэраш) в ходе неформальных встреч с советскими руководителями осторожно прозондировали мнение официальной Москвы относительно возможного вывода советских войск из Румынии, однако им было указано на несвоевременность подобной инициативы[818]. По итогам поездки в СССР румынской делегации во главе с премьер-министром К. Стойкой вскоре после венгерской революции, 26 ноября – 3 декабря 1956 г., стороны зафиксировали в совместном коммюнике мнение о целесообразности дальнейшего нахождения советских войск в Румынии — напуганное событиями в соседней Венгрии румынское руководство совсем не было готово форсировать решение вопроса[819]. Вернуться к теме сделала возможным внешнеполитическая обстановка, сложившаяся к 1958 г. Причем желание официального Бухареста освободиться от присутствия советских войск на сей раз сопровождалось встречным стремлением Москвы разыграть румынскую карту в своей политике в области разоружения, увязав вопрос о присутствии советских войск в Румынии с некоторыми своими мирными инициативами.

В Кремле вопрос о возможном выводе советских войск из Румынии, согласно известным нам записям, впервые обсуждался на заседании Президиума ЦК КПСС 13 апреля 1957 г. При обсуждении указаний постпреду СССР в ООН В.А. Зорину Хрущёв предложил проявить инициативу относительно вывода части воинского контингента из Польши, Венгрии и Румынии, в случае если США согласятся сократить свой контингент в Германии[820]. Начиная с этого времени проблема вывода советских войск из Румынии становится неотъемлемой составной частью программы разоружения, адресованной Советским Союзом Западу и частично им осуществленной в 1957–1958 гг. 1 апреля 1958 г. на заседании Президиума ЦК был рассмотрен вопрос «О проведении переговоров с представителями Румынской Народной Республики по вопросам, связанным с временным пребыванием советских войск на территории PHP». Представленное на рассмотрение Президиума ЦК КПСС предложение Министерства обороны и МИД СССР исходило из нецелесообразности форсированного вывода войск из Румынии, однако в ходе обсуждения, главным образом, по инициативе Хрущёва, было решено пересмотреть вопрос[821].

17 апреля после соответствующих переговоров с представителями Румынии Президиум ЦК утвердил письмо ЦК КПСС в адрес ЦК РРП[822]. В нем отмечалось, что пребывание советских войск в Румынии уже не вызывается необходимостью ввиду некоторого ослабления международной напряженности и достаточной подготовленности румынских вооруженных сил для защиты своей страны[823].

При принятии решения учитывалось, что Румыния окружена только социалистическими странами, включая внеблоковую Югославию, которая не рассматривалась как потенциальный военный противник[824]. Принималось во внимание также то обстоятельство, что империалистические круги широко используют военное присутствие СССР в Румынии в целях антисоветской пропаганды[825]. Важно заметить, что вывод советских войск из Румынии был синхронизирован с принятием мер по усилению обороноспособности ее армии[826], а также с предоставлением румынскому правительству долгосрочного кредита на сумму в 40 млн рублей[827]. Вывод советских войск из Румынии явился акцией, призванной возыметь прежде всего политико-пропагандистский эффект. В Декларации Политического Консультативного Комитета (ПКК) стран-участниц Организации Варшавского договора (ОВД) от 24 мая 1958 г. он был подан как новое доказательство миролюбивой политики социалистических стран. Советские войска были выведены из Румынии в июне–июле 1958 г.

Прекращение советского военного присутствия в свою очередь стало, несомненно, важной отправной точкой формирования в последующие годы более самостоятельной внешнеполитической и внешнеэкономической линии Румынии[828]. Уже в ноябре 1958 г. на пленуме ЦК РРП выражалось недовольство взаимоотношениями в рамках СЭВ. Деж в своем выступлении высказался за предоставление социалистическим странам полной независимости в определении вектора развития национальных экономик. Согласно уже начавшей разрабатываться в структурах СЭВ концепции разделения труда между социалистическими странами, Румынии предлагалось ориентироваться прежде всего на сельское хозяйство и переработку нефти. Опасаясь превращения страны в аграрно-сырьевой придаток более развитых государств советского блока, ее руководство поручило группе экономистов во главе с А. Бырлэдяну разработать 15-летний стратегический план экономического развития Румынии на 1960–1975 гг. Он представлял собой фактическое перенесение на румынские реалии советской программы индустриализации[829]. Главный упор делался на индустриальное развитие, строительство новых предприятий химической, нефтеперерабатывающей и других отраслей промышленности, в том числе при техническом содействии СССР. Устремления румынского руководства к осуществлению индустриализации нашли отражение и в выступлении Георгиу-Дежа на совещании лидеров стран СЭВ и ОВД в мае 1958 г.

Румынские планы вызвали серьезные возражения в Москве, что проявилось в конце 1959 – начале 1960 гг. в ходе переговоров относительно приведения хозяйственных планов стран СЭВ в соответствие с только что принятым 7-летним планом развития экономики Советского Союза[830]. Румыны были раскритикованы за «излишне амбициозные и нереальные» замыслы, особенно в сфере тяжелой индустрии, включая машиностроение, однако не пересмотрели своей линии, вовсе не казавшейся им слишком уж амбициозной с точки зрения запланированных показателей. Причем 1960-й год оказался для страны довольно успешным: темпы экономического роста составили около 10%.

Югославские аналитики уже в этот период отмечали возросшую активность румынской дипломатии — ею предпринимались попытки добиться улучшения отношений и расширить торговое и культурное сотрудничество с Западом, активизировать также связи со странами «третьего мира». Югославские эксперты при этом оговаривались, что речь не шла о самостоятельной внешней политике Румынии, слишком зависимой от СССР, однако факты говорили о том, что ее руководителям было приятно проявить себя на международное арене[831].

Предметом особой активности румынской внешней политики оставалось балканское направление, причем новые румынские предложения подчеркнуто были сделаны в развитие советских мирных инициатив. В конце мая 1959 г. Н.С. Хрущёв посетил Албанию, и по итогам его визита было сделано совместное советско-албанское заявление о превращении Балкан в зону мира[832]. Непосредственным откликом на нее явилось опубликованное 7 июня заявление румынского правительства с предложением заключить многосторонний договор о взаимопонимании и коллективной безопасности в балканском регионе в целях превращения Балкан в зону мира и добрососедства, свободную от ядерного оружия. Осенью этот документ так же, как вышеупомянутое сентябрьское заявление 1957 г., был представлен сессии Генассамблеи ООН.

Румынские инициативы, в немалой мере адресованные некоммунистическим странам региона — Греции и Турции[833], в реальности способствовали только активизации культурного сотрудничества между странами. Реакция Белграда опять-таки оказалась весьма сдержанной. К началу 1960-х годов магистральным направлением во внешней политике режима Тито становится участие в Движении неприсоединения, организационно оформившемся в сентябре 1961 г. на конференции, состоявшейся в Белграде[834]. В связи с этим югославские официальные лица неоднократно заявляли, что идея балканского сотрудничества не должна заслонять собой более широкомасштабные внешнеполитические задачи. Применительно к Балканам югославы опять-таки, как и двумя годами ранее, предлагали сосредоточиться на урегулировании двусторонних отношений[835].

Еще более существенным препятствием для воплощения на практике румынских балканских инициатив стала позиция советского руководства. Советский Союз продолжал и в дальнейшем выступать с предложениями о создании безъядерной зоны на Балканах, на Адриатике и в Причерноморье, что имело целью прежде всего не допустить размещения атомного оружия и ракет дальнего радиуса действия на территории балканских стран-членов НАТО (Греции и особенно Турции). Наиболее значительные инициативы такого рода были выдвинуты Н.С. Хрущёвым при посещении Румынии и Болгарии в мае–июне 1962 г. Так, 16 мая, выступая в болгарском городе Варна, советский лидер предложил превратить черноморские берега, на которых расположены стартовые площадки для ракет с ядерными зарядами, в «зону мира, дружбы и сотрудничества»[836]. В то же время Советский Союз не поддерживал идею балканского сотрудничества в формах, не предполагавших активного (и при этом направляющего) участия в нем советской стороны. Как и в случае с проектами создания Балканской федерации 1940-х гг.[837], советское руководство усматривало в ней угрозу возникновения неподконтрольного ему регионального блока, способного усилить центробежные тенденции внутри собственной сферы влияния. Не случайно румынские инициативы 1957 и 1959 гг. были крайне слабо отражены в советской печати.

Переход к более инициативной внешней политике в тех конкретных условиях не открывал никаких перспектив далеко идущей внутриполитической либерализации румынского коммунистического режима, что показали продолжавшиеся в те же годы репрессии против потенциальной оппозиции (по-прежнему из страха перед массовыми волнениями по примеру соседней Венгрии). Ужесточается и национальная политика в Трансильвании, в частности, в 1959 г. закрывается в качестве самостоятельного высшего учебного заведения венгерский университет в г. Клуже, главное в Румынии средоточие высокообразованной, а для официального Бухареста политически неблагонадежной, венгероязычной интеллигенции[838].

Вместе с тем, на рубеже 1950-х – 1960-х годов, после критики Москвой румынских планов индустриализации, руководители PHP начинают все заметнее демонстрировать свои особые позиции по целому ряду вопросов не только внешней, но и внутренней политики. Причем принятые меры в конечном итоге были направлены на постепенное ограничение советского влияния, которое все больше воспринималось как фактор, тормозящий реализацию собственной программы строительства социализма в соответствии со специфическими румынскими условиями. В декабре 1961 г. очередной пленум ЦК РРП, как бы в продолжение линии XXII съезда КПСС на углубление десталинизации, принял решение о переименовании тех улиц, промышленных предприятий и населенных пунктов, которые были названы не только в честь Сталина и деятелей КПСС, но и вообще были как-то связаны с русской историей. Они были заменены на названия из румынской истории[839]. В 1962 г. в школах было сокращено число уроков русского языка (через год, на волне более резкого ухудшения советско-румынских отношений, о чем речь пойдет ниже, их сделали факультативными). В армии и органах государственной безопасности начались чистки, их жертвами стали, прежде всего, сотрудники, имевшие связи с СССР и воспринимавшиеся в качестве советской агентуры. К лету 1963 г. окончательно ликвидируется институт советников из СССР при румынских спецслужбах[840]. Отзыв работавших на постоянной основе советских советников из экономических и прочих несиловых ведомств завершился к концу 1950-х годов.

Начиная с 1958 г. разногласия между Москвой и Бухарестом выходили на поверхность на сессиях СЭВ при обсуждении хрущевских планов оптимизации функционирования СЭВ. Особенно отчетливо они проявились 6–7 июня 1962 г., когда на совещании лидеров стран-участниц СЭВ Георгиу-Деж довольно резко выступил против любых готовящихся попыток под видом интеграции экономик стран СЭВ подчинить их неким надгосударственным механизмам управления и хозяйственного планирования[841]. Это дало повод для внеплановой недельной поездки в Румынию Хрущёва 18–25 июня 1962 г. во главе советской делегации. Как оценивает итоги этой поездки румынский дипломат и историк В. Буга, «импульсивность советского руководителя и его лишенные такта замечания в адрес экономической политики РРП вызвали негативную реакцию у румынского руководства, убедив его в необходимости продолжения собственной политики»[842].

Представители Румынии со все большей последовательностью выступали против разрабатывавшихся в рамках СЭВ проектов международного разделения труда и специализации производства, мало учитывавших, по их мнению, не только сложившуюся структуру экономики страны, ее многовекторный профиль, но прежде всего интересы ее индустриального развития. Болезненную реакцию румынской стороны вызывало и очевидное намерение партнеров по СЭВ превратить богатую природными ресурсами страну в аграрно-сырьевой придаток более развитых государств, поставщика полезных ископаемых и сельхозпродукции[843]. Острая критика советской линии в рамках СЭВ как усиливающей зависимость Румынии от экономически более развитых стран и создающей угрозу ее национальному суверенитету путем прямого вмешательства в экономическую политику страны через разного рода наднациональные структуры (совместные плановые органы, межгосударственные отраслевые объединения и т. д.) прозвучала на состоявшемся 5–8 марта 1963 г. пленуме ЦК РРП из уст премьер-министра И.Г. Маурера[844].

Несмотря на углублявшиеся разногласия по внешнеэкономическим вопросам[845], Румыния даже после очевидного их проявления в ходе вышеупомянутой встречи лидеров двух стран в июне 1962 г. все еще продолжала восприниматься Хрущёвым как вполне лояльный член социалистического содружества, и он не склонен был придавать разногласиям слишком большое значение. Это проявилось и в период подготовки ноябрьского пленума ЦК КПСС (1962 г.), на который был вынесен вопрос об оптимизации деятельности Госплана и, следовательно, о функционировании СЭВ. 5 ноября 1962 г. при обсуждении на Президиуме ЦК вопроса о создании совместных плановых органов социалистических стран Хрущёв говорил о том, что за годы, прошедшие после смерти Сталина, выросло доверие между социалистическими странами, страх исчез, и Георгиу-Деж, как и некоторые другие восточноевропейские лидеры, «нам безгранично верят»[846]. Представления советского лидера об общности экономических интересов между союзными странами были иллюзорными, и тем неожиданнее и сильнее оказались для него глубина обнаружившихся к началу 1960-х годов разногласий и последующее разочарование, вызвавшее острую реакцию. После мартовского 1963 г. пленума ЦК РРП, когда в Москве узнали о проведении по всей Румынии закрытых партсобраний, где речь шла о попытках СССР нажиться за счет Румынии, в Бухарест был срочно командирован секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов, курировавший отношения КПСС с компартиями социалистических стран. По итогам бесед с румынскими представителями он оценил разногласия двух элит по вопросам новых форм сотрудничества и кооперации в рамках СЭВ как «очень серьезные»[847]. Они касались прежде всего вопроса о создании наднациональных механизмов, способных оказывать давление на экономическое развитие той или иной страны. Эти расхождения не удалось преодолеть и в ходе двусторонних переговоров в Бухаресте в конце мая – начале июня (советскую делегацию возглавлял член Президиума ЦК КПСС первый секретарь ЦК компартии Украины Н.В. Подгорный). Приезду этой делегации предшествовало заседание Исполкома СЭВ в Варшаве 10–13 мая 1963 г., где румынская сторона в лице вице-премьера А. Бырлэдяну более жестко, нежели ранее, выступила против попыток заставить ее играть по правилам Москвы при выработке планов экономической интеграции. Речь зашла среди прочего о том, что попытки заставить Румынию отказаться от планов индустриализации угрожают ее национальной безопасности[848].

Достичь согласия на взаимоприемлемой основе не удалось ни в Варшаве, ни в Бухаресте. Как явствует из записи заседания Президиума от 7 июня 1963 г., советские лидеры не считали, что в основе проявившихся разногласий лежат глубокие противоречия. Ответственность за неудачу переговоров в Варшаве была возложена на главу советской делегации на сессии СЭВ зампреда Совмина СССР и постпреда СССР в СЭВ М.А. Лесечко, который якобы не проявил необходимой политической гибкости («не нужно было принимать резолюцию, не было бы расхождений с румынами»[849]). Хотя Деж в ходе контактов с советской стороной упорно продолжал акцентировать внимание на принципиальном несогласии Румынии с созданием наднациональных экономических органов, ситуацию не собирались драматизировать. Было отмечено, что варшавская сессия в целом прошла хорошо, вместе с тем был сделан важный вывод: «учесть на будущее — можем иметь отдельные разногласия по отдельным вопросам с отдельными странами»[850]. На следующем заседании Президиума ЦК КПСС, 10 июня, и было решено направить в Румынию делегацию во главе с самим Хрущёвым для того, чтобы «найти приемлемую форму сотрудничества по кооперированию»[851].

Неофициальная поездка Хрущёва в Бухарест 24–25 июня в целях прояснения румынской позиции и его встреча с Георгиу-Дежем закончились острым конфликтом и лишь обнажили существующие противоречия, зафиксировав проделанную румынским руководством всего за несколько лет эволюцию от следования в фарватере Москвы до конфликта с ней. Оскорбительные высказывания Хрущёва в адрес Дежа, свидетельствовавшие о неумении вести нормальный, уважительный диалог с лидерами «братских» партий, соратники позднее использовали против него как один из аргументов при «отставке» в октябре 1964 г. Речь шла о том, что подобный стиль общения с лидерами соцстран может привести к дистанцированию этих стран от СССР, а в конечном итоге к разброду в «социалистическом лагере»[852].

Конфликтная ситуация, возникшая между лидерами двух стран в июне 1963 г., не перечеркнула, однако, в Москве надежд на постепенное преодоление разногласий. С советской стороны были приложены усилия, направленные на улучшение взаимоотношений. 23 июля на Президиуме ЦК КПСС обсуждалась программа намеченного на 24–26 июля совещания первых секретарей компартий стран ОВД (оно обсуждало не только экономические вопросы, но также одобрило проект договора о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой, подписанного в Москве СССР, США и Великобританией в начале августа). Краткая запись обсуждения вопроса на заседании Президиума начинается словами «румын не дразнить»[853], что отразило установку на сглаживание конфликта. Те инициативы по реформированию механизмов СЭВ — созданию надгосударственных плановых органов и т. д., которые вызвали наиболее принципиальные возражения румынской стороны, не выдвигались в ходе совещания.

Состоявшаяся за две недели до этого, 10 июля, беседа Хрущёва с посетившим Москву с официальным визитом венгерским лидером Я. Кадаром показывает, что и сам советский лидер успел уже заметно «остыть» после конфликта и был настроен довольно оптимистически. Результаты поездки в Бухарест в целях прояснения позиций он оценил в целом положительно, заметив также, «что имеющиеся расхождения объясняются, по всей видимости, недоразумениями». «Я думаю, — продолжал Хрущёв, — что уходить из нашего лагеря, из Совета Экономической Взаимопомощи румынам невыгодно. Я прямо спросил Дежа, что он предлагает — разогнать СЭВ? Я сказал ему, что нам СЭВ дает меньше всех. Советский Союз является крупной страной, а в кооперировании экономики непосредственно заинтересованы прежде всего небольшие страны, которые в силу отсутствия важных источников сырья, узости своего внутреннего рынка не могут наладить современное рентабельное производство всех необходимых видов промышленной продукции». Он привел в пример производство тракторов: «В Советском Союзе используются примерно 20 видов тракторов, различающихся по мощности и другим данным. Такие же виды тракторов нужны Венгрии, Румынии и др. странам. Но если Советский Союз может наладить у себя крупносерийное производство всех этих 20 видов, то небольшой стране это явно не под силу, а кроме того, ей и не нужно такое количество тракторов. Значит, она должна договориться о поставке своих тракторов в другие страны взамен на какие-то другие виды промышленной продукции, а это и есть кооперация». «Вот и получается, что румыны затеяли то, что им самим невыгодно, что вся их игра в суверенитет является неразумной политикой, которая вредит их собственным интересам[854]. Создается впечатление, что они не совсем понимают, что такое кооперирование экономики между социалистическими странами. Я сказал румынским товарищам, что если они поссорятся с нами, то сами же от этого прогадают. Нет таких товаров, которые были бы у румынских товарищей и которых бы не было у нас. Мы себя во всяком случае обеспечим»[855]. Что же касается полноценного учета интересов каждой из стран, представленных в СЭВ, Хрущёв при этом сослался на прозвучавшее в свое время из уст представителей ГДР «предложение чтобы решения в СЭВе принимались большинством в две трети голосов. Румын это испугало. Но я им сказал, что мы сами против этого. Мы сами не допустим, чтобы вопросы, касающиеся экономического развития нашей страны, решались вопреки нашей воле. Так что здесь румынским друзьям нечего бояться. Мы не можем согласиться на принятие таких решений даже большинством в 9/10 голосов»[856]. Таким образом, разногласия в деятельности СЭВ в этот период были связаны не только с особой позицией Румынии.

Надо сказать, что и румынская сторона проявляла определенную заинтересованность в ослаблении возникшей напряженности. В силу этого она сделала жест доброй воли, предоставив в сентябре 1963 г. Советскому Союзу на выгодных условиях 400 тыс. тонн пшеницы (1963 год был неурожайным на значительной части территории СССР, показатели производства зерна были очень низкими)[857]. Оказав своевременную помощь, румыны сочли возможным использовать этот акт в пропагандистских целях, что сильно задело советскую сторону. Хрущёв вспомнил об этом в июне 1964 г., беседуя с Тито[858].

Хотя разногласия между двумя партиями стороны старались не афишировать, возврата к прежнему, доконфликтному состоянию не произошло. Уже осенью 1963 г. западные аналитики обращают внимание на все более систематические отклонения Румынии от консолидированной линии восточного блока на международных форумах[859], особую позицию РРП в мировом коммунистическом движении (в связи с обострившейся советско-китайской полемикой, о чем речь еще пойдет ниже), как и на симптомы ослабления внутри страны советского влияния[860]. В это же время правительство Румынии, формально не нарушавшее блоковой дисциплины ни во время Берлинского кризиса 1961 г., ни во время Карибского кризиса 1962 г., предпринимает неподконтрольные СССР внешнеполитические шаги, направленные на сближение с США. В частности, 4 октября 1963 г. в Нью-Йорке, в дни работы очередной сессии Генассамблеи ООН, министр иностранных дел PHP Корнелиу Мэнеску имел секретную встречу с госсекретарем США Дином Раском. Румынское правительство, говорил он, не было заранее информировано о планах размещения советских ракет на Кубе и соответственно не могло оказать никакого влияния на принятие этого решения. Поэтому Румыния, хотя и является союзником СССР, не может вместе с СССР нести ответственность за все последствия этого шага. Мэнеску от имени своего правительства призвал США в случае возникновения в будущем аналогичной ситуации, способной привести к войне, рассматривать Румынию как нейтральное государство, не направляя против нее военного удара[861]. Таким образом, в контактах с США один из союзников СССР в стремлении отвести от себя угрозу в будущем прямо дистанцировался от непродуманной советской внешнеполитической акции, подвергнутой позже, в октябре 1964 г., критике и в руководстве КПСС при отстранении Хрущёва от власти.

В начале 1960-х годов со всей отчетливостью выходят на поверхность и приводят к острой публичной полемике разногласия между двумя центрами силы в мировом коммунистическом движении — СССР и КНР — по принципиальным вопросам войны и мира, отношений с Западом, стратегии и тактики движения. В этих условиях, объективно расширявших поле для внешнеполитических маневров, всем компартиям мира, включая как СКЮ, представлявший внеблоковую Югославию, так и РРП, пришлось определить свою позицию.

Мнение руководства Югославии представляло тем большую значимость для Москвы, что Югославия, дистанцируясь от СССР, продолжала проводить активную внешнюю политику, выступив в 1961 г. одним из инициаторов Движения неприсоединения, начало которому формально было положено в сентябре 1961 г. на конференции, проведенной именно в Белграде. Последовательно выражавшееся нежелание Югославии вернуться в советский блок, нашедшее отражение и в программе СКЮ, принятой весной 1958 г., сохраняло почву для трений с Москвой, поскольку декларированная югославская модель «самоуправленческого социализма» по-прежнему зачастую воспринималась в мире как некая альтернатива советскому пути, а значит и как определенный вызов руководящей роли КПСС в международном коммунистическом движении и потенциальный источник раскола в нем. Стремясь к нейтрализации идеологического влияния Белграда на страны восточного блока, Москва начала довольно масштабную антиревизионистскую кампанию, что определяется рядом историков как второй по счету, хотя и несоизмеримо меньший по масштабам и значению, советско-югославский конфликт. Критика «югославского ревизионизма» со стороны Москвы была практически константой, постоянно существующим дезинтеграционным фактором между двумя странами на протяжении 1960-х годов. А «совпадение или близость» позиций сторон по основным международным вопросам — платформой для дальнейшего развития сотрудничества между ними. Даже если это «совпадение» на самом деле таковым не являлось — обеим сторонам на переговорах было удобно считать, что по международным вопросам их позиции почти идентичны. Эта установка приносила свои плоды. В начале 1960-х годов в Москве могли с удовлетворением констатировать, что по целому ряду принципиальных вопросов советской внешней политики (проблемы разоружения, германский вопрос) позиция Югославии мало отклонялась от линии СССР, а первые программные заявления Движения неприсоединения[862] дали повод руководству СССР воспринимать его как своего попутчика в борьбе с империализмом.

По мере углубления с начала 1960-х годов советско-китайских противоречий курс на улучшение отношений с Югославией имел для Москвы под собой все больше оснований в силу непримиримого к этому времени отношения Пекина к югославской «ревизионистской» политике. Имело значение, однако, и декларирование Белградом своей принципиальной позиции в связи с разногласиями между двумя крупными коммунистическими державами. 6 мая 1962 г. Тито, выступая в Сплите, однозначно заявил о том, что СКЮ, имея разногласия с КПСС, вместе с тем всецело поддерживает ее по основным пунктам, вызвавшим ее полемику с КПК — отношение к мирному сосуществованию государств с различным общественным строем, проблемы войны и мира, возможности предотвращения войны в современную эпоху. Это не могло не возыметь реакции — Тито дал все основания Москве воспринимать себя в качестве союзника в ее полемике с Пекином. Спустя 10 дней, находясь в Болгарии, Хрущёв в своей речи отметил, что сейчас у СССР сложились с Югославией «нормальные, более того, хорошие отношения»[863]. Если в ноябре 1960 г. представители КПСС, пойдя на компромисс ради сохранения единства движения, согласились под давлением КПК на включение антиюгославских положений в итоговую декларацию международного совещания компартий, то к концу 1962 г. ситуация меняется. Кампания критики югославского ревизионизма в советской прессе, к 1962 г. все более вялая, к концу этого года окончательно сходит на нет. Важную роль здесь сыграл декабрьский визит Тито в СССР. Выступая на сессии Верховного совета СССР, на которую был приглашен и его югославский гость, Хрущёв заявил: «Если исходить из объективных законов, из учения марксизма-ленинизма, то невозможно отрицать, что Югославия является социалистической страной»[864]. Записи заседаний Президиума ЦК КПСС отражают стремление лидеров КПСС, не отрицая существующих разногласий с руководством СКЮ, вместе с тем защитить югославскую сторону от китайских нападок[865]. 10 февраля 1963 г. в открытой дискуссии с идеологами КПК «Правда» отмечала, что в СКЮ и ФНРЮ «происходят положительные процессы в сторону сближения с социалистическим содружеством, с мировым коммунистическим движением».

Руководство РРП в условиях активизации в 1963 г. советско-китайской публичной полемики избрало позицию равноудаленности. При этом, желая увеличить собственный политический вес в мировом коммунистическом движении, Бухарест применил тактику балансирования, используя противоречия между Пекином и Москвой[866]. Это не ускользнуло от внимания Хрущёва, который, впрочем, поначалу еще не склонен был преувеличивать роль разногласий с РРП в свете углублявшегося советско-китайского раскола. 10 июля 1963 г., в канун публикации в «Правде» программного документа — Открытого письма ЦК КПСС партийным организациям, всем коммунистам Советского Союза, в котором была изложена позиция руководства КПСС в споре с китайскими руководителями[867], Хрущёв говорил венгерскому лидеру Я. Кадару: «Мы не придаем особого значения тому, что в вопросах разногласий с китайцами румынские товарищи иногда делали вид, что они не с нами, а против нас. Мы объясняем этот крен тем, что начался известный холодок во взаимоотношениях с Румынией, а дальнейшее уже вытекает из логики борьбы»[868]. В дальнейшем, однако, румынская позиция вызвала большую настороженность в Москве.

Поездка премьер-министра И.Г. Маурера в Пекин в марте 1964 г. была представлена Москве как попытка румынского посредничества в деле нормализации советско-китайских отношений, предпринятая по инициативе самого Бухареста под знаменем восстановления единства мирового коммунистического движения[869]. Румынская делегация ехала в Пекин через СССР, и на обратном пути поделилась с советскими лидерами своими впечатлениями от встреч с руководством КПК[870]. В Москве, однако, с подозрением смотрели на румынское посредничество в условиях крайнего обострения советско-китайского спора, видя в этом не просто желание уклониться от выражения принципиальной позиции, а попытку сидеть на двух стульях и даже склонность действовать по китайской указке. Такое представление усиливалось по мере того, как до советского руководства доходила информация о том, что в ходе румынско-китайских встреч поднимался бессарабский вопрос, по мнению обеих сторон, разрешенный несправедливо: для руководства КПК Бессарабия выступала дежурным примером того, что не только на Дальнем Востоке, но и в Европе Советский Союз обладает землями, на которые он имеет меньше прав, нежели соседние государства[871]. Сам этот крайне нежелательный для советских лидеров факт привлечения внимания к бессарабскому вопросу в ходе китайско-румынских встреч специально обсуждался и на Президиуме ЦК КПСС. Это произошло уже после следующей поездки делегации во главе с Маурером в Пекин, состоявшейся в первой половине осени 1964 г. в связи с 15-летием образования КНР[872].

Стремление Румынии занять равноудаленное положение в связи с советско-китайским спором требовало более четкого обоснования тех принципов, в соответствии с которыми руководство РРП предполагало позиционировать себя в мировом коммунистическом движении. 15–22 апреля 1964 г. состоялся расширенный пленум ЦК партии, на котором была принята Декларация РРП по вопросам международного рабочего и коммунистического движения. Программный документ, акцентировавший первостепенность национальных, а не интернациональных интересов, не просто уточнял внешнеполитические приоритеты Румынии, но и концептуально оформил ее претензии занять свою особую нишу в «социалистическом лагере»[873]. Если в контексте углублявшегося советско-китайского спора Декларация РРП прочитывалась как попытка занять нейтральную позицию, то в более широком плане она была воспринята (в частности, западными наблюдателями) как обоснование права на неподчинение блоковой дисциплине и давлению с позиций коммунистического глобализма, на отход от общей линии советского блока в случае ее противоречия национальным интересам и, соответственно, как одно из проявлений тенденции к усилению полицентризма в «социалистическом лагере» и мировом коммунистическом движении. В разделе Декларации, который касался принципов экономического сотрудничества, было выражено принципиальное несогласие с планами передать часть функций по управлению национальными экономиками в ведение надгосударственных органов. Тем самым в официальном документе был зафиксирован особый румынский подход к этим проблемам, отчетливо проявившийся уже в предшествующие годы как на сессиях и заседаниях СЭВ, так и в ходе советско-румынских переговоров. Одним из прямых следствий апрельской Декларации явилось принятое в 1964 г. РРП решение полностью прекратить прямые, т. е. минуя партийные органы, контакты между КГБ и Секуритате, а также румынской внешней разведкой. Это вызвало резкие возражения в Москве, однако румынская сторона осталась неколебимой. Это решение, по сути, лишало почвы советскую агентуру не только в силовых структурах PHP, но и в партийно-государственном аппарате[874].

Принятие РРП программного документа, ставшего концептуальной основой ее внешней политики (прежде всего в рамках мирового коммунистического движения), стало предметом обсуждения на Президиуме ЦК КПСС, проходившего, насколько можно судить по сохранившимся обрывочным записям, в довольно спокойной обстановке. 26 мая 1964 г., при подведении итогов поездки Н.С. Хрущёва в Египет был поднят вопрос о необходимости теоретической проработки вопроса о том, что разным странам «может быть придется пройти путь коммунистического национализма», и в этом контексте упомянута Румыния[875]. Можно предполагать, что в этот момент в Кремле довольно близко подошли к пониманию, что разногласия не случайны — в каждой из стран в силу конкретных условий на определенном этапе развития могут усилиться национально-специфические моменты при выборе методов, форм социалистического строительства, и с этим приходится считаться, по возможности, не идя на обострение[876]. Публично выраженная Тито в мае 1962 г. вышеупомянутая готовность вопреки всем разногласиям между СКЮ и КПСС поддержать КПСС в ее противостоянии КПК за лидерство в мировом коммунистическом движении явилась серьезным аргументом в пользу большей терпимости к национал-коммунистическим устремлениям, не несущим в себе угрозу краха коммунистических режимов в тех или иных странах и, что казалось не менее важным, перехода соответствующих стран под полный контроль Запада. Вместе с тем стремление осмыслить истоки возникших разногласий, разумеется, не делало менее актуальной задачу их преодоления. В те же дни, 28 мая 1964 г., на Президиуме ЦК КПСС было принято решение о новых мероприятиях, направленных на улучшение советско-румынских отношений.

Руководство СССР было также озабочено тем, чтобы в момент обострения советско-китайского спора его разногласия с Румынией не привлекали слишком большого внимания на Западе. Об этом свидетельствует, в частности, запись заседания Президиума ЦК КПСС от 4 июня 1964 г.[877]. А.Н. Косыгин (в то время пока еще первый зампред Совмина СССР) в конце мая ездил в Индию на похороны Дж. Неру, где встречался с премьер-министром Великобритании лордом А. Дугласом-Хьюмом. В ходе беседы не удалось обойти стороной вопросы советско-румынских отношений, что вызвало комментарии западных политических экспертов. Через несколько дней, на заседании Президиума ЦК КПСС, руководство СССР отреагировало на тенденциозное отражение в западной прессе этого «семейного спора» в «социалистическом лагере»[878].

Попытки найти объяснение возникшему явлению отнюдь не означали, впрочем, что румынская «схизма», отклонение от общей линии восточного блока, тем более по столь принципиальным вопросам, не заботило Хрущёва. Скорее, наоборот. Это показала его беседа 8 июня 1964 г. с Тито в Ленинграде, куда югославский лидер заехал по приглашению советского руководителя по пути из Финляндии. Как явствует из записи беседы, проблемы советско-румынских отношений заняли в ней центральное место[879].

При всем раздражении Хрущёва, вызванном как особой позицией румын, так и недооценкой ими, по его мнению, роли советского лидера в преодолении сталинского наследия, свертывании деятельности пагубных для экономики Румынии совместных советско-румынских обществ и других народнохозяйственных объектов и, напротив, в содействии наиболее выгодным проектам[880], он также пытался в беседе с Тито дать объяснение натянутым отношениям с Бухарестом в духе состоявшегося незадолго до этого обсуждения вопроса на Президиуме ЦК. По мнению Хрущёва, отнюдь не противоречившему реальности, в условиях разрядки международной напряженности неизменно происходит усиление центробежных тенденций внутри каждого из военно-политических блоков. Так, не только Румыния в составе ОВД, но и Франция в составе НАТО пытается «играть свою игру», упрямо гнуть во внешней политике свою линию, далеко не совпадающую с общей линией всего блока. Больше всего Хрущёва в этом плане беспокоила (особенно после разрыва с компартией Албании) перспектива дальнейшего прокитайского тренда еще одной, причем гораздо более крупной и граничащей с СССР восточноевропейской страны, что свидетельствовало бы об усилении китайских позиций в восточноевропейском «подбрюшье» советской империи за счет ослабления там советского влияния. Кроме того, в свете полученной им информации об обсуждении в ходе румынско-китайских встреч бессарабского вопроса его явно не могло не волновать (и он не скрывал этого от своего собеседника) подспудное оживление территориального спора СССР с соседней социалистической страной, а тем более обнаружившиеся вдруг претензии второй по своему реальному весу коммунистической державы — Китая на роль третейского судьи в этом нежелательном споре. Вообще Хрущёв явно лукавил, когда говорил Тито о том, что социалистическое содружество может обойтись без Румынии. На самом деле он прекрасно понимал, что румынский пример может оказаться заразительным и для других восточноевропейских элит, которые также будут претендовать на большую самостоятельность в отношениях с Москвой, и это усилит разброд в советском лагере и неприемлемый для КПСС полицентризм в мировом коммунистическом движении.

Очевидно, что Хрущёв стремился по максимуму использовать встречу с Тито не только для того, чтобы поделиться с ним своим беспокойством относительно внешней политики Румынии. Зная о том, что румынская коммунистическая элита видела в Югославии позитивный пример социалистической страны, в полной мере учитывающей собственные интересы при выработке внешнеполитического курса, он попросил лидера нейтрального государства повлиять на одного из союзников СССР в интересах укрепления советского блока, и в частности, предостеречь румын от слишком резкого дрейфа от СССР и советского блока в китайском направлении[881].

Тито, которого в Пекине считали главным ревизионистом, в свою очередь не только решительно отмел любые возможные упреки в поддержке Югославией особого курса РРП, но указал на нежелательность его проведения именно в том, что касалось сближения с руководством Китая, угрожающим делу мира и международной безопасности. Он обещал проявить откровенность в ходе ближайших встреч с румынскими лидерами, руководствуясь при этом соображениями о необходимости сохранения стабильности в советско-румынских отношениях в условиях сильного китайского вызова, угрожавшего позициям Югославии как в мировом коммунистическом движении, так и в Движении неприсоединения[882].

После своего краткосрочного июньского приезда в СССР Тито дважды встречался с Дежем. Первая встреча состоялась 22 июня близ румынского города Тимишоара, а вторая 7 сентября в районе Железных ворот на Дунае и была приурочена к началу строительства там гидроэнергетической и ирригационной системы. В какой мере Тито выполнил свое обещание повлиять на румынское руководство и предостеречь его от дальнейшего сближения с Китаем, нам известно только из косвенных источников[883].

Одной из основных тем на переговорах 22 июня стали советско-румынские отношения. Деж отклонил обвинения Хрущёва в том, что в Румынии развернулась антисоветская кампания, и что ее руководство требует возвращения Бессарабии и Северной Буковины. Он критически оценил присутствие в PHP агентов советской разведки. Важной проблемой румынский лидер назвал расхождения с другими социалистическими странами по проблеме экономической интеграции в рамках СЭВ, что, по его мнению, затрагивало вопрос национального суверенитета страны. Что касается отношений с Китаем, он указал, что в апрельской декларации (1964 г.) ясно говорится о несогласии Бухареста с Пекином по проблемам войны и мира, мирного сосуществования, а также и в отношении Югославии. Тито, пытаясь исполнять роль посредника между Румынией и Советским Союзом, ненавязчиво призвал своего собеседника к сдержанности. Он указал на ряд позиций Бухареста, которые осложняют отношения с СССР и могут привести к ухудшению положения PHP, а также негативно повлиять на развитие международного рабочего движения[884].

С.А. Дангулов, побывавший в Румынии чуть позже, во второй половине лета, следующим образом описывает свои неоднозначные впечатления: «Эта встреча вызвала живой интерес в разных кругах румынского общества. Одни утверждали, что миссия Тито… является миссией посредника между Румынией и Западом, при этом соответствующие шаги Тито стали тем более увереннее, что Румыния встала на югославский путь. Другие, наоборот, не отрицая того, что Тито выполняет роль посредника, утверждали, что это посредничество между Румынией и СССР». По наблюдению Дангулова, «улучшение отношений с Югославией, приветствовавшееся всем народом», вызывает теперь и настороженность у румынской общественности «по той простой причине, что оно совпало с ухудшением отношений с СССР. Трудно сказать, в какой мере эти подозрения основательны, но люди, не искушенные в политике, эти два явления связывают»[885]. Документальных подтверждений того, что Тито пытался выступать в роли посредника между Румынией и Западом, нами не найдено. Представляется, что его главной целью было все же сохранение стабильности в регионе и предотвращение дальнейшей радикализации позиций сторон. От Тито трудно было ожидать усилий, направленных на возвращение Румынии в положение послушного сателлита Москвы. Скорее, наоборот, в Белграде приветствовали ее стремление к самостоятельности, усматривая в этом влияние югославского опыта и возможность усиления международных позиций Бухареста.

Обращение Хрущёва к Тито с просьбой повлиять на румын было вполне естественным, поскольку именно к этому времени наметился определенный подъем в румынско-югославских отношениях[886], о чем знали в Москве. Стороны обменивались визитами, совместный проект строительства энергетического узла Джердап на Дунае стал для них не только прецедентом равноправного и взаимовыгодного сотрудничества, но и важнейшим фактором развития двусторонних экономических отношений[887]. Налаживалось экономическое и научно-техническое сотрудничество двух стран и в других сферах. Так, румынские специалисты оказывали техническое содействие в разведке и разработке нефтяных сооружений в югославской Воеводине[888].

Июньская встреча Хрущева и Тито в Ленинграде примерно совпала с новым нешуточным скандалом в советско-румынских отношениях, возникшим по незначительному поводу, но сильно раздутым румынской стороной прежде всего в пропагандистских целях. В научном издании МГУ была опубликована статья экономиста-географа Э.Б. Валева, в которой получил обоснование проект создания нижнедунайского экономического региона, куда вошли бы территории трех стран — Румынии, Болгарии и СССР. Целью предложенного проекта было более эффективное использование природных ресурсов низовья Дуная и создание на этой основе некоего территориально-производственного комплекса с учетом интересов всех трех стран[889]. Статья Валева, опубликованная в научном издании, рассчитанном на узкий круг специалистов, и преследовавшая сугубо научные цели, вызвала предельно резкую политическую реакцию в Бухаресте. В журнале Viață economică («Экономическая жизнь») 12 июня 1964 г. один из ведущих экономистов Румынии К. Муржеску расценил публикацию статьи как провокацию тех сил, которые стремились к нарушению суверенитета и ущемлению территориальной целостности Румынии путем создания неких наднациональных органов, пытающихся вмешиваться во внутренние дела страны вопреки румынским национальным интересам[890]. Интерпретация в статье Муржеску проекта Валева была некорректной и довольно демагогической. По собственному, более позднему, признанию Муржеску, полемизируя с советским ученым, он исходил не из научных, а прежде всего из патриотических побуждений, а главный пафос его выступления заключался в том, что нельзя позволять иностранным ученым при разработке своих далеких от реальности прожектов «перечеркивать своим карандашом карту нашей родины»[891].

Советская сторона с обеспокоенностью отреагировала на возникший скандал, поскольку в июле для обсуждения всех спорных вопросов двусторонних отношений в Москву должна была приехать румынская делегация во главе с премьер-министром И.Г. Маурером, куда входил и влиятельный член политбюро, многолетний министр обороны, а позже вице-премьер Э. Боднэраш. Для того, чтобы создать более благоприятную атмосферу предстоящей встречи, газета «Известия» в канун приезда делегации, 3 июля, не упоминая статью Валева, выступила с критикой некоторых абстрактно-схоластических концепций советских ученых, не учитывающих всего комплекса проблем, с которыми приходится сталкиваться при выработке планов экономической интеграции стран-членов СЭВ[892]. «План Валева» надолго отложился в памяти румынских лидеров, склонных то и дело припоминать его как пример советских попыток осуществления надгосударственных проектов без учета мнения своих партнеров по СЭВ[893].

Другой скандал, в свою очередь воспринятый как политическая провокация уже не в Бухаресте, а в Москве, был связан с публикацией в конце 1964 г. 20-тысячным тиражом под эгидой Румынской академии и под редакцией историка академика А. Оцети антологии «К. Маркс. Записки о румынах». В приведенных в этой публикации выдержках из наследия Маркса содержалась резкая критика экспансионистской политики царской России на Балканах, что напрямую подводило читателя к мысли о несправедливости присоединения Бессарабии к Российской империи в 1812 г. Хотя эта публикация и не привела к открытой полемике с советской стороны, поскольку совпала с предпринятыми после отставки Хрущёва попытками улучшить двусторонние отношения, она предвосхитила советско-румынские «войны исторической памяти», которые развернулись десятилетием позже, в 1970-е годы[894].

Вышеупомянутые июльские беседы делегаций двух стран, в ходе которых сторонами были высказаны многочисленные претензии друг другу и более четко обозначены по всем пунктам позиции, разделяющие руководства КПСС и РРП, не стали прорывом в развитии двусторонних отношений, оставив открытыми и нерешенными практически все спорные вопросы. 23 августа 1964 г. советская правительственно-партийная делегация во главе с членом Президиума ЦК КПСС председателем Президиума Верховного совета СССР A.I4. Микояном находилась в Бухаресте на торжествах по случаю 20-летия разрыва Румынии с нацистской Германией. Мэтр партийной дипломатии, имевший за плечами огромный опыт непростых переговоров и урегулирования спорных проблем в отношениях с партнерами по восточному блоку и мировому коммунистическому движению, Микоян избрал в ходе своего пребывания в Румынии предельно доброжелательную тактику в общении с ее лидерами. Как бы то ни было, вся программа празднеств была построена таким образом, чтобы минимизировать любые упоминания о роли Красной армии в освобождении Румынии от нацизма. По свидетельству С. Дангулова, находившегося в те недели в Румынии, атмосферу нагнетали и аппаратчики-пропагандисты, подчеркнуто демонстрируя пренебрежение советским опытом и отрицая позитивное значение советской помощи. Вопреки фактам всячески подчеркивалось, что превращение Румынии в индустриально развитое государство с самого начала осуществлялось только собственными силами, а если помощь со стороны СССР и других соцстран и предоставлялась, то отнюдь не на льготных условиях[895].

Неожиданная отставка Н.С. Хрущёва в октябре 1964 г. была воспринята румынской коммунистической элитой с определенным удовлетворением, которое, однако, не афишировалось. Румынские лидеры в контактах с представителями КПСС и советскими дипломатами давали понять, что речь идет о сугубо внутреннем деле КПСС, которое никак не может повлиять на линию РРП в отношениях с Москвой и — шире — в мировом коммунистическом движении[896]. В Югославии снятие Хрущёва вызвало беспокойство: там в условиях дефицита информации о событиях, произошедших на октябрьском пленуме ЦК КПСС, опасались, что новое советское руководство вернется к консервативному (неосталинистскому) курсу во внешней политике и может реанимировать (например, в качестве жеста, направленного на попытку примирения с Китаем) кампанию критики югославского «ревизионизма»[897]. Что касается реакции Кремля, то советские функционеры в это время были больше озабочены острой негативной публичной реакцией на смещение Хрущёва венгерского лидера Я. Кадара[898].

Обновленное руководство СССР очень скоро столкнулось с новыми проблемами в своих попытках согласовать общие позиции с румынской стороной. 19–20 января 1965 г. на заседании ПКК ОВД при обсуждении американских планов создания многосторонних ядерных сил НАТО, открывавших доступ ФРГ к ядерному оружию, румынская делегация во главе с Г. Георгиу-Дежем выступила с требованием корректировки текста коммюнике, исходя из своей концепции о необходимости гарантий для безопасности неядерных стран[899].

Особая позиция Румыния не позволила странам советского блока выступить с единой, консолидированной платформой по вопросу ядерного нераспространения в 1965 г. на XX сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Более того, Бухарест иначе, чем другие союзники СССР, отреагировал на испытание Китаем ядерного оружия в октябре 1964 г. и, соответственно, на вхождение КНР в «клуб» ядерных держав. Румынское руководство увидело в реализации китайской ядерной программы достижение «атомного равновесия» между социалистическим и капиталистическим миром. Тогда же, в январе 1965 г. на заседании ПКК в Варшаве Деж заявил: «При такой международной обстановке недавно произведенный Китайской Народной Республикой атомный взрыв является новым благоприятным для социалистического лагеря фактором в мировом соотношении сил и важным козырем, укрепляющим позицию отстаивания интересов социалистических государств в любых международных переговорах о запрещении применения атомного оружия и его уничтожения, о всеобщем и полном разоружении»[900].

Варшавское январское заседание стало последним международным форумом с участием Г. Георгиу-Дежа, в то время тяжело больного. 19 марта он скончался от рака легких. На его похоронах присутствовал А.И. Микоян, приложивший немало дипломатических усилий для того, чтобы одновременно с признанием больших заслуг Дежа перед РРП и мировым коммунистическим движением заверить его преемников в том, что с советской стороны будет сделано все возможное для того, чтобы советско-румынские отношения получили в будущем максимально полное развитие. Первым секретарем ЦК РРП был избран деятель более молодой генерации, 47-летний Н. Чаушеску.

После отставки Хрущёва и кончины Георгиу-Дежа советско-румынские отношения со сменой первых лиц обоих государств неизбежно должны были вступить в новый этап, однако открытым оставался вопрос о том, насколько успешно удастся урегулировать спорные вопросы и станет ли вообще стремление к их разрешению приоритетной задачей в политике обеих сторон. Обновленное, брежневское руководство СССР, преувеличивая роль субъективного фактора в ухудшении советско-румынских отношений, надеялось, что теперь удастся возобновить диалог «с чистого листа», убрать возникшие наслоения. Обнадежила в этом плане и линия, выдержанная зампредом Совмина PHP Э. Боднэрашем, главой румынской делегации на торжествах в мае 1965 г. в Москве в связи с 20-летием победы над нацистской Германией[901]. В ходе беседы с М.А. Сусловым и Ю.В. Андроповым Боднэраш, говоря об истоках советско-румынских трений, большой акцент делал на грубости Хрущёва и при этом всячески подчеркивал, что разногласия двух братских партий — не более чем «семейный спор», где нечего искать для себя западным политикам, которым никогда не удастся поссорить две страны, строящие социализм. Он отмежевался также от неправильных или спорных позиций китайской компартии по ряду принципиальных вопросов, призвав при этом своих советских собеседников к большей выдержке и терпению[902].

19–24 июля 1965 г. в Бухаресте состоялся IX съезд РРП. О том, сколь серьезное значение в Кремле придавалось в это время румынскому направлению во внешней политике, свидетельствует тот факт, что делегацию КПСС на съезде возглавил лично новый глава партии Л.И. Брежнев. В то время истоки конфликтов он в значительной степени сводил к неприемлемому поведению своего предшественника, к его неспособности выстраивать отношения с румынской стороной, действуя «мягкой силой» и убеждением и добиваясь именно таким путем нужных решений. Не случайны констатация Брежнева («Я знаю, что у вас есть много причин чувствовать себя оскорбленными»), как и выраженное им намерение «сделать все, чтобы постепенно ликвидировать то, что было накоплено и что омрачает наши отношения»[903]. Его собеседник подчеркнул встречное желание румынской стороны избавиться от всего, что мешает дружественным отношениям между двумя странами, попросив, в свою очередь, не раздражаться, «если мы будем говорить, когда мы не согласны с Вами»[904].

Однако надежда советского руководства на успешную «перезагрузку» отношений и возвращение к доконфликтной ситуации оказалась иллюзорной, поскольку в Москве недооценили глубину объективных противоречий между СССР и Румынией, не было принято во внимание естественное стремление не только элиты, но и — в более широком плане — румынского общества к расширению суверенитета страны. Так что списать все издержки на волюнтаризм и грубость Хрущёва не удалось, тем более что новый румынский лидер, довольно молодой и амбициозный Н. Чаушеску с самого начала в целях повышения своей популярности внутри страны (как и веса Румынии на международной арене) с еще большей последовательностью, чем предшественник, пытался проводить в отношениях с СССР независимую линию, ссылаясь на национальные интересы, как он их понимал.

В начале сентября 1965 г. Чаушеску был с помпой встречен в Москве во главе румынской партийно-правительственной делегации. Однако настроения советских лидеров заметно омрачились, когда в ходе официальных бесед советской стороне было предложено полностью вернуть социалистической Румынии золотые запасы королевской Румынии, удержанные большевиками после того, как та аннексировала в 1918 г. Бессарабию. Это вызвало в Кремле эффект разорвавшейся бомбы: Брежнев и его окружение не были в курсе проблемы. Срочно представленная информация вызвала у советских руководителей сильное возмущение, поскольку при обсуждении этого деликатного вопроса румынская сторона проигнорировала не только масштабную послевоенную помощь СССР по подъему экономики страны, но и доказанные факты разрушений, повального вывоза оборудования и промышленной продукции и мародерства, чинившиеся армией маршала Антонеску на оккупированных советских территориях в годы Второй мировой войны[905]. В свою очередь, на переговорах с советской стороны были высказаны претензии в связи с публикацией в Румынии исторических трудов, делающих акцент только на негативных сторонах в истории российско-румынских и советско-румынских отношений.

На сентябрьской встрече произошел обмен мнениями по самому широкому кругу вопросов. С советской стороны было заявлено, что отдельные нерешенные проблемы не должны создавать препятствий для нормального и всестороннего развития межгосударственных отношений (в том числе экономических, культурных и т. д. связей), их следует отложить для последующего совместного обсуждения и решения на основе предварительной глубокой проработки. Румынская сторона против этого не возражала. Как явствует из отчета Чаушеску на заседании политисполкома ЦК румынской компартии по возвращении на родину, он с удовлетворением воспринял итоги визита. Согласно его оценке, советские товарищи поняли, что нормальные отношения «могут развиваться только на основе равенства, а не подчинения»[906].

На международной арене Румыния с 1965 г. с еще большей последовательностью проводила свою особую линию, расходившуюся с генеральной линией ОВД, что проявилось на сессиях Генассамблеи ООН и заседаниях Комитета 18-ти по разоружению. По сути, в ней делался все больший упор на внеблоковые принципы сотрудничества, и прежде всего в Европе. В конкретном плане речь шла прежде всего о принятии мер по разоружению, способных гарантировать безопасность неядерным государствам. Для того, чтобы выработать общую позицию стран ОВД, советской стороне пришлось пойти на компромисс и выразить готовность включить в проект договора о нераспространении ядерного оружия статью о запрещении его применения против неядерных государств-участников договора[907]. Вопрос о нераспространении ядерного оружия румынская дипломатия всё более тесно увязывала с общими проблемами европейской безопасности, инициировав в декабре 1965 г. предложение «Мероприятия на региональном уровне с целью улучшения добрососедских отношений между европейскими государствами, имеющими различные социальные и политические системы». Оно было выдвинуто от имени девяти государств, как от относящихся к обоим блокам, так и от нейтральных. Выступая за активизацию внутриевропейского сотрудничества в условиях разделения Европы на военно-политические блоки, Румыния расширяла контакты на этом поле не только с малыми странами Западной и Северной Европы, но и с неприсоединившейся Югославией, всецело поддержавшей вышеупомянутую инициативу[908]. В середине 1960-х годов неуклонно расширяются экономические и торговые связи Румынии с западными странами, включая Францию и Западную Германию[909], предвосхитив принятие мер по установлению в начале 1967 г. дипломатических отношений с ФРГ, о чем речь пойдет ниже.

В условиях усиления многовекторности внешней политики предпринимается и корректировка военной доктрины страны[910]. На заседаниях ПКК и совещаниях армейского командного состава ОВД представители Румынии, ссылаясь на необходимость обеспечения равноправия и соблюдения национально-государственных интересов каждой из стран-членов блока, выступали против централизации механизмов принятия решений, за более активное приобщение генералитета стран-союзниц к разработке общих военно-стратегических планов блока и большую самостоятельность национальных армий, их подчинение только собственному командованию, а не надгосударственным органам[911]. Особенно последовательно румыны выступали против принятия Устава ПКК, определяющего круг его полномочий, и реорганизации на новых, более централизованных основах штабных структур объединенных войск ОВД. На совещании руководителей стран блока 4–6 июля 1966 г. в Бухаресте они фактически парализовали обсуждение вопроса об организационной реформе ОВД, решение которого было в результате отложено[912]. Можно предполагать, что румынским лидерам придавал дополнительную решимость для внутриблоковой фронды французский прецедент — решение генерала де Голля о выходе Франции из военной структуры НАТО, осуществленное именно в 1966 г.

В политической сфере румыны, как и прежде, ориентировались на пример Югославии. По многим международным вопросам (европейская безопасность; взаимоотношения с СССР и странами социалистического лагеря; сотрудничество с США и западноевропейскими государствами) их позиции к этому времени совпадали или были близки. Основным источником разногласий оставался по-прежнему вопрос об отношениях с Китаем — руководство румынской компартии и после 1964 г. в целях укрепления позиций страны на международной арене продолжало, используя прежнюю тактику, играть на противоречиях между СССР и КНР, дистанцируясь от участия на стороне КПСС в полемике с КПК. Внешнеполитические принципы, изложенные в апрельской Декларации 1964 г., оставались в силе, Бухарест стремился к достижению большей независимости от СССР, максимальному обеспечению невмешательства во внутренние дела СРР посредством надгосударственных структур СЭВ и ОВД и к равноправному сотрудничеству с Москвой. В силу этого румынская коммунистическая элита и после смены руководства, как в Москве, так и в Бухаресте, продолжала ориентироваться со все большей последовательностью на СФРЮ[913], которой удавалось лавировать между Западом и Востоком и играть на международной арене роль, заметно превосходившую ее достаточно скромный экономический и военный потенциал[914]. Проводя независимую внешнюю политику, Белграду удавалось развивать экономическое сотрудничество и получать кредиты от обеих сверхдержав[915]. При всей многовекторности внешней политики Югославии особый вес ей придавал статус одного из лидеров Движения неприсоединения.

Переняв некоторые элементы югославского внешнеполитического курса, румынский лидер Николае Чаушеску предпринял попытку закрепить за Румынией репутацию страны, поддерживающей нормальные дипломатические отношения со всеми государствами, вне зависимости от их политической ориентации и принадлежности к блокам, и развивающей многосторонние экономические связи. Тем самым он стремился добиться большей независимости во внешней политике, увеличить значимость своих дипломатических инициатив (как на региональном, балканском уровне, так и в сфере разоружения и европейской безопасности) и более эффективно с точки зрения национально-государственных интересов Румынии использовать выгоды международного политического и экономического сотрудничества[916]. В Югославии одобрительно относились к подобным планам. Выступление двух стран на международной арене с единых или близких позиций, особенно в отношениях с СССР, а затем и в вопросах европейской безопасности, повышало их возможности (особенно Румынии как члена ОВД) противостоять политическому давлению со стороны Москвы, которая после октября 1964 г. декларативно отмежевалась от некоторых методов Хрущёва, вызывавших раздражение восточноевропейских элит. Белград и Бухарест, однако, учитывали, что советское руководство по-прежнему считало своей важнейшей задачей укрепление единства советского блока и сохранение своего решающего влияния в международном коммунистическом движении перед лицом новых вызовов, прежде всего китайского.

Для руководства СФРЮ развитие сотрудничества с Румынией имело как чисто практическое, так и идеологическое значение, что проявилось именно к середине 1960-х годов. Следует иметь в виду, что, начиная с середины 1950-х годов, по мере «пробуждения» Азии, а затем и Африки, югославская дипломатия придавала всё большее значение отношениям со странами «третьего мира». В итоге ближайшими друзьями и партнерами по Движению неприсоединения становятся географически удаленные от Югославии Египет и, отчасти, Индия. Сотрудничеству с соседними странами уделялось значительно меньше внимания. Особенно это касалось социалистических государств, диалог с которыми постоянно осложняли то неурегулированные национально-территориальные споры (с Болгарией и Албанией), то положение национальных меньшинств, то венгерский кризис 1956 г., то подключение всех стран советского блока (включая Румынию) к новой кампании критики югославского «ревизионизма». Правда, в случае именно с Румынией Югославии довольно быстро удалось освободить двусторонние отношения от груза основных нерешенных проблем, что позитивно сказалось на развитии экономических связей.

Однако к середине 1960-х годов Движение неприсоединения вступило в полосу первого кризиса и уже не могло быть серьезной точкой опоры для югославской внешней политики, а смена в 1963–1964 гг. лиц, стоявших во главе сверхдержав, оставляла открытым вопрос о перспективах отношений с ними. Все это создало предпосылки для активизации европейского вектора в югославской внешней политике[917]. Изменения, происходившие в это время в Европе (некоторое ослабление напряженности в межблоковых отношениях, выход Франции из военной структуры НАТО и ее новая военная доктрина, попытки СРР проводить более независимый курс, растущая заинтересованность СФРЮ в развитии экономического, торгового сотрудничества с европейскими странами), предопределили обращение Югославии к более активной европейской политике. И здесь Белград и Бухарест являлись попутчиками, поскольку их принципиальные позиции по ряду вопросов совпадали. Так, обе стороны выступали за национальный суверенитет и взаимовыгодное сотрудничество всех государств, вне зависимости от их общественно-политического устройства, дистанцировались от блоковых подходов к вопросам европейской безопасности и осуждали навязывание сверхдержавами своей воли малым и средним странам. Еще одной причиной, по которой в Белграде все охотнее шли на расширение сотрудничества с Бухарестом, было стремление югославской элиты к распространению своих политико-идеологических концепций в других социалистических странах в интересах повышения международного престижа СФРЮ, реального превращения Югославии в один из центров мирового коммунистического движения. Так называемая югославская модель коммунистического строительства, нередко называемая «титоизмом»[918], декларировавшая во внутренней политике рабочее самоуправление, а во внешней неприсоединение к военно-политическим блокам и выдвижение на первый план национально-государственных интересов, стабильно вызывала большой интерес у всех реформаторов социализма, в том числе у деятелей венгерской революции 1956 г. или, позже, участников Пражской весны 1968 г. Еще в марте 1964 г. аналитики американского Государственного департамента предсказывали: «Практически все государства Восточной Европы почти наверняка будут стремиться расширить свою автономию […]. Они были свидетелями успеха югославского, албанского и китайского коммунистических режимов в проведении полностью независимого курса»[919]. Таким образом, на волне политики десталинизации и возникновения разных концепций строительства социализма Румыния к середине 1960-х годов дальше других стран-союзниц СССР по ОВД продвинулась по пути освобождения от советского влияния. В румынских лидерах Г. Георгиу-Деже и, особенно, в Н. Чаушеску югославы видели руководителей, ставящих во главу угла национальные приоритеты, а значит своих потенциальных союзников.

1966 год, отразив резкую дипломатическую активизацию СРР и неизменно высокую активность югославской внешней политики, изобиловал югославско-румынскими встречами на разном уровне, обменами делегаций[920]. Особую интенсивность приобрела в 1966–1967 гг. координация усилий двух стран в вопросах безопасности и сотрудничества в Европе[921]. Основная идея, объединявшая Белград и Бухарест, заключалась в том, что эффективное решение проблемы безопасности на континенте возможно только на внеблоковой основе в условиях активного диалога (на уровне министерств иностранных дел, общения парламентариев, общественных организаций и т. д.) между разными странами, как нейтральными, так и относящимися к одному из блоков. Внешнеполитическая активность Югославии и Румынии на общеевропейском направлении стала фактором, подталкивавшим советскую дипломатию к выработке новых предложений с учетом в том числе румынских инициатив. 4–6 июля 1966 г. на состоявшемся в Бухаресте совещании стран-участниц ОВД (именно на нем были заторможены предложения о структурной реорганизации ОВД) была принята Декларация об укреплении мира и безопасности в Европе (известная также как Бухарестская декларация)[922], позитивно воспринятая в Белграде. В Бухаресте же декларация была расценена как успех румынской внешней политики, поскольку некоторые предложения, озвучивавшиеся руководством страны в качестве приоритетных (в том числе о ликвидации военных баз на иностранных территориях и о безъядерных зонах), нашли теперь открытую поддержку и союзников по блоку.

Важной вехой в процессе сближения двух соседних стран стал визит Тито в Румынию 18–22 апреля 1966 г.[923]. В итоговом коммюнике, воспринятом в мире как первый шаг на пути формирования румынско-югославского союза — некоего нового фактора в мировом коммунистическом движении[924], стороны подчеркнули, что основой их сотрудничества является уважение независимости и суверенитета любого государства. Следующий (на сей раз неформальный) приезд Тито в Румынию состоялся в начале декабря 1966 г., лидеры двух стран встретились в Тимишоаре, главном городе румынского Ваната. В ходе бесед звучала критика советского руководства, до сих пор «злоупотребляющего своей силой в отношениях с соцстранами» и пытающегося навязывать разным странам единые шаблоны и формы без должного учета национальной специфики. Как отмечалось, настоящий суверенитет предполагает, что отношения Румынии и Югославии как с СССР, так и между собой, не должны зависеть от их отношений с третьими странами. Здесь имелся в виду не только Советский Союз. Для Тито было важно убедиться в том, что румынское руководство не ставит свои отношения с СФРЮ в зависимость от диалога с КНР, ведь в советско-китайском споре Бухарест продолжал занимать равноудаленную позицию и дистанцировался от критики китайской политики. В ходе встреч югославских и румынских лидеров проявлялись определенные разногласия в оценке курса КПК, по мнению югославского руководства, «компрометирующего дело социализма в глазах мировой общественности». Вместе с тем, опасаясь, что китайский фактор повлияет на ненужное осложнение отношений не только с Советским Союзом, но и с Югославией, румынские лидеры просили премьера Госсовета КНР Чжоу Эньлая при посещении Бухареста в 1966 г. избегать как антисоветской, так и антиюгославской риторики в своих публичных выступлениях. Вообще попытки руководства Китая заставить Румынию отказаться от занятой равноудаленной позиции в пользу сближения с Пекином не увенчались успехом.

В ходе встреч югославская и румынская стороны дистанцировались от идеи проведения совещания европейских компартий по вопросам безопасности в Европе, увидев в ней стремление Москвы использовать встречу в целях навязывания всем партиям единой платформы для диалога с Западом по всем вопросам европейской политики, включая германский. Даже в беседах с представителями партий, не склонных отклоняться от «генеральной» (т. е. выработанной Москвой) линии, Чаушеску не скрывал своего настороженного отношения к совещаниям компартий, видя в них попытку возродить старые, коминтерновско-коминформовские формы давления на компартии, препятствовавшие их нормальной деятельности в своих странах и по этой причине отброшенные: «Никто не может претендовать на роль центра» в коммунистическом движении[925]. Совещание компартий по вопросам европейской безопасности состоялось в апреле 1967 г. в Карловых Варах, однако ни Союз коммунистов Югославии, ни румынская компартия не приняли в нем участия.

Собственное видение Бухарестом национально-государственных интересов страны проявилось в политике на западногерманском направлении, находившейся в тесной увязке со стремлением к налаживанию более активных торгово-экономических связей с ФРГ, как и с другими западноевропейскими странами. Во время встреч Чаушеску и Тито в 1966 г. не была достигнута общая позиция в оценке политики ФРГ и перспектив сближения с нею. Так, в ходе бесед югославский лидер подвергал резкой критике реваншистские устремления ФРГ[926] и обвинял западногерманское правительство в финансировании югославских политэмигрантов, устраивавших провокации и диверсии против представителей СФРЮ[927]. Чаушеску уклонялся от столь резких оценок и поэтому критика политики ФРГ не нашла отражения в общем коммюнике по итогам апрельской встречи. В это время официальный Бухарест уже готовился к дипломатическому прорыву на западногерманском направлении[928], который осуществился в конце января 1967 г. Румыния первой из европейских социалистических стран, включая нейтральную Югославию, установила дипломатические отношения с ФРГ[929], и это было первым знаком начавшегося пересмотра официальным Бонном своей внешнеполитической доктрины. Напомним, что в соответствии с так называемой доктриной Хальштейна (декабрь 1955 г.) только за боннским правительством признавалось право выступать от имени Германии на международной арене и только Советскому Союзу было позволено поддерживать дипломатические отношения не только с ФРГ[930], но и с ГДР, чей режим воспринимался в Бонне в качестве оккупационного[931].

Весть об установлении Румынией в январе 1967 г. дипломатических отношений с ФРГ была получена советским руководством в дни пребывания Тито в СССР с неофициальным визитом. Решение Бухареста пойти на этот шаг, не советуясь с Москвой и вопреки общей линии советского лагеря не форсировать сближение с Бонном, пока там не возобладает «новая восточная политика» (т. е. пока там официально не признают если не ГДР, то по крайней мере восточные границы будущей единой Германии по Одеру и Нейсе), вызвала негативную реакцию Брежнева и его окружения[932]. С острой критикой решения Румынии выступил 3 февраля официоз СЕПГ газета Neues Deutschland («Новая Германия»), острой была реакция в Польше (польское руководство во главе с В. Гомулкой считало неприемлемыми уступки восточного блока ФРГ, пока еще не склонной официально признавать существующие польско-германские границы). В то же время в Венгрии, где рассчитывали на активизацию торгово-экономических связей с ФРГ, были недовольны скорее тем, что румыны своей поспешностью могли сорвать или сильно отсрочить уже готовившийся (во всяком случае программировавшийся) общий прорыв советского блока на западногерманском направлении. Тито в ходе беседы с советскими лидерами 30 января также выразил несогласие с позицией Румынии относительно установления дипломатических отношений с ФРГ[933], подчеркнув: «Мы считаем “мирное” выступление правительства Кизингера политическим маневром, направленным на то, чтобы разъединить социалистические страны». При этом он призвал не рубить с плеча и «посмотреть, куда идет Германия»[934]. Очевидно, что югославский лидер, не желая вступать в Брежневым в спор по германскому вопросу, вместе с тем вполне допускал смягчение прежней позиции СФРЮ с учетом возможных подвижек в «восточной политике» Бонна. Показательно, что белградская пресса высоко оценила подписанное между ФРГ и Румынией соглашение, назвав его «шагом, способствовавшим нормализации отношений в Европе» и констатировав, что западные немцы тем самым «пробили брешь в своей до недавнего времени неприкосновенной “доктрине Хальштейна”»[935]. Заинтересованность в расширении экономического сотрудничества с Западной Германией, куда на заработки уезжало все больше граждан СФРЮ[936], брала свое, и через год, в январе 1968 г., Белград пошел по пути Бухареста, восстановив межгосударственные отношения с Бонном.

Налаживание полноценных отношений с ФРГ не означало пересмотра прежней стратегии, сближавшей Румынию и Югославию на основе признания ими необходимости взаимодействия малых и средних государств с разным общественным устройством. Обе стороны, как отмечалось выше, сочли нецелесообразным свое участие в европейской конференции компартий, где, по их мнению, доминировала повестка, плохо совместимая с их представлениями о гарантиях европейской безопасности. Активное сотрудничество Бухареста и Белграда, по представлениям обеих сторон, позволяло им эффективнее влиять на общеевропейскую политику, обеспечивая собственные национально-государственные интересы.

Сближение и общность позиций Югославии и Румынии по вопросам взаимоотношений между социалистическими странами, сотрудничества с Западом и европейской безопасности не могли не вызывать обеспокоенности Кремля. Ведь речь шла об усилении полицентризма в мировом коммунистическом движении и создании некоей новой идеологической альтернативы КПСС, которая могла стать долговременной вследствие объективного стремления левых сил во многих странах мира ко все большей независимости от Москвы. Однако дальнейший ход событий, особенно в связи с Ближневосточным кризисом («Шестидневной войной») 1967 г., внес определенный раскол в единство двух партий-«еретиков».

Югославское руководство с первых дней конфликта заняло жесткую позицию. Уже 5 июня 1967 г. Тито выступил с заявлением, назвав Израиль «агрессором», «инструментом империалистической политики силы» и «единственным виновником войны в регионе», а также призвал ООН остановить насилие[937]. Таким образом, под огонь критики Белграда попали и Соединенные Штаты. Антиамериканская кампания в Югославии достигла такого размаха, что создавалось впечатление, что агрессию в отношении арабских государств совершили США, а не Израиль[938]. Такая резкая реакция объяснялась целым комплексом причин. Это и близкие отношения Белграда с арабскими странами, особенно с ОАР, ключевым союзником и партнером СФРЮ по Движению неприсоединения, и стремление защитить своих граждан, оказавшихся в эпицентре боевых действий (речь идет о югославском отряде в составе миротворческих сил ООН на Синайском полуострове, размещенном там после Суэцкого кризиса и насчитывавшем около 300 человек, а также о работниках строительных компаний в Египте). Существовали и более глобальные, стратегические задачи югославской внешней политики, связанные с преодолением сложной ситуации, в которой оказалась Югославия в середине 1960-х годов: необходимостью улучшения отношений с СССР и преодоления кризиса политики неприсоединения. Кроме того, следует принять во внимание, что расстановка сил и сферы влияния сверхдержав на Ближнем Востоке были определены не до конца. В СФРЮ опасались распространения противостояния на Средиземноморье и увеличения там американского военного присутствия[939].

В отличие от Югославии, в целом поддержавшей советские оценки «Шестидневной войны» и разорвавшей дипломатические отношения с Израилем[940], Румыния заняла особую, не однозначно проарабскую, а более компромиссную позицию: Бухарест отказался разорвать отношения с Израилем и дистанцировался от общей линии советского блока при обсуждении вопроса в ООН[941]. В силу разногласий по ближневосточному вопросу произошло временное охлаждение отношений двух сторон, в результате чего намечавшийся на осень 1967 г. визит Чаушеску в Югославию не состоялся.

Неформальная встреча лидеров двух государств и переговоры в перерывах между занятиями охотой состоялись 3–4 января 1968 г. в населенном пункте Билье близ г. Осиека (Хорватия). Резолюция Совета Безопасности ООН № 242 о ситуации на Ближнем Востоке, судя по всему, способствовала примирению позиции румын с другими социалистическими странами. В Бухаресте были согласны придерживаться ее пунктов. Чаушеску во время разговоров, посвященных ближневосточной проблематике, пытался выступать в роли посредника, «из первых рук» изложив югославам позицию Израиля и готовность его руководства «заплатить за мир», пойдя на серьезные уступки. Впрочем, он уклонился от ответа на вопрос, в чем будет конкретно выражаться эта «плата», отметив только, что израильская сторона стремится к переговорам. Также он намекнул, что израильтяне не будут предъявлять территориальных претензий, по крайней мере, значительных. При этом он указал, что в отношении Сектора Газа Израиль, отчасти, имеет право предъявить свои территориальные претензии[942]. Никакого реального продолжения все эти намеки и разговоры, судя по всему, не имели. Значительная часть переговоров была посвящена предстоящей в конце февраля – начале марта 1968 г. в Будапеште встрече представителей компартий, связанной с подготовкой нового большого совещания коммунистических и рабочих партий мира, состоявшегося в Москве в июне 1969 г. Югославская делегация туда приглашена не была. Оба руководителя согласились с тем, что на подобном совещании не может обсуждаться политика какой-то конкретной партии или страны. Очевидно, они опасались, что, помимо критики «левацкой» политической линии китайского руководства, осуждению могут подвергнуться и югославский (а также румынский) «уклон вправо». Чаушеску довольно долго рассуждал о целесообразности участия Румынии в будапештской встрече. В итоге он пришел к выводу, что ехать следует, чтобы добиваться отсрочки проведения большого совещания. Также он намекнул, что будет высказано требование пригласить на конференцию югославскую делегацию. На это югославы в один голос выразили сомнение в целесообразности своего участия: «Мы не можем согласиться с процедурой подготовки совещания, не можем согласиться с тем, что наперед говорится о создании некого международного органа сотрудничества, не можем согласиться с тем, что “Правда” упоминает о решениях 1957 и 1960 гг.», — заявил Тито[943].

Хотя Румыния, исходя из декларированной многовекторности своей внешней политики, и прилагала определенные усилия для поддержания контактов с арабским миром, ее мнимо-произральская (а на самом деле просто более компромиссная, возлагавшая часть ответственности за конфликт на арабские страны, поддержанные СССР) позиция вызывала острое недовольство в арабском мире. С этим связан инцидент, произошедший на консультативной встрече представителей компартий в Будапеште. Столкнувшись с острой критикой лидера сирийской компартии X. Багдаша, румынская делегация, которую возглавлял член политбюро П. Никулеску-Мизил, в знак протеста демонстративно покинула совещание.

Через несколько дней, 6–7 марта, в Софии, где обсуждался проект заявления ОВД по вопросу о нераспространении ядерного оружия, румынская делегация вновь заняла особую позицию, настаивая на внесении существенных поправок, приближающих проект к ее представлениям о необходимости выработки гарантий для неядерных государств, установления системы контроля, исключающей вмешательство во внутренние дела и т. д. Поскольку достичь консенсуса не удалось, итоговый документ встречи был опубликован от имени всех государств кроме Румынии без отсылки к ОВД и упоминания особой румынской позиции[944].

Нешуточный скандал разыгрался в конце марта 1968 г., когда при посещении Финляндии румынская делегация во главе с премьером И.Г. Маурером возложила венок на могилу маршала Маннергейма, памятуя о его заслугах на румынском фронте в бытность генералом российской царской армии в годы Первой мировой войны. В Москве восприняли этот независимый внешнеполитический жест крайне болезненно. Посол Румынии был вызван в МИД СССР, где первый заместитель министра В.В. Кузнецов официально выразил недоумение в связи с недружественным СССР актом[945].

С 27 мая по 1 июня Н. Чаушеску снова находился в Югославии, на сей раз с официальным визитом во главе партийно-государственной делегации. Первые два дня румынские гости пробыли в Белграде, а потом отправились на Бриони, где переговоры продолжились на вилле Тито. Речь на них шла и о будапештской консультативной встрече, и о беседе Тито с советскими лидерами во время его приезда в СССР 28–30 апреля 1968 г., но наибольшее внимание стороны уделили ситуации в Чехословакии и позиции СССР. Так, Чаушеску подчеркнул, что «в основе тех вопросов, которые сейчас поднимаются не только в Чехословакии, но и в Китае, и в других странах, лежат проблемы нахождения путей дальнейшего и более эффективного развития». Стороны согласились, что перемены в Чехословакии — исключительно внутреннее дело чехословаков, а Чаушеску даже пошел дальше, заметив, что позитивно оценивает происходящее там[946]. Стороны заняли близкие позиции в отношении процессов, происходивших в Чехословакии[947], но не в плане поддержки развернувшихся там экономических реформ и далеко идущей либерализации общественной жизни (это вызывало настороженность как в Белграде, так и в Бухаресте), а в расчете на проведение Чехословакией более независимой внешней политики и, соответственно, на приобретение в ее лице потенциального союзника в отстаивании общими усилиями национальных приоритетов вопреки московскому диктату. Это способствовало дальнейшему румынско-югославскому сближению.

Румынская точка зрения закономерно вытекала из апрельской Декларации 1964 г., ставившей во главу угла требования национального суверенитета. Лидеры румынской компартии, и в этом вопросе с самого начала отклонявшиеся от общей линии советского блока, не приглашались на созывавшиеся начиная с 23 марта 1968 г. (первое прошло в ГДР, в Дрездене) заседания руководителей европейских социалистических стран-участниц ОВД, на которых обсуждалось положение в Чехословакии. Таким образом, румыны были отстранены от обсуждения путей решения «чехословацкой проблемы», остро беспокоившей официальную Москву. Особые опасения вызывали возможная индоктринация как советской, так и восточноевропейской интеллигенции исходившими из Праги еретическими идеями отмены цензуры, плюрализации идейно-политической жизни, активизация снизу общественных движений, выражающих широкий спектр интересов и взглядов общества[948]. Сам факт изоляции «румынских товарищей», по сути, явился со стороны Москвы молчаливым признанием особого положения Румынии как ненадежного члена восточного блока, чье присутствие в нем в силу проводимой ею политики становилось все более формальным и отягощающим решение ключевых проблем.

О принятом 18 августа окончательном решении осуществить масштабную военную акцию в Чехословакии руководство Румынии было предупреждено за считанные часы до ее начала по весьма сомнительным, учитывая важность момента, каналам: в 3 часа ночи 21 августа курьер советского посольства привез пакет с информацией в здание ЦК. Реакция была молниеносной. Уже в 6.30 было созвано экстренное заседание Исполкома ЦК румынской компартии, за ним последовало более широкое совещание с участием членов ЦК, госсовета и правительства страны. В обнародованном от имени партии и правительства и опубликованном затем в прессе заявлении ввод войск в Чехословакию был назван «тяжким нарушением национального суверенитета братского свободного и независимого государства, принципов, на которых основываются взаимоотношения между социалистическими государствами, и норм международного права». Эта позиция была сразу доведена и до сведения советского посла А.В. Басова, приглашенного в здание ЦК. После полудня 21 августа (прошло не более 10 часов после того, как ввод армий ряда стран ОВД в Чехословакию стал реальностью) Чаушеску выступил с речью с балкона правительственного здания на многотысячном митинге в центре Бухареста. «Путь решения проблем, на который вступило руководство пяти стран, — заявил он, — это путь авантюр, и нет уверенности в том, что этого не может случиться с другими странами, прежде всего с Румынией»[949]. Партийный лидер выразил от имени руководства страны готовность принять все надлежащие меры для вооруженного отпора внешней интервенции в случае, если таковая будет предпринята против Румынии. Это был уникальный в истории страны момент единения народа и коммунистической власти. Достаточно сказать, что ряд интеллектуалов, никогда не скрывавших своих антикоммунистических убеждений, включая уроженца Бессарабии, впоследствии виднейшего диссидента Паула Гому, подали в тот день заявления о приеме в компартию. (Конфликт между властью и интеллигенцией при Чаушеску обозначился, а потом и до предела обострился позже, уже в 1970-е – 1980-е годы).

Поскольку вызванные на экстренное заседание руководители румынских спецслужб не исключали, что готовится нападение и на Румынию[950], уже 21 августа по линии министерства обороны издаются приказы о приведении войск в повышенную боеготовность[951]. Вскоре начинаются формирование отрядов национальной гвардии и возведение усиленными темпами оборонительных сооружений на местах пересечения советско-румынской границы автомобильными и железными дорогами[952]. Заявив на массовом митинге в центре столицы, а на следующий день и в печати, о готовности к вооруженному отпору интервенции, руководство Румынии рассчитывало на явную незаинтересованность Москвы в возникновении военного конфликта между странами-союзницами по ОВД. Если в ходе вторжения в Чехословакию войска от имени президента страны Л. Свободы и руководства министерства обороны получили приказы не оказывать сопротивления многократно превосходящей военной силе, то применительно к Румынии после выступления Чаушеску с призывом к народному сопротивлению избежать развития событий по более жесткому сценарию было едва ли возможно. Важно учитывать также, что «ненадежные» ставленники Москвы, получившие образование в советских военных академиях и сохранявшие связи с советским генералитетом, были в 1960-е годы полностью вытеснены из румынской военной элиты.

Более развернутое изложение официальной румынской позиции содержалось в принятой на следующий день, 22 августа, на чрезвычайной сессии Великого Национального собрания Декларации о базовых принципах румынской внешней политики. В ней было вновь осуждено попрание суверенитета социалистической Чехословакии, совершенное вопреки воле ее граждан, выражена готовность дать отпор любой агрессии. Одновременно была подчеркнута строгая приверженность Румынии не только делу европейской безопасности, но и своим обязательствам по Варшавскому договору, отмечена важность все более тесного экономического сотрудничества социалистических стран в рамках СЭВ. Реагируя на неоднократно звучавшую ранее из Москвы критику антисоветских устремлений в румынской внешней политике, официальный Бухарест в своей парламентской декларации от 22 августа не обошел стороной и темы советско-румынских отношений, высказавшись за их поступательное всестороннее развитие в интересах дружбы и взаимного доверия народов соседних государств. Вместе с тем в Декларации было особо сказано о том, что вопрос о пребывании на территории страны иностранных войск может быть решен исключительно на основании постановления парламента как высшего органа государственной власти. Тем самым было косвенно указано на правовую неприемлемость обоснования ввода войск в суверенную страну, содержавшегося в заявлении ТАСС от 21 августа 1968 г., согласно которому к СССР и другим союзным государствам обратился с просьбой «об оказании неотложной помощи, включая помощь вооруженными силами», не какой-либо официальный властный орган, а лишь ряд «партийных и государственных деятелей ЧССР». (Новое альтернативное правительство по венгерскому сценарию 1956 г. так и не было в Чехословакии создано ввиду того, что сторонники интервенции не составляли большинство в руководстве партии и не смогли заручиться полной поддержкой президента Л. Свободы). Прибывший в Нью-Йорк для участия в работе чрезвычайной сессии ООН министр иностранных дел Румынии К. Мэнеску представил принятый парламентом документ в ООН[953]. Не желая сжигать мосты в отношениях с союзниками, румынская сторона в соответствии с полученными из Бухареста директивами уклонялась от резкой критики политики СССР и ОВД и не присоединилась к резолюциям, осуждавшим военное вмешательство в Чехословакии. Сверхзадачей всей риторики представителей Румынии в ООН было стремление обезопасить страну от аналогичной угрозы военного вторжения, при этом акцентировались международно-правовые критерии вступления армий других стран на территорию суверенного государства. Вместе с тем Мэнеску безвыездно находился в Нью-Йорке до начала сентября, пока в Бухаресте существовали определенные опасения военной интервенции в отношении Румынии.

23 августа Румыния отмечала свой национальный праздник — 24-ю годовщину разрыва с нацистской Германией и перехода в стан антигитлеровской коалиции. В свете только что состоявшейся интервенции в Чехословакии и отчетливо обозначившегося конфликта в отношениях Бухареста с Москвой и другими союзниками по ОВД западные страны по случаю национального праздника выразили поддержку независимой внешней политике Румынии. Один из супертяжеловесов европейской политики 78-летний генерал де Голль, который еще в мае 1968 г. (в недели массовых студенческих волнений в своей стране!) нашел время посетить Румынию, выразив солидарность с ее внешней политикой, 23 августа собственной персоной приехал на прием в румынское посольство в Париже приободрить в непростой момент представителей страны, известной как традиционный оплот французского культурного, а до некоторой степени и политического влияния на востоке Европы. Французский лидер, выведший свою страну в 1966 г. из военной структуры НАТО с сохранением ее членства в политических органах этого договора, считал аналогичную модель отношений применимой и для Румынии как члена ОВД, соответствующей ее (а опосредованно и французским) государственным интересам.

О безоговорочной поддержке принципиальной румынской позиции перед лицом великодержавного советского диктата было заявлено и в Пекине. Второй по влиянию человек китайского руководства Чжоу Эньлай, посетив 23 августа посольство Румынии, публично осудил интервенцию в Чехословакии как «варварскую агрессию» и «ничем не прикрытую измену марксизму-ленинизму» в пользу великодержавного шовинизма[954]. Более того, на случай военного конфликта с СССР румынам была обещана поставка китайского вооружения.

В момент интервенции несколько членов действующего правительства ЧССР, включая вице-премьера О. Шика, курировавшего экономические реформы, и министра иностранных дел И. Гаека, находились на отдыхе в Югославии, где заявили, что будут выполнять свои функции и «за пределами чехословацкой территории». Это вызвало серьезную озабоченность в Москве, где осознали, насколько серьезные проблемы для консолидации интервенционистских сил может создать перспектива формирования правительства в эмиграции с участием членов свергнутого законного правительства[955].

23 августа в сообщении ТАСС, опубликованном в центральных советских газетах, в связи с высказываниями Шика и Гаека было заявлено, что «все, кому дорого дело социализма в Чехословакии, отбросят прочь претензии обанкротившихся политиканов и тех, кто стоит за их спиной, выступать от имени ЧССР». Между тем, если И. Гаек уже 22 августа отбыл в Нью-Йорк для заявления протеста с трибуны чрезвычайной сессии Совбеза ООН, то О. Шик 23 августа посетил Бухарест, где принял участие в качестве легитимного представителя правительства ЧССР в официальном приеме по случаю национального праздника. Реальной целью его поездки стало стремление антиинтервенционистских сил в чехословацком руководстве прозондировать почву относительно готовности не только титовской Югославии, но и Румынии выступить на международной арене с последовательным осуждением незаконных действий, направленных на смену власти в Чехословакии. В связи с активностью ряда чехословацких политиков в социалистических странах, чьи руководства не приняли интервенции, в сообщении ТАСС, опубликованном в «Правде» 25 августа, обращалось внимание на то, что к развязанному вокруг Чехословакии «империалистическому хору» присоединились руководители Югославии и Румынии, которые оказывают активную помощь чехословацким антисоциалистическим силам. «Именно в Белграде и Бухаресте плетут свои интриги политические авантюристы из Праги, оказавшиеся в эти дни за пределами Чехословакии».

Пребывая все эти дни в ожидании возможного вторжения[956], 24 августа Чаушеску отбыл в Югославию, где в городе Вршац вблизи румынской границы состоялась его встреча с Тито. Публично не поддержав военной акции ОВД в отношении Чехословакии, опытнейший югославский лидер вместе с тем призвал Чаушеску к сдержанности. Стороны сошлись в том, что любого рода поддержка формирования чехословацкого правительства в эмиграции еще более осложнит отношения с Москвой, сделает их непредсказуемыми, а потому совершенно неприемлема. С другой стороны, Тито, несколько раз уйдя от ответа на прямой вопрос Боднэраша и Чаушеску о возможности оказания Югославией военной помощи Румынии в случае ее вооруженного конфликта с Москвой, дал понять, что этого не произойдет, поскольку это было бы равносильно вступлению в войну с СССР. Более того, Тито отметил: «Нельзя допустить, чтобы ваше тяжелое вооружение попало им в руки. Будет лучше, если вы его в таком случае передадите нам. Также важно, чтобы вы не сражались на нашей территории, чтобы не дать повода к нападению. С тяжелым вооружением вы не сможете подняться в горы. Было бы лучше в таких условиях передать его нам». И продолжил: «В критической ситуации лучшим выходом стала бы переброска этого оружия на югославскую сторону границы. Я думаю, вы не станете его сбрасывать в Дунай? Это оружие, если оно будет размещено на югославской территории, останется румынским». Слова югославского лидера можно трактовать как намек на то, что он прикажет разоружить румынские войска, если они вдруг отступят на югославскую территорию, что выглядело как предупреждение умудренного опытом мэтра менее искушенному политику[957].

Между тем, ни на один день не прекращались и контакты представителей румынского руководства с советской дипломатией, которым итоги встречи с Тито дали новый стимул. По возвращении из Югославии Чаушеску пригласил к себе советского посла А.В. Басова. Встреча состоялась 25 августа в 9 утра. В ходе беседы с румынской стороны было выражено недоумение в связи с сомнениями Москвы в способности опытных чехословацких коммунистов без внешнего военного вмешательства решать стоящие перед страной проблемы, равно как и в связи с недоверием к Румынии, никогда не ставившей под вопрос дружественные отношения с СССР и всегда сохранявшей верность своим союзническим обязательствам[958]. Принимая довольно миролюбиво и сдержанно настроенного Басова (такова, очевидно, была инструкция, полученная послом из Москвы), Чаушеску фактически дал ответ на датированное 24 августа письмо Политбюро ЦК КПСС в адрес Исполкома ЦК Румынской компартии, в котором «решительно отклонялось извращение принципиальной позиции Советского Союза и других социалистических стран» в связи с событиями в Чехословакии, осуждалась «нездоровая шумиха», поднятая в этой связи в Румынии. В письме также была выражена надежда на то, что в интересах недопущения «ухудшения советско-румынских отношений, ослабления дружбы социалистической Румынии с другими социалистическими странами» с румынской стороны «будут сделаны выводы, действительно отвечающие сложившейся обстановке», и что им будут соответствовать практически предпринимаемые румынским правительством шаги[959].

Определенные шаги официальным Бухарестом действительно были предприняты. Прежде всего к концу августа резко снизился градус в критике СССР в румынской прессе. Очевидно, сказалось не только стремление к восстановлению диалога с Москвой, проявившееся и в поддержании постоянных контактов с советским посольством, но и развитие событий вокруг Чехословакии. Поскольку планы приведения к власти в этой стране нового правительства провалились, организаторам интервенции пришлось выпускать на свободу задержанных в ночь на 21 августа и доставленных в Москву под конвоем А. Дубчека и ряд членов его команды и сажать их за стол переговоров. По итогам советско-чехословацких переговоров, состоявшихся 23–26 августа в Москве, было подписано и 28 августа стало достоянием всей мировой общественности коммюнике, свидетельствовавшее о готовности официальной чехословацкой стороны пойти на компромисс в вопросе о пребывании на территории страны иностранных войск и предпринять некоторые меры в соответствии с советскими представлениями о путях нормализации. 27 августа постоянное представительство ЧССР при ООН обратилось к председателю Совбеза ООН с просьбой исключить из повестки дня вопрос о положении в Чехословакии в связи с достижением советско-чехословацкого соглашения по ряду принципиальных вопросов.

Достижение предварительного советско-чехословацкого соглашения не сняло напряженность вокруг Румынии, ибо румынская и западная разведка продолжала и в конце августа получать данные о передвижениях войск стран-союзниц по ОВД вблизи румынской границы — политика силового давления в отношении ненадежного члена блока продолжалась[960]. Этот вопрос поднимался в ходе бесед посла СССР в США А.Ф. Добрынина с госсекретарем США Д. Раском[961], а 30 августа президент Л. Джонсон, выступая в рамках предвыборной кампании демократической партии в Сан-Антонио (Техас), открыто призвал Москву воздержаться от новых силовых действий в Восточной Европе, которые могут возыметь серьезные последствия для международных отношений. Ответом на это явилось официальное заверение Добрыниным 31 августа госдепартамента США в отсутствии советских намерений предпринять силовую акцию против Румынии[962].

В целом негативное отношение к августовской военной акции в западноевропейских коммунистических кругах (особенно в наиболее сильных и самостоятельных французской и итальянской компартиях)[963] активизировало усилия Бухареста с тем, чтобы завоевать более решительную поддержку своей позиции в рамках мирового коммунистического движения. Решению этой задачи было призвано служить предложение о созыве совещания представителей компартий европейских стран по вопросу о положении в Чехословакии. Оно не получило поддержки в Москве, где, согласно письму ЦК КПСС в Бухарест от 3 сентября, «верный путь решения проблем, связанных с борьбой против антисоциалистических сил в Чехословакии», виделся «в оказании широкой поддержки» действующей власти «в организации отпора антисоциалистическим, контрреволюционным силам». В том же письме было отвергнуто и поступившее 26 августа с румынской стороны предложение о двусторонней встрече на высшем уровне, ибо, как отмечалось, «ее проведение требует иной атмосферы, нежели та, которая создана в настоящее время недружественными акциями руководства РКП в отношении Советского Союза и других социалистических стран»[964]. Однако в течение последующих двух месяцев взаимными усилиями происходит некоторый спад напряженности в советско-румынских отношениях, остававшихся тем не менее очень сложными и в последующие десятилетия.

Для румынского лидера Н. Чаушеску августовский кризис 1968 г. стал хорошим поводом продемонстрировать Западу независимость перед Москвой, и он использовал полученные вследствие проведения самостоятельной политики дивиденды в интересах укрепления режима личной власти. Своим решительным поведением в те дни Чаушеску заработал немалый политический капитал (и внутри страны, и вовне), которым мог потом пользоваться два десятилетия. Достаточно сказать, что из уважения к независимой внешней политике Румынии в августе 1969 г. Бухарест посетил новый президент США Р. Никсон. Но, в конечном счете, тактика имела временный успех. Испытанное в августе 1968 г. чувство эйфории в условиях очень широкой поддержки народом того, что делала коммунистическая власть, вскружило, очевидно, голову крайне тщеславному Чаушеску, уверило его в собственной непогрешимости, усилило проявления волюнтаризма и самодурства, достигшие к концу 1980-х годов в его замыслах и действиях редких высот (особенно в экономической политике) и принесшие румынскому народу огромные проблемы. В конце концов, это помешало румынскому лидеру адекватно оценивать ситуацию в совершенно иной политической атмосфере — через 21 год, в декабре 1989 г.: Чаушеску до последнего своего часа верил, что народ, как и в августе 1968 г., не поддержит «внешних происков», направленных на подрыв румынского государства, склонного идти своим путем к социализму.

Говоря о внешней политике коммунистической Румынии в 1960-е годы, следует отметить, что она переняла некоторые черты, традиционные для румынской дипломатии предшествующих эпох[965]. Лавирование на международной арене между различными центрами силы, активное использование межгосударственных и межблоковых противоречий — всё это в полной мере проявилось в румынской внешней политике после объединения Дунайских княжеств в 1859 г., но особенно во взаимоотношениях между противостоявшими друг другу сторонами в условиях Первой мировой войны. Настоящим мэтром такой политики был Ионел Брэтиану (1864–1927)[966], а ее итогом во многом благодаря его усилиям стала реализация проекта Великой Румынии в 1918–1920 гг.

В 1960-е годы определяется основной вектор развития отношений Румынии с Советским Союзом — от точного следования в фарватере внешней политики Москвы к открытому конфликту с ней в августе 1968 г. Начиная с 1962–1963 гг. официальный Бухарест, недовольный своим положением в системе экономических и оборонных связей восточного блока, совершает попытку резко сместить свои внешнеполитические приоритеты, решительно выступив против курса на углубление экономической интеграции стран СЭВ, создание в рамках блока каких-либо надгосударственных структур. Одновременно Румынская рабочая партия дистанцируется от участия на стороне КПСС в развернувшейся советско-китайской полемике, заняв равноудаленную позицию. Новая линия нашла отражение в программном документе РРП — апрельской декларации 1964 г., сделавшей акцент на принципах национального суверенитета, равноправия, невмешательства во внутренние дела. Активизация уже начиная с 1957 г. балканской политики Румынии стала лишь первым шагом к более широкомасштабной внешнеполитической доктрине, наряду с отстаиванием в условиях давления Москвы национальных приоритетов в рамках советского блока предполагавшей расширение разносторонних связей с Западом, проведение более активной политики в «третьем мире» и, наконец, балансирование между двумя центрами силы в мировом коммунистическом движении — Москвой и Пекином. Таким образом, руководство Румынии воспользовалось расколом в коммунистическом движении в целях ослабления советского влияния и «утяжеления» веса своей страны на международной арене.

Политика, начатая в годы, когда во главе партии и страны стоял Г. Георгиу-Деж, была продолжена, причем с еще большей последовательностью, и при его преемнике Н. Чаушеску. Реализуя собственные представления о проведении внешней политики страны в соответствии с ее национально-государственными интересами, руководство Румынии настаивает на пересмотре характера отношений внутри ОВД, занимает особую, отличную от генеральной линии советского блока, позицию в вопросах нераспространения ядерного орудия, европейской безопасности, германском вопросе, в оценках причин «Шестидневной войны» на Ближнем Востоке и т. д. Особый курс Румынии наиболее отчетливо проявился в период чехословацкого кризиса 1968 г., когда ее лидер Н. Чаушеску под знаком защиты национальных ценностей открыто противопоставил себя ряду союзников по ОВД, предпринявших крупномасштабную силовую акцию в целях подавления Пражской весны.

В формировании особого курса румынской компартии играл немаловажную роль югославский фактор как во внешнеполитическом, так и в идеологическом плане. Югославия являла для Румынии пример социалистической страны, сумевшей в условиях холодной войны не только сохранить суверенитет и проводить независимый внешнеполитический курс, но и играть заметную роль на международной арене. Югославская модель социализма привлекала внимание румынской коммунистической элиты не своими внутриполитическими аспектами и экономической спецификой (в том числе попытками экономических реформ), а прежде всего внешнеполитической составляющей: последовательным выдвижением на первый план национально-государственных интересов, обеспечением невмешательства во внутренние дела, равноправного диалога с другими социалистическими странами, включая СССР, многовекторной внешней политикой, стремящейся, эффективно используя выгоды международного сотрудничества, поддерживать по возможности хорошие отношения со всеми государствами независимо от их политической ориентации и принадлежности к блокам. Следуя югославскому примеру и используя опыт Югославии, в Бухаресте последовательно выступали против создания или расширения функций надгосударственных органов в рамках СЭВ и ОВД, видя в них инструмент Москвы для навязывания своей воли, противились попыткам пристегнуть Румынию к проведению общей линии социалистических стран по тем или иным вопросам, если считали, что эта линия противоречит национально-государственным интересам, как они понимались румынским руководством.

При этом в случае с Румынией в отличие от внеблоковой Югославии продолжали сохранять свое действие лимитирующие факторы — принадлежность страны к советскому блоку, непосредственное соседство СССР и большая экономическая зависимость от своего восточного соседа. При всем совпадении внешнеполитических задач и понимания приоритета национальных интересов над абстрактными идеалами единства стран социализма и международного коммунистического движения Румынии приходилось проводить свой особый курс и выступать со схожих с Югославией позиций в более сложных условиях, путем преодоления тех сдержек, которые налагались блоковой дисциплиной и были обусловлены более сильным, чем в случае Югославии, давлением СССР.

Тем важнее была для Румынии поддержка Югославии на международной арене в целях достижения совместными усилиями общих целей, при этом сверхзадачей для обеих сторон являлось эффективное противодействие советской гегемонии в мировом коммунистическом движении. В свою очередь для нейтральной Югославии сотрудничество с Румынией было фактором, в определенной мере способствовавшим как ослаблению советского давления, так и активизации политики на европейском направлении.

При том, что к 1966 г. между странами складываются особые отношения, они не были совершенно безоблачными: наиболее существенные разногласия между ними проявились на китайском и ближневосточном направлениях во внешней политике двух режимов. Главной платформой для сближения было стремление противостоять общими усилиями внешнеполитическому давлению Москвы, и в августе 1968 г. Югославия и Румыния заняли близкие позиции неприятия силовой акции в отношении Чехословакии и поддерживали между собой очень тесные отношения.

Не только политический, но и идеологический характер происходившего сближения проявлялся в том, что Румыния, вдохновляясь югославскими концепциями, стала делать все больший и более принципиальный акцент на внеблоковом характере своей политики. Союз Югославии и Румынии в сфере политической тактики, координация их усилий на ряде направлений внешней политики стали одним из проявлений поисков «третьего пути», способствовавших размыванию жесткой биполярности и усилению полицентризма не только в международных отношениях, но и в рамках мирового коммунистического движения.

Став одним из многих факторов в системе международных отношений, румынско-югославский политико-идеологический союз вместе с тем не мог привести к изменению генеральной линии Москвы и ОВД, что хорошо показала августовская интервенция 1968 г. в Чехословакии, осуществленная вопреки жестким возражениям Югославии и Румынии. Осознавая свой реальный вес на международной арене, Белград и Бухарест абсолютно не были заинтересованы в эскалации конфликта с Москвой, что убедительно доказывают предпринятые ими после августа 1968 г. (и далеко не всегда согласованные между собой меры) по снижению напряженности в отношениях с Советским Союзом.