Москва и Восточная Европа. Югославская модель социализма и страны советского блока. 1950-е — 1960-е годы

Глава I ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА РАБОЧЕЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ НА НАЧАЛЬНОМ ЭТАПЕ. 1950-е – 1960-е годы

Советско-югославский конфликт стал для Белграда отправной точкой в процессе поиска своего варианта построения социализма. Это был во многом вынужденный поиск: югославское руководство не хотело разрыва отношений, надеясь на проведение некоторых реформ в составе советского блока и на спокойное их восприятие в Кремле. Однако обстоятельства сложились иначе, и югославы начали строительство «своего» социализма. В нем сочетались элементы советской модели, которая воспроизводилась в Югославии до момента ее изгнания-ухода из лагеря «народных демократий» в конце 1940-х гг., и некоторые теоретические и практические новации, появившиеся после разрыва с Москвой в 1948 г. и основанные, как было объявлено югославскими идеологами, на возвращении к истокам марксизма-ленинизма, деформированного в Советском Союзе в годы правления Сталина. Югославское руководство, отвечая на выдвинутые против него Москвой обвинения в ревизионизме, попыталось критически переосмыслить советскую теорию и практику и сформулировать собственную концепцию «истинного» социализма. Утверждалось, что в СССР подлинное марксистское учение подверглось искажению, приведшему к возникновению государственно-бюрократического капитализма, прикрывающегося социалистическими лозунгами. Предпринятые вскоре попытки теоретического обоснования этого тезиса становятся исходным моментом в разработке собственных подходов к построению социалистического общества при отказе от дальнейшего следования советской модели. Решительность, с которой Тито и его окружение отказались пойти на примирение с Москвой на ее условиях, готовность начать поиск собственного пути к социализму, возможно, указывали на то, что еще до развертывания конфликта в узком кругу югославского руководства шло критическое обсуждение послеоктябрьской, 1917 г., внутренней и внешней политики СССР, его курса в отношении стран, вошедших после Второй мировой войны в восточный блок, ставилась под сомнение целесообразность воспроизведения в Югославии советской практики в полном объеме[3].

Возникший конфликт стал одним из важных событий в послевоенной истории восточноевропейского лагеря «народных демократий»[4]. Югославский эксперимент, как казалось его авторам, открывал перспективу создания сначала в одной стране, а затем, при определенных обстоятельствах, и в других странах советского блока иного варианта построения социалистического общества, в чем-то отличного от советского. Открытым, вместе с тем, оставался вопрос об истинных намерениях югославского руководства, решившего провести некоторые реформы управления экономикой, ее децентрализацию и «дебюрократизацию», ввести на предприятиях рабочее самоуправление, частично обновить избирательное законодательство, отказаться от жесткого партийного контроля в сфере культуры, пересмотрев некоторые постулаты социалистического реализма, заявив о большей открытости западным влияниям, а во внешней политике начать поиск своего курса, свободного от привязанности к одному из противостоящих блоков.

Было ли это только стремлением зеркально ответить Москве, противопоставив ей свои теоретические открытия, или это был реальный план перехода к «истинной» социалистической демократии, какой ее представляли в Белграде? Все указанные реформы планировалось осуществить в рамках существовавшего персонифицированного (Тито стал признанным харизматическим лидером еще в военное время) «партийного государства», фактически персональной автократии. Отрицание советской, сталинской, формы правления начиналось и происходило, главным образом, в рамках прежней модели, процесс возглавлялся теми же людьми, которые еще вчера заявляли о своей преданности Сталину и подчеркивали, хотя и с некоторыми оговорками, необходимость реализации в новой Югославии марксистско-ленинского варианта социализма, но уже не в сталинской редакции. О том, как начинали воплощаться в жизнь планы югославского руководства, каковы были границы и основное содержание эксперимента, позволяющие говорить о его исключительном характере, предстоит ответить в данном разделе монографии. Исследуемый период хронологически охватывает 1950-е – начало 1960-х годов.

Почти все пришедшие к власти после войны в Восточной Европе компартии и их лидеры прошли школу Коминтерна, в которой они в 1920-е – 1930-е годы обучались навыкам государственного строительства и управления при социализме. В основе учебных программ лежал советский опыт, по тем временам отражавший динамику представлений московского руководства в этой области[5]. До конца 1920-х годов в экономике СССР доминировал НЭП, включавший ряд рыночных элементов, в стране также сохранялся определенный интеллектуально-культурный плюрализм. С начала 1930-х годов, с победой сталинской концепции ускоренной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства, практически полным отказом от всех форм частной собственности и введением абсолютного партийного контроля за общественной, интеллектуальной и культурной жизнью начинается эпоха тоталитаризма, политических судебных процессов и репрессий, с наступившим позднее, после смерти Сталина в марте 1953 г., периодом некоторой, сильно ограниченной либерализации режима[6]. Восприятие оказавшимися у власти после войны лидерами восточноевропейских компартий советских реалий, вероятнее всего, было неоднозначным, а критическое отношение Тито и его ближайшего окружения к увиденному на родине социализма, но не к самой его идее, несомненно, начало формироваться именно в период работы в Коминтерне.

На рубеже войны и мира в результате принятия союзниками по антигитлеровской коалиции решений, приведших к фактическому разделу Европы, компартии советской сферы влияния при активной поддержке СССР заняли ведущие позиции в своих странах[7]. Значительная часть руководства США и их западных союзников рассчитывали, что Восточная Европа, перешедшая в результате договоренностей в Тегеране, Ялте и Потсдаме под контроль Москвы, сможет, как было условлено, восстановить демократические институты, продолжив развитие в русле европейских традиций: многопартийной политической жизни без доминирования какой-либо партии, рыночной экономики, интеллектуальной и конфессиональной свободы. Позиция западных политиков отражала их представления о характере будущих отношений с коммунистами, их расчеты на то, что те будут под известным контролем Запада соблюдать договоренности, но, как показало развитие событий, их надежды не оправдались. Сталин по геостратегическим причинам, а также для закрепления левых, коммунистических сил у власти, на первом этапе, до 1946–1947 гг., поддерживал эти иллюзии Запада, прикрывая свои истинные планы пропагандистскими заверениями в отказе Москвы от намерений советизировать страны этого региона. Вскоре растущая поляризация Востока и Запада, отмеченная американским политиком Дж. Кеннаном в известной «длинной» телеграмме, осторожный экспансионизм советского руководства, не исключавший в благоприятных обстоятельствах и силовые методы, усилили взаимное недоверие, положив начало «холодной войне», приведшей к отказу советской стороны от большей части принятых ранее на себя обязательств.

Ситуация быстро менялась. В разных странах темпы советизации были различными. Многое зависело от конкретного социокультурного и исторического наследия, степени консенсуса разнородных политических сил, готовности подавляющей части общества принимать коммунистические эксперименты, а также от характера указаний, которые получали национальные компартии из Москвы. В 1946 г. Сталин, действуя с оглядкой на позицию Запада, советовал коммунистическому руководству восточноевропейских стран при разработке планов строительства социализма учитывать, в первую очередь, национальную специфику, а не следовать в точности советскому образцу. Польские и югославские руководители, в частности, рассматривали эти советы как искренние, товарищеские рекомендации, не предполагая, что спустя короткое время, в новых условиях борьбы с «империализмом», они обернутся обвинениями со стороны Москвы в ревизионизме и отходе от марксизма. Советская стратегия всегда была построена на допущении обмана идеологического противника, «империалистов» и не только, и использовании лживых обещаний как инструмента для достижения цели. Эти методы предлагались и руководству «народных демократий». Джилас в своих мемуарах рассказывал об одной беседе со Сталиным во время пребывания в Москве. Советский лидер, рекомендуя югославским коммунистам достичь согласия с королем Петром II, добавил: «А потом, когда сил накопите, — нож ему в спину!..»[8].

Военно-политический союз Москвы и коммунистического руководства новой Югославии, оформившийся к концу войну, позволил последнему успешно элиминировать попытки королевского правительства сохранить, хотя бы частично, возможность выступить в качестве легитимного партнера в определении политического характера новой Югославии и собственного участия в ее управлении. Определенную роль в этом сыграло и британское руководство, которое не смогло добиться, за исключением греческого случая, претворения в жизнь договоренностей с Москвой о разделе сфер влияния в Юго-Восточной Европе. Тито за короткое время при поддержке советских войск и опираясь на возросшую к концу войны численность и вооруженность НОАЮ, сумел переломить развитие событий в свою пользу, как в борьбе с германскими войсками, так и в гражданской войне. В ходе военных действий на освобожденных коммунистами территориях оформились и получили дальнейшее развитие элементы нового государственного устройства: народные комитеты, административные органы, суды и т. д., в которых главенствующую роль играли коммунисты[9].

В Югославии, как и в других восточноевропейских странах, перед руководством компартии вставал вопрос о перспективах дальнейшего общественно-экономического и политического развития, принятии наиболее отвечающего интересам и традициям страны образца. Уже в ходе утверждения новой власти, и особенно с окончанием войны, эта проблема перешла в практическую плоскость, и для руководства КПЮ по многим причинам естественным выбором становился советский путь. На советский характер власти, устанавливаемой в Югославии, указывал в своем докладе в Отделе международной информации ЦК ВКП(б) 5 февраля 1945 г. Э. Кардель[10], а в апреле того же года, во время визита югославской делегации в Москву, это подтвердил в беседе со Сталиным и Милован Джилас[11].

Установление диктатуры КПЮ в стране осуществлялось ускоренными темпами. Существовавшая между союзниками и предусмотренная соглашением Тито-Шубашич от 9 марта 1945 г. договоренность о включении в новые органы власти определенного числа представителей довоенного парламента и королевского правительства, допуске к выборам действовавших в стране до начала войны различных партий и их руководителей фактически саботировалась новым коммунистическим руководством. Отбором депутатов во Временную скупщину занималось специальное ведомство во главе с Карделем, установившее жесткие ограничения для кандидатов, что дало возможность войти во власть лишь одной десятой части депутатов довоенного парламента. Строгие требования предъявлялись и к партиям, основным критерием для которых была демонстрация лояльности новому режиму. Несмотря на то, что некоторые партии были допущены в Скупщину, коммунисты продолжали внимательно следить за их поведением в стенах парламента[12]. Весной 1947 г. по указанию Тито был арестован глава Народной крестьянской партии Драголюб Йованович, выступивший 29 марта в Скупщине с резкой критикой новой власти, к которой его подтолкнули, как считал югославский лидер, «англичане и американцы»[13].

Югославия, в которой под руководством компартии воспроизводилась в главных чертах советская общественно-экономическая система, вступила в судьбоносный 1948 г. в составе единого блока «народных демократий» во главе с Советским Союзом. Ничто не предвещало скорого расставания, хотя несколько эпизодов во взаимоотношениях с Москвой в предшествующий период заставляют предположить, что у Тито и его близкого окружения могли быть причины для недовольства советским руководством. Так, весной 1945 г. Тито в выступлении в Любляне, узнав, очевидно, от англичан о процентном соглашении между Черчиллем и Сталиным, заключенном в октябре 1944 г., заявил, что югославская компартия всегда была против разделения послевоенной Европы на сферы влияния[14]. В Москве быстро отреагировали на слова югославского лидера. Спустя три дня, 31 мая 1945 г., заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский направил советскому послу в Белграде И.В. Садчикову письмо с просьбой выяснить, что имел в виду Тито, когда говорил об «оплате чужих счетов», «разменной монете» и «политике сфер влияния»[15]. 4 июня посол посетил Э. Карделя для того, чтобы услышать официальные объяснения. Кардель разъяснил, что Тито имел в виду «англо-американцев и итальянцев», а под политикой сфер влияния «политику англичан в Югославии». При этом он сослался на полученное Тито письмо от Черчилля, в котором тот говорил об особой заинтересованности Англии в Югославии и «нежелательности расширения на ее территорию интересов других государств». Он подчеркнул, что фраза о сферах влияния не относится к Советскому Союзу, но, напротив, добавил он, «формулой нашей независимости были и остаются союз и опора на Советский Союз», правительство которого сделало все возможное, поддержав югославов в вопросе о Словенском Приморье и Триесте. По возвращении в Белград Тито уже сам был вынужден оправдываться перед Садчиковым. Он пояснял, что его слова были неверно поняты, а на самом деле он имел в виду только англичан и американцев, «которые желают заручиться поддержкой Италии и Франции за счет Югославии». Садчиков возразив, заметил, что внимательно прочитал речь Тито и не нашел в общем контексте ничего такого, что подтверждало бы его слова, но что «логически трудно допустить, чтобы англичане делили с Италией или Францией сферы влияния в Югославии или оплачивали бы счета итальянских реакционеров за счет Югославии». Выражение «мы не желаем оплачивать чужие счета», продолжал посол, можно понять в том смысле, что в «нынешнем критическом положении Югославия очутилась не за свои, а за чужие грехи. Словом, читатель и не может понимать приведенные выражения иначе, чем выпад против Советского Союза». Тито пытался объяснить это неверной трактовкой его высказывания, в которой, по его мнению, содержались даже «нотки недоверия» к нему. Он подчеркнул, что не допускает мысли об отношении сказанного к Советскому Союзу и просит передать Молотову, что он имел в виду «исключительно империалистическую политику англо-американцев»[16].

О теоретических «отклонениях» в КПЮ, критике его руководством советского опыта и отношения ВКП(б) к восточноевропейским компартиям передавали советским дипломатам также и их доверенные лица из ближайшего окружения Тито, например, Сретен Жуйович. Полученные факты интерпретировались в Кремле как постепенная трансформация взглядов югославского руководства в сторону приоритета национальных интересов в ущерб общим интересам «социалистического лагеря», заключавшимся в необходимости полной консолидации перед лицом «западного империализма». Национализм неизбежно должен был, по мысли советских теоретиков, привести Тито и его партию к отказу от единой скоординированной политики, проводимой странами советского блока во главе с СССР, и сблизить Югославию с капиталистическим миром. Как указывалось в резолюции Коминформа, принятой в Бухаресте в июне 1948 г., югославское руководство рассчитывало, что «путем ряда уступок империалистическим государствам» оно сможет приобрести их расположение, «договориться с ними о независимости Югославии и постепенно привить югославским народам ориентацию на капитализм». В документе констатировалось, что в основе подобных надежд лежало следование «известному буржуазно-капиталистическому тезису», в силу которого «капиталистические государства представляют меньшую опасность для независимости Югославии, чем СССР»[17].

Приведенная констатация об ориентации руководства Югославии на сближение с капиталистическими странами отражала мнение аппарата ЦК ВКП(б) и сохранялась в советской пропаганде в качестве базовой оценки на весь последующий конфликтный период. Все действия югославского руководства в области внешней и внутренней политики рассматривались как доказательство «ревизионистского перерождения» КПЮ и заимствованный и частично переосмысленный идейный и практический опыт «империалистического Запада».

Между тем югославское руководство не считало, что взвешенные отношения с западными странами угрожают кремлевской стратегии размежевания с Западом. Если США в тот период рассматривались в Белграде, несмотря на предоставленную Вашингтоном в конце войны материальную помощь через ЮНРРА, как воплощение империализма и главное зло враждебной системы, то восприятие Великобритании, судя по некоторым источникам, было несколько иным. Ретроспективную оценку югославо-британских отношений дал в 1951 г. в своем отчете в Лондон посол в Белграде Ч. Пик. Дипломат отметил, что в 1947 г. двусторонние контакты получили определенное развитие. Летом 1947 г. британское посольство с одобрения министра иностранных дел Э. Бевина организовало в Белграде книжную выставку, на открытии которой присутствовал Тито, устроивший по этому случаю прием и, как писал Пик, произнесший речь на английском языке, что крайне удивило иностранцев. Английский посол сообщал также и о визите в Белград архиепископа Йоркского, примаса Англии Сирила Гарбетта, второго лица в англиканской церковной иерархии. Югославский министр иностранных дел Кардель устроил в его честь официальный прием, а затем он был приглашен и на встречу с Тито, который, как отмечал посол, встретил высокого гостя радушно. В известной мере югославы повторяли советскую практику: в сентябре 1943 г. С. Гарбетт посетил Москву по официальному приглашению патриарха Московского Сергия (Страгородского). Пропагандистская составляющая этого визита очевидна: по словам Гарбетта, он «убедился, что существует самая полная свобода вероисповедания в Советском Союзе». Это, безусловно, должно было усилить симпатии англичан к советской стране, а для Сталина в канун Тегеранской конференции (ноябрь–декабрь 1943 г.) становилось дополнительным способом подталкивания Лондона к позитивному решению вопроса об открытии второго фронта[18]. Не исключено, что в новых условиях контакты югославов с англичанами — такого рода и на таком уровне — могли стать дополнительным фактором в возникновении конфликта 1948 г. Как сообщил послу Пику регулярно с ним общавшийся заместитель министра иностранных дел Владимир Велебит, которого в Кремле после возникновения конфликта с Югославией считали «английским шпионом», перечисленные эпизоды в югославо-британских отношениях 1947 г. вызвали «сильное недовольство советского правительства»[19]. Опираясь на материалы советского посольства, можно допустить, что в Москве оживление двусторонних контактов Белграда и Лондона восприняли как несанкционированное сближение с «империалистами». В этой связи можно предположить, что югославское руководство стремилось еще до конфликта выстраивать отношения двух сторон в соответствии с известным «процентным соглашением» октября 1944 года между Сталиным и Черчиллем (50% на 50% политического влияния в Югославии), что теперь вряд ли могло устраивать Кремль. Можно сказать также, что отмеченная коллизия стала в известном смысле первой демонстрацией югославами принципа равноудаленности, ставшего одним из центральных в будущей югославской политике неприсоединения.

Отдельные эпизоды такого рода, как казалось, не должны были в условиях консолидации советского блока и жесткой партийной, еще коминтерновской иерархической дисциплины, оказывать серьезного влияния на характер двусторонних связей, но, однако, их возраставшее количество вызывало раздражение в Кремле и формировало недоверие к югославскому руководству, становившееся фоном нараставшего конфликта. Для Тито и его ближайшего окружения, почти самостоятельно завоевавших власть и заявлявших о своей независимой позиции, патерналистский тип отношения Москвы к КПЮ, постоянный прицельный «мониторинг» внутренней и внешней политики страны, требование регулярных отчетов о своих действиях становились все более неприемлемыми, хотя и были заложены еще коминтерновской практикой. При этом Тито, в известной степени ограниченный региональным горизонтом и зачастую руководствуясь собственными амбициями «главного коммуниста на Балканах», не мог в полной мере оценить, принимая те или иные решения, долгосрочной кремлевской антизападной стратегии, понять геополитические построения советского руководства, ориентированные на постепенное завоевание коммунистами власти в большинстве стран мира и ограничение доминирования США и их союзников. Так Тито, в частности, не находил рационального объяснения жесткого неприятия Кремлем его балканской политики, попыток предпринять ряд самостоятельных шагов в патронируемой Белградом Албании в начале 1948 г, объясняемых желанием защитить ее от возможной агрессии со стороны греческого режима, что было вызвано, в действительности, опасением Сталина спровоцировать возможное военное вмешательство США в Греции[20]. Несколько причин разногласий в возникшей весной 1948 г. переписке между Москвой и Белградом были обозначены, но советское руководство предпочло почти сразу перейти к идеологическим обвинениям в ревизионизме, считая, видимо, что это будет наиболее эффективной мерой воздействия, как это было в коминтерновское, а теперь коминформовское время. Соответствовавшая советской партийной стилистике тех лет форма «поучения» была к тому же предельно грубой. Югославское руководство восприняло «критику» как совершенно неадекватную и неприемлемую. Вскоре под надуманными предлогами последовали отзыв из Югославии советских специалистов, а затем письма за подписью Сталина и Молотова, обвинявшие Тито и его группу в национализме и отходе от марксизма. Отказ югославов согласиться с этими обвинениями и выступить с самокритикой завершился принятием на заседании Информбюро в Бухаресте, куда югославы отказались приехать, (июнь 1948 г.) известной резолюции, в которой набор предъявленных руководству КПЮ претензий был дополнен[21]. Все выдвинутые против югославского руководства обвинения были поддержаны входившими в эту организацию компартиями, что вызвало особо резкую реакцию и абсолютное отторжение в Белграде.

Югославское руководство расценило это как не согласованную с ним интернационализацию конфликта и попытку оказать на Белград дополнительное давление. «Здоровым силам» внутри КПЮ было предложено сменить ревизионистское руководство, которое, в свою очередь, на прошедшем спустя две недели V съезде КПЮ отвергло все предъявленные обвинения и призвало всех членов партии еще теснее сплотиться вокруг его ядра[22].

С осени 1948 г. по мере нарастания советского пропагандистского давления в Белграде начинается постепенная переоценка сталинской внутренней и внешней политики. Процесс этот проходил в несколько этапов и был тесно связан с политикой Кремля, с его попытками подорвать единство правящей группы в КПЮ, изолировать Тито и найти альтернативную фигуру на роль лидера партии. В то же время на темп переосмысления югославами сталинской теории и практики оказывало влияние и опасение последствий резкой смены курса в отношении ВКП(б). Лидеры КПЮ воздерживались пока от открытой критики советской системы, поскольку часть руководства и основная партийная масса еще не до конца понимали сути конфликта и многие полагали, что следует искать любую возможность примирения с Москвой. По этой причине, вероятно, дискуссия о том, в какой форме и в каких масштабах можно начинать разработку собственного варианта социализма, отличного от сталинского, проходила до начала 1949 г. в узком кругу югославского руководства.

Направляемая ЦК КПЮ пропаганда, отстаивающая позицию, занятую руководством, была последовательна в критике резолюции Информбюро, в контексте которой стал возникать мотив о деформации социализма в СССР. Вскоре дискуссия о необходимости преимущественного учета национальных особенностей при определении социалистической перспективы страны, начатая, как представляется, в осторожной форме в ближнем окружении Тито еще до конфликта, стала приобретать все более отчетливую артикуляцию. В политбюро ЦК КПЮ открыто заговорили о необходимости пересмотра сталинской концепции строительства социализма и поиска собственного пути. Главными генераторами и проводниками новых идей и критиками сталинской модели социализма, реализуемой, помимо СССР, в странах «народной демократии», становятся сам лидер КПЮ и его ближайшие соратники Э. Кардель, Б. Кидрич, С. Вукманович-Темпо, М. Пияде, М. Джилас, А. Ранкович, В. Влахович.

Следует отметить, что резолюция Информбюро и последующее давление на Югославию способствовали сплочению югославского общества, что активно использовала КПЮ в своей практической работе и пропаганде. В оценках югославскими верхами советских обвинений более заметно стали проявляться элементы двойственности. В начале 1949 г. партийное руководство, отвечая на обвинения Информбюро в отходе от марксистского учения, включило в решения 2-го пленума ЦК КПЮ, состоявшегося 28–30 января, положения о необходимости укрепления роли партии, дисциплины, дальнейшей централизации руководства. С одной стороны, сохранялась надежда на возможное примирение в случае позитивного ответа на некоторые московские «претензии» к идеологической линии КПЮ и отношениям между двумя странами. В то же время нарастающее давление Москвы заставляло ведущую группу в руководстве занимать все более радикальные, антисоветские позиции. Так, в выступлении Джиласа, которое, однако, не вошло в документы пленума, содержались призывы к поиску собственных путей в строительстве социализма, к отказу от старых шаблонов и стереотипов. Расширение клеветнической антиюгославской кампании в первой половине 1949 г. и развернувшиеся репрессии против «титоистов» в восточноевропейских странах, в частности, процесс Тр. Костова в соседней Болгарии, ускорили пересмотр югославским руководством сталинской практики в широком смысле. Принятый в мае 1949 г. Закон о народных комитетах и установки 3-го пленума ЦК КПЮ (июль) явились шагом группы Тито к теоретическому и практическому пересмотру советской концепции социализма, в частности, вопроса о границах и форме государственного контроля в промышленности. Начинается подготовка к введению новой системы управления государственными предприятиями, а в конце 1949 – начале 1950 г. она получает законодательное оформление. Главные теоретики этой реформы Э. Кардель и Б. Кидрич ссылались при ее разработке на положение Маркса о передаче капиталистических фабрик и заводов в руки производителей при переходе к новой общественной формации. Тито поддерживал и направлял идеи реформаторов.

Борис Кидрич, в то время председатель правительственной Плановой комиссии и член Политбюро, был теоретиком экономической реформы и главной фигурой, ответственной за разработку механизма ее реализации на практике. Комплекс поставленных задач основывался на критическом переосмыслении реалий бюрократического государственного капитализма, который, как считало югославское руководство, имел место в СССР. Предполагался комплекс мер для перестройки югославской экономики, которая ранее в полной мере заимствовала советский опыт. С середины 1949 г. Кидрич на различных форумах выступал с программой децентрализации, которая предусматривала передачу значительной части управленческих функций с союзного уровня на республиканский и местный. Принятие этого решения, которое рассматривалось и как способ преодоления бюрократических тенденций, позволило уже в начале 1950-х годов высвободить около 100 тыс. служащих в центральных структурах и перевести их на республиканский и локальный уровень, провести сокращение нескольких министерств. Кидрич предлагал также отказаться от централизованного директивного планирования, отдав предпочтение его локальным формам.

Параллельно с постепенно набиравшими скорость экономическими реформами партийное руководство приступило к поискам новых возможностей для вовлечения населения в политическую жизнь страны. Летом 1949 г. была опубликована статья Э. Карделя «О народной демократии в Югославии», написанная на основе его доклада в Народной скупщине в конце мая и посвященная принятию нового Закона о народных комитетах. Кардель утверждал, что вводимые дополнения и изменения, главным образом, относящиеся к расширению прав и полномочий народных комитетов, усилению их вертикальной структуры от областного до местного уровня, а также обновление механизма, позволяющего избирать в народные комитеты лучших и компетентных представителей трудового народа, будут способствовать дальнейшему развитию и укреплению «самоуправленческой демократии» в Югославии[23]. Народные комитеты должны были стать, по мысли Карделя, основным институтом и механизмом, передававшим управление государством, в широком смысле, в руки народа. Новый Закон о народных комитетах предусматривал закрепление в рамках их компетенции руководства хозяйственной, социальной и культурной сферами на своих территориях на основе указаний и директив вышестоящих органов в соответствии с общегосударственным планом. В то же время Закон наделял местные комитеты значительной самостоятельностью, что уменьшало их зависимость от решений и указаний отдельных министерств. Так, в частности, народные комитеты получали право создавать предприятия различного профиля, используя собственный, увеличенный за счет финансирования государства и коммунальных платежей, бюджет[24]. С. Вукманович-Темпо, вспоминая позднее о планах, обсуждавшихся в руководстве в середине 1949 г., отмечал, что на том этапе идея передачи управления предприятиями в руки рабочих коллективов еще не была окончательно сформулирована. Чтобы приблизить «власть к массам», рассматривалась возможность наделения народных комитетов особыми правами, сделав их «наивысшей властью революционного народа на территории городов и сел». При этом сторонники такого подхода опирались на опыт Парижской коммуны, во время существования которой вся власть принадлежала непосредственно народу. Вукманович подчеркивал, что ориентация Югославии на этот опыт с неизбежностью сталкивалась с предельно централистской сталинской концепцией построения социализма, которой югославы строго до этого следовали[25].

В мае 1949 г. на совещании Хозяйственного совета и Центрального комитета профсоюзного совета Югославии, как пишет историк Б. Петранович, в связи с критикой политики директоров на предприятиях, которые обвинялись в бюрократизме, зашел разговор о рабочем самоуправлении. Эта мера, в условиях директорского противодействия могла бы способствовать, как отмечалось, более успешной реализации плановых заданий. Тогда же прошли консультации Карделя и других партийных руководителей с Тито, в ходе которых обсуждалась идея превращения народных комитетов в основные органы самоуправления. И. Джорджевич, согласно Петрановичу, один из разработчиков идеи «рабочих советов» отмечал, что одним из главных мотивов Тито, выступавшего за введение самоуправления, было желание противопоставить эту концепцию советской модели, обозначив дистанцию между ними. В условиях неразвитости своей государственной и общественной организации Югославия не могла, по его словам, сопротивляться «мощному пропагандистскому, политическому, экономическому и военному сталинскому аппарату». Согласно Джорджевичу, самоуправление являлось также способом, направленным на рост производства: расчет был на усиление мотивации рабочих, поскольку ситуация в экономике была «трагической»[26]. Таким образом, до принятия декабрьского (1949 г.) решения о введении рабочих советов этот проект неоднократно обсуждался в высшем руководстве, причем Тито на первых порах отнесся к нему сдержанно. Он считал, что рабочие по разным причинам пока не готовы в полной мере участвовать и в управлении производством и принятии на себя ответственности за это[27].

Попытки построения нового теоретического фундамента основывались в значительной степени на переосмыслении опыта КПЮ в государственном строительстве на освобожденных территориях периода войны. Это было характерно для работ Карделя, считавшего, что концепция самоуправления возникла в первоначальном виде именно в военное время. Вероятно, он видел какие-то элементы этой концепции в практической политике того периода на освобожденных территориях, которые можно было бы после 1948 г. воспроизвести в новых условиях. Первые же послевоенные годы были временем заимствования во всей полноте советской политической, экономической и социальной практики, что подтверждалось и самими югославскими руководителями разного уровня. У югославских теоретиков не было оснований говорить о появлении каких-либо оригинальных самостоятельных самоуправленческих идей в это время.

Этой законодательно оформленной, но еще в значительной степени декларативной идее народовластия предстояла реализация на практике. Кардель в своих мемуарах, перечисляя причины возникшего с СССР конфликта, называет среди них, не приводя, правда, убедительных доказательств и не говоря о времени этого события, выбор Югославией самоуправленческой модели общественного развития. Ситуацию в высших эшелонах партийной власти после разрыва с Москвой он описывает как череду беспрерывных дискуссий о перспективах развития социализма в стране, которые велись в окружении Тито. Особенно долго и обстоятельно обсуждал Кардель эти вопросы с Кидричем, руководившим, как он пишет, «одной из сложнейших областей нашей жизни — экономикой»[28]. Возможно, что именно тогда произошел синтез политических идей Карделя с экономическим замыслом Кидрича, что позволило подготовить к концу 1949 г. введение новой системы управления госпредприятиями. Заслуживает внимания и версия Джиласа о возникновении самоуправленческой идеи (ее приводит в своей работе И. Пирьевец). Джилас утверждал, что изначально идея самоуправления принадлежала ему «По моему мнению, — подчеркивал он, — систему нужно было упростить: все предоставим рабочим на заводах, а мы просто будем собирать налоги. В сущности, как на предприятиях на Западе, но, чтобы отношения собственности остались социалистическими. Я видел быстрое и постыдное разрастание бюрократии и бумаг и мне пришло в голову — при чтении Маркса, — что все это можно было упростить». Джилас поделился своими мыслями с Карделем и Кидричем, которые согласились с ним, но не сразу, выразив сомнение в своевременности их реализации. Затем тема обсуждалась поздней весной 1949 г. с Тито, также посчитавшего, что «югославский пролетариат еще не дорос до этого». Однако когда ему объяснили, что самоуправление может «вырвать их из силков сталинизма и даже стать моделью развития для других», подкрепив это цитатами из трудов Маркса, Тито понял о чем идет речь и воодушевился этой идеей[29].

Теоретические работы Кидрича и его анализ текущей ситуации в югославской экономике 1946–1947 гг., еще до возникновения конфликта с Москвой, показывали, что проблемы перехода от законов, действовавших в Югославии в капиталистический период ее развития, к новым социалистическим формам уже тогда находились в поле его внимания. Он пытался полемизировать с теми, кто утверждал, что в новой Югославии произошло замещение капиталистической собственности на средства производства государственной собственностью, в форме госкапитализма. Возражая оппонентам, он подчеркивал, что при социализме, который строится в Югославии, вся собственность, принадлежавшая ранее капиталистам, становится общенародной, а в экономике начинают действовать новые законы, в том числе и закон прибавочной стоимости. При этом в подтверждение своих выводов он ссылался на трактовку этих проблем Сталиным. На V съезде КПЮ в июле 1948 г. Кидрич процитировал выступление советского лидера на XIV съезде ВКП(б) в 1925 г., в котором опровергалось утверждение тех, кто считал, что государственные предприятия при социализме являются госкапиталистическими. В трактовке Кидрича Сталин говорил, что они принадлежат рабочему классу, обладающему при социализме правом на средства производства, идущие на удовлетворение его нужд[30].

В сентябре 1946 г., выступая на пленуме Центрального веча Народной молодежи Югославии, Кидрич изложил свое видение процесса формирования экономики Югославии непосредственно после войны. Он отметил, что югославский путь кардинально отличался от выбора других восточноевропейских стран, а также Советского Союза, поскольку в его основе лежала экспроприация собственности так называемых национал-предателей, то есть той части населения, которая добровольно пошла на сотрудничество с оккупационным и квислинговским режимами. В первую очередь речь шла о буржуазии, но также в эту группу включались, как известно, зачастую произвольно, и более широкие слои населения старой Югославии — интеллигенция, ремесленники, крестьянство, не покинувшие страну после 1941 г. и вынужденные работать в условиях нацистской оккупации и сотрудничавших с оккупантами и квислинговским режимом. Как объяснял Кидрич, это позволило без национализации, главной революционной меры в странах, оказавшихся в орбите советского блока, создать базу новой социалистической экономики, позже дополненную двумя национализациями: в декабре 1946 и в апреле 1948 г.[31].

В основе его критики советского бюрократического государственного капитализма лежало несколько положений. Он призывал к отказу от бюрократического понимания экономики, от диктата государственного плана, ратовал за предоставление предприятиям инициативы и самостоятельности и, ссылаясь на конкретные работы классиков марксизма, подчеркивал, что эти положения содержатся в марксистско-ленинской теории. Теоретические работы Кидрича по политэкономии социализма конца 1940-х – начала 1950-х годов заложили основу югославской самоуправленческой концепции, позволили вскоре перейти к ее практической реализации. В основе перехода лежала теория Маркса, согласно которой после пролетарской революции происходит отмирание государства, и функции управления обществом берут на себя самоуправленческие организации рабочих и трудового народа.

Поиски и теоретическая разработка новых форм хозяйствования, начатые Кидричем уже спустя месяц после появления в июне 1948 г. резолюции Информбюро были ускорены необходимостью резко повысить эффективность экономики в условиях начавшейся блокады со стороны СССР и стран советского блока, невозможностью выполнения в полном объеме принятого весной 1947 г. пятилетнего плана. Как и другие руководители КПЮ, Кидрич разделял сформировавшееся к тому времени в руководстве мнение о том, что обвинение Югославии со стороны Москвы свидетельствовало о глубоком кризисе социализма в СССР, к которому его привел сталинизм[32].

Возглавляя Плановую комиссию в правительстве, Кидрич играл ведущую роль в радикальной переоценке югославами официальной сталинской экономической стратегии, в разработке основных принципов самоуправления. Принципиальные положения о сути экономических реформ в Югославии были им изложены в различных выступлениях, докладах и статьях, собранных в семи томах и опубликованных в 1976 г. на словенском, а в 1985 г. на сербском языках. Анализ теоретического наследия и практических рекомендаций Кидрича за восемь лет пребывания во главе Плановой комиссии (он ушел из жизни весной 1953 г.) позволяет представить круг проблем, стоявших перед югославским руководством в конце 1940-х – начале 1950-х годов. В центре внимания Кидрича были вопросы подготовки перехода от капиталистической экономики к социалистической, на первых порах сопровождавшейся полемикой с теми, кто считал создаваемую экономическую форму госкапиталистической, а не социалистической, поскольку новым собственником, как писал и говорил Кидрич, в стране был трудовой класс, а не капиталист. По его мнению, одним из факторов, который оказывал отрицательное влияние на формирование новых экономических отношений, являлся бюрократизм, борьба с которым становилась важной задачей текущей политики. Об этом он говорил еще осенью 1946 г. Выступая в Белграде на хозяйственном активе в начале октября, он среди прочих задач, стоящих перед правительством, указал на необходимость преодоления партикуляризма (отстаивание интересов отдельных групп) в хозяйственной сфере. Опасность последнего, действовавшего в интересах локальных экономических субъектов, Кидрич усматривал в его сцепке с бюрократическим централизмом, что, в конечном счете, тормозило инициативу республик и местных структур[33]. Эти факторы, как он отмечал, «помогают реакции разрушать единство нашей экономики с целью политического разъединения наших народов»[34].

После возникновения конфликта с Москвой Кидрич развернул критику советской бюрократической системы, ее экономической и теоретической базы[35]. За его активными усилиями в борьбе с бюрократизмом в этот период скрывалась задача ограничения влияния определенных групп в югославском руководстве, которые придерживались принципов советской политэкономии применительно к югославским реалиям. Критика советской бюрократической системы давала также возможность показать, от каких элементов этой системы, заимствованных югославскими политиками и экономистами до 1948 г., следует отказаться. В обширном докладе под названием «Строительство социалистической экономики ФНРЮ» на V съезде КПЮ в июле 1948 г. Кидрич подчеркнул, что югославы учитывают советский опыт социализма, но имеют свое представление о специфических условиях в собственной стране. Он повторил старый тезис о конфискации имущества, которая заложила основу «социалистического типа» югославской экономики. Отличие от русской революции, в ходе которой была реализована политика союза с бедняком и нейтрализации середняка, Кидрич усматривал в достигнутом в Югославии союзе с середняком, «вопреки его колебаниям». Наконец, еще одной особенностью («условием», по терминологии Кидрича) было то, что после освобождения страна избежала гражданской войны и империалистической интервенции. Это позволило, опираясь на энтузиазм трудящихся, входивших в Народный фронт, сразу приступить к обновлению экономики, технической реконструкции, расширению и формированию обобществленного хозяйственного сектора. Он указал и на лагерь СССР и стран социализма, как на существенный фактор, исключивший окружение Югославии капиталистическими странами, как это было в октябре 1917 г. в России[36]. Кидрич отметил также большую экономическую помощь Югославии со стороны СССР и стран народной демократии, как и то, что благодаря «колоссальному международному авторитету СССР» Югославии удалось получить значительную помощь от ЮНРРА, несмотря на то что страна уже вступила на революционный путь[37]. Анализ политики югославского руководства в первые послевоенные годы Кидрич продолжил, обратив внимание на то, что некоторые партийные функционеры неверно воспринимали советский опыт и пытались его «механически, а не диалектически перенести на югославскую почву», в том числе и под влиянием идей А. Хебранга и С. Жуйовича. Весной 1948 г. эти руководители были сняты с высших постов в партии и правительстве и отданы под суд за поддержку резолюции Информбюро и передачу советским дипломатам конфиденциальной информации о ситуации в верхнем эшелоне власти[38]. Учитывая это, Кидрич подверг критике опальных политиков и одновременно косвенно указал на существование других сторонников этой, «не во всем правильной политической линии». Вукманович-Темпо, в тот период министр в правительстве, отмечал в своих мемуарах, что меры по децентрализации экономики болезненно воспринимались управленцами, привыкшими работать в сложившихся вполне комфортных для них условиях и жестко сопротивлявшимися реформам. Оппозиция, как он указывал, существовала и в рядах партии[39]. Кидрич также выступил против механического обращения к опыту НЭПа, отметив, что условий, при которых он существовал в СССР, «у нас вообще не могло быть»[40]. Позиция Кидрича, очевидно, получила одобрение в политбюро, и Тито позднее, в докладе на VI съезде КПЮ/СКЮ осенью 1952 г., говорил, не называя имен, о вреде нанесенном югославской экономике такими людьми как Хебранг и Жуйович. Кидрич в своем докладе на съезде коснулся и важной темы политики КПЮ на селе. Возражая теоретикам и руководителям компартии Франции и Италии, говорившим о незавершенности буржуазно-демократической революции в Югославии, где не была проведена национализация земли, он упрекнул их в непонимании условий, существовавших в России 1917 г. и сложившихся в Югославии в 1945–1946 гг. в сфере землепользования, и, соответственно, психологии крестьянина[41]. Национализация земли как предпосылка осуществления социалистической реконструкции сельского хозяйства означала бы, по его мнению, «катастрофу для югославской народной революции», разрушила бы союз трудового народа, сделала бы из бедного крестьянина и середняка «активный резерв буржуазии», которые восприняли бы эти меры как «экспроприацию мелких товарных производителей». При этом он ссылался на определение Сталина, согласно которому «крестьянское хозяйство не является капиталистическим хозяйством, но что оно, с учетом его размеров, является мелкотоварным хозяйством»[42]. Неоднократное обращение Кидрича в докладе к «теоретическому» наследию Сталина, для обоснования и подтверждения собственных взглядов на перспективу социалистического развития Югославии, возможно, было свидетельством готовности части югославского руководства обсуждать возникшие разногласия и искать компромисс непосредственно с советским вождем, обойдя бюрократический партийный аппарат и коминформовскую верхушку. Не исключено, что, как наивно полагали некоторые в югославском руководстве, прямая апелляция к авторитету советского вождя, позволяла бы Сталину, вопреки, как они считали, жесткой антиюгославской позиции его окружения, увидеть в творческих исканиях Белграда не ревизионизм и предательство, а искренность и революционный порыв и поиск. Такая традиция прямого обращения к Сталину существовала в СССР, и, возможно, в коминтерновской среде.

Предпринятая Кидричем критика бюрократических тенденций в новой Югославии решала две задачи — противопоставление сформулированной им экономической теории советской, а также ограничение влияния ориентированной на советскую модель части управленческого аппарата, который, согласно представлениям Кидрича, должен был быть в основе сохранен, но очищен от бюрократизма. В марте 1950 г. на правительственном совещании с республиканским хозяйственным активом Кидрич подчеркивал, что борьба с бюрократизмом как общественным явлением, который при социализме, «отделяясь от производственного процесса, превращается в особую касту, в паразита», не должна в то же время рассматриваться как ликвидация аппарата. Нормальное функционирование экономики без аппарата невозможно, но необходим и важен постоянный контроль за его работой со стороны трудящихся. Кидрич также подчеркивал необходимость не допускать такое нездоровое явление, как «пролетаризация» аппарата за счет привлечения из производственной сферы малограмотных молодых людей: в результате этой тенденции формируется безграмотный и плохо подготовленный корпус аппаратчиков, в котором количество замещает качество[43].

В своих выступлениях начала 1950-х годов Кидрич неоднократно говорил о том, что Югославия является отсталой, слаборазвитой, аграрной страной, стремящейся стать индустриально-аграрной. Отвечая критикам в Востока, обвинявшим ее руководство в решимости строить социализм без помощи социалистических стран, он подчеркивал, что о «политической» помощи СССР и стран народной демократии уже достаточно сказано[44]. В то же время он отмечал, что югославское руководство никогда не обращалось к СССР, который понес тяжелые потери в войне, как и к странам народной демократии, с просьбами о безвозмездной помощи. Это было бы, по его словам, «недостойным паразитизмом». Югославия, стремясь решить свои проблемы, заключала с этими странами экономические, торговые, инвестиционные договоры и, более того, во многих случаях сама инициировала переговоры по этим вопросам[45].

К концу 1949 г. югославское руководство, испытывая немалые сложности в экономике, вызванные блокадой СССР и стран советского блока, приступило к постепенной нормализации отношений с западными странами. В этот период важной задачей становится как реальная, так и пропагандистская модификация образа страны, которая в своей политике постепенно отходит от копирования жесткой сталинской социально-экономической модели. Так, Кидрич на встрече в ноябре 1949 г. с итальянскими социалистами разъяснял им, что задачей руководства страны является не строительство социализма казарменного типа, в котором уничтожается индивидуальность, но созидание такого социализма, где свобода и развитие человека будут главной целью. Наивысший моральный смысл социализма, по его словам, «заключается в преодолении противоречия между коллективом и индивидом». «Уничтожение индивида коллективом было бы абсурдным противоречием и угрожало бы самому социализму»[46]. В комментарии составителей тома к этой встрече отмечалось, что в результате конфликта 1948 г. КПЮ сохранила отношения в основном с социалистическими партиями Западной Европы и, особенно, с итальянскими социалистами, благодаря их «традиционной антифашистской позиции». Контакты с западноевропейскими социалистами были единственным в то время каналом, по которому транслировалась югославская позиция относительно сути конфликта[47].

Развитие и укрепление отношений с социалистическими партиями должны были иметь свои пределы, как считали в руководстве КПЮ/СКЮ. И когда с началом нормализации с СССР и странами «народной демократии» в 1953–1954 гг. связь с европейскими социалистами пытались продолжить Джилас и его единомышленники в расчете применить, может быть частично, опыт европейской социал-демократии в коммунистической Югославии, Тито как главный авторитет в партии решил завершить этот процесс традиционным для автократа репрессивным актом, наказав Джиласа. В условиях нормализации с Кремлем он должен был продемонстрировать Москве «чистоту» югославской компартии, не воспринявшей и не готовой принять идеологию социал-демократии, квазидемократическую, с советской точки зрения.

После принятия третьей резолюции Информбюро в ноябре 1949 г. югославское руководство усиливает критику советского режима, прежде всего в его сталинском изводе, отказываясь, в том числе, почти полностью от дальнейшего воспроизведения заимствованных ранее экономических теории и практики. Кидрич ссылался при этом на Маркса, указывавшего, что для социализма существует большая внутренняя опасность — бюрократия и бюрократизм, которые стремятся заместить «широкую народную инициативу в решении всех социальных и экономических вопросов как его тьютор (наставник. — А. А.) и паразит»[48]. Однако еще в первой половине 1949 г. Кидрич критиковал советскую экономическую теорию, отмечая неверную трактовку категории товара советскими экономистами, не увидевшими «нового общественного характера и глубоких революционных изменений» в самом понятии «товар», как и в других экономических категориях, что было четко, как он подчеркивал, сформулировано в «Капитале» Маркса. Он писал, что «сухой практицизм и наивная глорификация примитивных форм социализма не могли далеко увести советских экономистов». Согласно Кидричу, Маркс и Энгельс, указывали, описывая в своих прогнозах развитие общества будущего, что социализм, в первую очередь, победит в странах, в которых «материальные производительные силы находятся на более высоком уровне развития, чем при капитализме». Между тем, СССР, первая страна социализма, была, как считал Кидрич, одной из промышленно отсталых стран в мире. Советские экономисты, по словам Кидрича, забывали, что социализм всего лишь переходная стадия на пути к коммунизму, как об этом писали Маркс и Энгельс, в которой новые экономические формы и категории, испытывающие глубокие изменения и качественные скачки, соседствуют с элементами прошлого. Из-за этого, по его мнению, они «не успевают за реальным развитием общества и отсюда проистекают глорификация примитивных форм социализма и наблюдающийся застой в экономике страны (СССР)»[49].

В сентябре 1949 г. в лекции в партийной школе имени Джуро Джаковича Кидрич вновь отметил недостатки советской экономической теории. Он коснулся развития марксистской теории, монополию на трактовку которой, по его словам, присвоил себе СССР, в то время, как и другие партии стран «народной демократии» имели на это право. Несколько раньше о том же говорил Кардель в работе о народных комитетах. В условиях нарастающих обвинений югославов в искажении марксистско-ленинской теории им впервые была предпринята попытка не только показать несостоятельность обвинений, но и представить свое понимание «истинного марксизма». Выразив резкий протест против присвоения себе советскими «теоретиками» исключительного права рассматривать вопросы марксистской теории, Кардель указал на готовность и способность других компартий, в том числе и югославской, разрабатывать эти проблемы, подчеркнул, что революционная практика КПЮ подтверждает основные принципы марксизма-ленинизма[50]. Возможно, тем самым Кардель намекал на собственное намерение выступить в роли главного югославского теоретика и интерпретатора истинного марксизма. В пользу этого говорит и то, что при анализе вносимых в Закон о народных комитетах дополнений Кардель полемизировал с лидерами зарубежных партий, входивших в Информбюро, — Г. Димитровым, Б. Берутом, М. Ракоши, И. Реваи, а также с некоторыми советскими экономистами и теоретиками марксизма. Так, Кардель считал ошибочной существующую в теоретическом арсенале других компартий трактовку понятия «народная демократия» как переходного периода от капитализма к социализму, в котором не действует основной марксистский принцип диктатуры пролетариата. В споре с членом руководства итальянской компартии Э. Реале он, опираясь на работы Маркса, утверждал, что «народная демократия» может осуществиться только при реализации этого принципа. Позицию советского экономиста Е. Варги, определявшего форму «народной демократии» в странах Восточной Европы как уже не капиталистическую, но ещё и не социалистическую, Кардель также подверг критике за очевидную неопределенность. Попытки венгерского лидера М. Ракоши рассмотреть эту проблему Кардель охарактеризовал как «теоретическую галиматью»[51]. Он был убежден, что представления венгров о «народной демократии» (помимо Ракоши досталось и члену Политбюро ВПТ И. Реваи) возникли не случайно, поскольку венгерская партия не прошла «через огонь революционной практики, который позволил бы ей освободиться от профессорского догматизма и идеологического схематизма»[52]. Попытки сопоставить существующие в других компартиях взгляды на «народную демократию» с югославской трактовкой как единственно верной Кардель предпринимал также для утверждения тезиса о том, что необходимым и важным элементом этой формы власти является самоуправление трудящихся. С ним он связывал «углубление социалистического демократизма, который могли ослабить только бюрократические централистские тенденции»[53]. Развивая свою мысль, Кардель указывал, что государственная система Югославии при ведущей роли КПЮ основана на прямом участии широких народных масс в народной власти, в деятельности всех ее органов[54]. Так постепенно формировалось представление об уникальном характере югославского опыта социалистического строительства, существенно отличающегося от советского, сталинского варианта построения социализма, который был «навязан» и другим восточноевропейским странам. Также можно говорить о появившейся у югославского руководства уверенности в том, что ситуация позволяла теперь открыто и свободно критиковать отдельные элементы советской системы, ее теоретические и практические подходы к социальной и экономической областям. У лидеров стран советского блока, по понятным причинам, такой возможности не было.

Возвращаясь к лекции Кидрича в партийной школе (1949 г.) следует отметить, что он, продолжая критику советской экономической школы, высказал сомнение в необходимости изучать политэкономию социализма по программам, составленным в ЦК ВКП(б), как это было раньше, поскольку это «противоречило бы нашей борьбе за равноправие всех социалистических стран и нашей борьбе за признание права уважать общие законы марксизма-ленинизма»[55]. Помимо этого, изучение политэкономии социализма в советской редакции означало бы, согласно Кидричу, расхождение с «теми обстоятельствами, которые возникли в связи с резолюцией Информбюро, ведущего сейчас борьбу против строительства социализма в нашей стране, а также не отвечало бы нашей действительности и фактической линии нашей партии». Исходя из установок оформлявшейся к этому времени самостоятельной идеологической линии партии, он не забыл упомянуть о праве каждой страны на свой особый путь развития[56]. Любопытно, что Кидрич, коснувшись трактовки советскими экономистами категории «деньги», сообщил слушателям, что он в произведениях Сталина лишь в трех местах нашел его трактовку этой категории[57], то есть косвенно подтвердил, что советский лидер оставался для него значимым авторитетом в вопросах политэкономии социализма. Говоря о теоретическом ревизионизме советских политэкономистов, как и о ревизионизме советской внутренней политики и ошибках в политике по отношению к другим социалистическим странам, Кидрич подчеркнул необходимость дальнейшего изучения основных законов социализма, «которые выдвинули Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин»[58]. Специфика югославского социализма нисколько этому не мешала.

В перечне критических замечаний Кидрича в адрес советских экономистов, неверно, вопреки Марксу, трактующих понятие «деньги» и «товар» при социализме, прозвучало серьезное обвинение оппонентов в «исчезновении» диалектики («…Я бы сказал, — заявил Кидрич, — что у них ее вообще больше нет. А отнять у марксизма диалектику, значит отнять у него душу, а это начало ревизионизма»)[59]. Заметим, что обвинения КПЮ со стороны Кремля в ревизионизме, наряду с другими «отклонениями» от марксизма, содержавшиеся в резолюции Информбюро, зеркально переносились на оппонента. И это явилось одним из приемов югославской партийной пропаганды того периода.

Продолжая в своей лекции тему борьбы с «бюрократическим централизмом», Кидрич коснулся взаимодействия партийных структур и администрации промышленных предприятий. По его словам, некоторые товарищи «считают возможным централизовано держать в своих руках предприятия во всей стране, опираясь не на местные партийные организации, не на партийные комитеты, а на свой бюрократический аппарат, в то время как он показывает неспособность справляться с таким объемом проблем без помощи Партии»[60]. Он указал на случаи, когда «министерство в Белграде запрещало партийному секретарю посещать фабрики, ибо только оно как носитель власти может осуществлять там контроль». По его словам, в республиках лучшие производственные результаты фиксируются на тех промышленных предприятиях, где осуществляется партийный контроль[61]. Очевидно, что, судя по оценкам Кидрича сложившейся в первые послевоенные годы ситуации в экономической сфере страны, КПЮ и ее структуры еще не выработали стабильный модус взаимодействия с администрацией предприятий. Не совсем понятно, о какой партийной помощи в работе предприятий шла речь. Возможно, имелись в виду идеологическая мобилизация рабочих, поощрение рационализаторства, новаторства и изобретательства, агитация и призывы к перевыполнению планов. Отдельные факты, свидетельствующие о подобной тактике партии на предприятиях, наблюдались в начале 1950-х годов в связи с созданием на них рабочих советов.

В начале 1950 г. правительство предприняло активные меры по так называемой оперативной децентрализации экономики. В республиканское управление передавалось производство угля и электроэнергии, а ранее текстиля, кожи и резины. Планировалась передача производства стекла, цемента и пищевой промышленности. В свою очередь, республики передавали часть республиканских предприятий под управление местных народных комитетов[62].

Кидрич считал, что оперативная децентрализация была призвана одновременно усовершенствовать и укрепить метод комплексного планирования, то есть планирования общих пропорций в общегосударственном плане и республиканских планах. В то же время он сдержанно отмечал тот позитивный факт, что ни одно предприятие, переданное республикам, не стало работать хуже, чем прежде. Это касалось также и предприятий, переданных народным комитетам[63]. Методы децентрализации, к которым решили прибегнуть югославские коммунисты, были, в известной мере, восстановлением опыта существовавшего в королевской Югославии до революции местного самоуправления. Но этот вопрос требует отдельного освещения.

21 июня 1950 г., за пять дней до принятия т. н. «Закона о фабриках», Кидрич выступил с программной лекцией «О некоторых теоретических вопросах переходного периода»[64], в которой суммировал свои представления о предстоящих реформах в экономике, принятии ряда законов, главным из которых стал закон об организации рабочих советов на предприятиях. Он напомнил о предпринятых руководством комплексных мерах по реорганизации хозяйственного аппарата, основанных на теории «нашей партии» и ее реализации на практике в свете «нашего социально-экономического и социально-политического развития»[65]. В этой связи он сообщил слушателям о той работе, которую партия провела по «искоренению ошибочных теоретических представлений ВКП(б)», «долго бытовавших у нас и приведших к использованию практических мер, которые не соответствовали направлению нашего строительства социализма». Он подверг критике советские представления о роли и характере государства при социализме, отметив, что типичным является тезис о том, что «государственная собственность является якобы наивысшим типом социалистической собственности, то есть, как говорят сами русские, государство стало всё и вся». Подход к анализу советской политики в этой области был специфическим: Кидрич исходил из формирующегося в югославском руководстве в тот период представления, основанного на известном положении учения Маркса-Энгельса, о том, что социализм суть переходный период от капитализма к коммунизму. При этом, как мы видели, он обвинял советских теоретиков в абсолютизации действующих при социализме законов и считавших, что эта переходная фаза имеет долгосрочную перспективу. Как и некоторые его коллеги, Кидрич считал, что можно ускорить переход к коммунизму, вводя уже на этапе социализма в практику отдельные законы, свойственные коммунистической формации. Отсюда и характерное критическое замечание в адрес СССР, где всё еще не говорят об отмирании государства, хотя после революции прошло уже 30 лет. Кидрич провел четкий водораздел между СССР и Югославией: в СССР государство и государственная бюрократия, по его мнению, являются хозяином процесса производства, участие непосредственных производителей в демократическом управлении, начиная с 1930 г., все больше и больше падает. «У нас… ситуация противоположная»[66].

Иногда складывалось впечатление, что предпринимаемые югославским руководством реформы могли в случае их комплексного воплощения оказать дестабилизирующее воздействие на существующий в Югославии коммунистический режим, подорвав его принцип авторитарного правления. Возможно, что Тито как опытный и рефлексирующий политик, автократ, смог уловить этот момент, и, сохраняя партийный контроль над самоуправлением, жестко прервать движение в направлении плюралистической демократии, которое пытались возглавить Джилас и его небольшая группа. Они действовали под прикрытием критики бюрократизма и привилегий партийной номенклатуры, чреватых, как считали их оппоненты, перспективой потери коммунистами власти в стране. Однако известно, что авторитарные режимы ограничивают свободу в интеллектуальной сфере, опасаясь появления неконтролируемой оппозиции, в то время как экономическая область остается открытой для экспериментов.

Далее в лекции Кидрич продолжил рассуждение об особенностях действия экономических законов при социализме и воздействии на них бюрократии, с акцентом на положение и возможности этой управленческой группы в СССР и ее влияние на принятие политических решений советским руководством. Так, по его мнению, если государство взращивает бюрократию, которая не в интересах народа присваивает себе не только прибавочную стоимость, предназначенную для индивидуального потребления, но и прибавочную стоимость, предназначенную для расширенного воспроизводства, а это как раз тот случай, который мы наблюдаем в СССР, то в этом случае можно говорить об эксплуатации[67]. Кидрич полагал, что в СССР, несмотря на признание теоретиками государственной собственности высшей формой социалистической собственности, госсобственность имела право лишь на ограниченное существование, в том числе и по времени. Это, отмечал он, справедливо и для слабо развитых стран, только приступивших к строительству социализма: они не способны сразу перейти к свободной ассоциации производителей до тех пор, пока государство не выступит коллективным собственником на средства производства и одновременно не начнет «процесс преобразования государственной собственности в общенародную собственность под непосредственным управлением производителей»[68]. В противном случае государственная собственность становится тормозом для дальнейшего развития общества и производительных сил, приводя их к стагнации[69]. В СССР вместо развития демократии и постепенного отмирания государственных функций и преобразования государственной собственности в общенародную с привлечением трудящихся к управлению стала развиваться и приобретать особую роль бюрократия, захватившая позиции в экономике[70]. По Кидричу, бюрократия в этой своей функции является остатком прежнего «капиталистического классового общества и имеет тенденцию к угнетению…». В Югославии теоретические разработки, согласно которым государственная собственность является низшей фазой социалистической собственности, позволили обосновать теорию о том, что в условиях действия рабочих советов и управляющих комитетов, согласно закону, который будет принят, общенародная собственность окажется под непосредственным управлением производителей[71]. Кидрич не обошел вниманием и тезис советских теоретиков о том, что плановое хозяйство, план являются гарантией от действия стихии, стихийных процессов. По его мнению, такое представление, как считают советские теоретики, очевидно, совпадает с марксистским тезисом о капиталистической анархии. Однако считать, что стихию можно исключить в какой-то области есть «глупость, идеализм». Мыслить так, отмечал Кидрич, значит считать, что человеческое сознание независимо от материальной сущности, от объективных законов, подразумевающих и стихию, которую невозможно ликвидировать. «Тот, кто смог бы ликвидировать стихию, стал бы богом!»[72]. «Русские в своем ослеплении отождествили стихию с действием экономических законов при капитализме, капиталистическую анархию со стихией вообще. Разумеется, стихия и анархия не разделены китайской стеной, — продолжал Кидрич. — Анархия — результат действия стихийных процессов в определенных условиях. Стихийное действие экономических законов в капиталистической системе приводит к капиталистической анархии». Там считают, что «плановая экономика преодолевает экономические законы и таким образом может ликвидировать капиталистическую анархию». Кидрич назвал эту теорию «производной от государственного капитализма, требующего планирования каждой мелочи, что приводит к ужасным последствиям»[73]. Он писал, что в югославской экономике следует «допустить» стихийное действие экономических законов, закона стоимости и ряда других законов на новой основе, на основе социалистической собственности и в новых условиях, чтобы добиться того, чего в первой фазе строительства социализма не удалось — ассортимента и качества. По мнению Кидрича, государственный социализм не является ошибкой, но обязательным этапом на пути к коммунизму, без которого нельзя было бы совершить скачка в экономическом развитии, добиться успехов в реализации пятилетнего плана. Опора на государственный социализм позволила «выжать» из производительных сил гораздо больше того, что можно было бы получить в обычных условиях[74].

Рисуя ближайшую перспективу развития югославской экономики, Кидрич говорил о переходе на высшую ступень развития, о свободном формировании цен на большую часть промышленной продукции. Откровенно говоря, продолжал он, цены будут планироваться в целом, через закупочный фонд, с помощью уплаты налога с дохода предприятия в государственный бюджет. «Скоро перейдем,» — прогнозировал Кидрич, — «к такой форме, когда персонал предприятия не будет производить фиксированные выплаты, а только в соответствии с оборотом произведенных товаров». Для предприятий предусматривалась также возможность более свободного получения материалов. Предполагалось менять финансовую систему по мере развития рабочих советов с тем, чтобы рабочим обеспечить минимальную заработную плату, одинаковую во всей стране. В этих планах можно было увидеть проекцию европейских экономических моделей, где в тот период обсуждался и начинал вводиться этот принцип. Помимо этого, планировалось в ближайшее время предложить предприятиям, получающим более высокую прибыль, в обязательном порядке выделять одну часть на жилищное строительство, другую в фонд культуры, а остаток делить между трудящимися[75]. Рассуждая о предстоящих мерах в экономике, Кидрич стремился убедить слушателей в том, что это не некая «новая экономическая политика», не вариант советского НЭПа, который невозможен в Югославии по причинам специфического характера, что планируемые меры не являются возвратом к капитализму, но лишь «корректировкой условий для перехода к высшей форме социалистической собственности». Он подчеркивал, что без применения экономических законов, являющихся по сути еще капиталистическим, невозможно достичь большей производительности и качества производимых товаров[76]. Кидрич предлагал отказаться от сталинского определения плана, согласно которому капиталистический, прогностический план отделялся от социалистического, директивного. Последний Кидрич считал творением бюрократии, указав, что при действительно свободном планировании отпадет и сама необходимость в директивности. «Директивный план является типичным для бюрократического государства, стоящего над трудящимися», — отмечал он, в же время признавая, что планирование в Югославии в настоящее время по известным причинам имеет директивный характер, но при этом в таком качестве является временным[77]. То же касалось и закона стоимости, действие которого продолжалось и в югославской системе, но с помощью которого, как отмечал Кидрич «мы через соответствующие общественные инструменты достигаем социалистических целей»[78]. Отвергая экономические теории Сталина и называя советских теоретиков догматиками, объявлявшими достижения своей страны наивысшим успехом, он замечал, что они, в частности, не могут отрицать существование в стране закона стоимости. Вместо того чтобы признать наличие в экономике капиталистического наследия, они «все больше и больше усиливают бюрократию и через нее эксплуатацию трудящихся. Этим они открыто и полностью перешли к ревизионизму», — утверждал Кидрич. Он ставил «советским» в вину также отказ признать факт, что социализм не является окончательной стадией в коммунистической эволюции, но лишь её промежуточной ступенью и поэтому наследует значительный объем экономических законов капитализма. Кроме того, они не признают, что Россия накануне революции относилась к слаборазвитым странам, путь которых к социализму, как писали классики марксизма, намного длиннее, чем для развитых капиталистических стран[79].

Завершая лекцию, Кидрич коснулся проводимых в Югославии реформ, в первую очередь децентрализации. Говоря о «сокращении бюрократии и создании условий для непосредственного управления со стороны производителей», Кидрич сообщил о намерении сократить управленческий аппарат на 30%[80]. Он описывал перспективу дальнейшей реорганизации хозяйственной системы, директивного вывода генеральных дирекций из-под государственного управления и придания им функций прямого посредника между производителями. Государственные институты будет связывать только, как говорил Кидрич, назначаемый сверху генеральный директор. Последним остатком бюрократии, «то есть нас с вами», как он отмечал, «будут разные советы, которые через год-два преобразуются из государственных органов в форму объединения непосредственных производителей»[81]. Все эти меры он назвал процессом отмирания государства в области экономики. Затем он попытался нарисовать перспективу следующего этапа этого процесса, говоря, что «когда мы почувствуем, что неприятель полностью ликвидирован и выросло сознание (населения. — А. А.), для чего необходим рост материальных производительных сил и благоприятные внешние условия, тогда возможно отмирание насилия, как одной из функций государства», что «случится не скоро». Касаясь плана в экономике, отметил: «Мы, как и Советы, говорили, что план, является основным законом, что на самом деле есть чистый идеализм. Основной закон всякой экономики — это уровень материальных производительных сил»[82].

Во второй половине 1949 г. руководство страны привлекает для претворения в жизнь намеченного проекта профсоюзы. После серии переговоров представителей правительства и профсоюзов был подготовлен документ под названием «Руководство по созданию и работе рабочих советов государственных хозяйственных предприятий». 23 декабря 1949 г. за подписью Кидрича и председателя Центрального совета профсоюзов Д. Салаи он был разослан во все центральные республиканские профсоюзы и на предварительно отобранные экспериментальные предприятия для создания там рабочих советов[83]. В «Руководстве» говорилось о том, что рабочие советы создаются с консультативными функциями и для осуществления хозяйственного контроля, а также в целях более активного привлечения рабочих к борьбе за выполнение плановых заданий. Среди прочего отмечалось, что создание советов не умаляет роли директора в управлении предприятием, который, в свою очередь, обязан был принимать во внимание предлагаемые рабочим советом меры по совершенствованию производства и трудовых отношений[84].

Первые рабочие советы были созданы в начале 1950 г. на 215 крупных предприятиях (в том числе 80 в Сербии, 67 в Хорватии, 39 в Словении), а также на некоторых предприятиях в других республиках. Самый первый рабочий совет из 13 членов был создан на цементной фабрике «Првоборац» недалеко от Сплита. Их формированием занимались профсоюзные организации. В начале января 1950 г. Центральный совет профсоюзов направил несколько рекомендаций ряду профсоюзных комитетов относительно работы советов, формирования их состава, экономического образования рабочих[85].

27 июня 1950 г. Скупщина приняла закон об управлении предприятиями рабочими коллективами. В основной части закреплялось право трудовых коллективов на управление предприятиями через рабочие советы и комитеты управления. Рабочие советы должны были избираться на год и могли быть распущены до окончания срока, а отдельные его члены отозваны. Рабочий совет как представитель трудового коллектива избирал и распускал управляющий комитет, а также осуществлял другие функции, предусмотренные законом. Управляющий комитет (УК) управлял предприятием, а также вышестоящим хозяйственным объединением, отвечая за свою работу перед рабочим советом и компетентными государственными органами и комитетом управления вышестоящего хозяйственного объединения[86]. Вертикальная иерархия управленческой структуры подчеркивалась ролью в ней директора. В законе говорилось, что «директор предприятия по своей должности является членом управляющего комитета, отвечая перед ним за свою работу, а также перед управляющим комитетом и директором вышестоящего хозяйственного объединения, как и перед компетентным государственным органом». «Директор высшего хозяйственного объединения был ответственен перед управляющим комитетом (этого объединения. — А. А.) и компетентным государственным органом»[87].

В комментарии к Закону авторы публикации документов отмечали, что «рабочее самоуправление вводилось в неразвитой стране с наследуемыми и новыми противоречиями, с мощным влиянием государства в экономике и обществе, сильными элементами сталинской идеологии, с неискорененными бюрократическими тенденциями и определяющим воздействием государства и партии на организацию и работу предприятия». Авторы, вместе с тем, считали, что, несмотря на «символическую роль рабочего в управлении предприятием (курсив мой. — А. А.), Закон и его применение имели принципиальное значение, поскольку впервые в мире социализма отрицалась концепция сталинского централизма и государственной собственности как устойчивой формы собственности при социализме и открывалась перспектива новой общественной организации»[88]. Д. Биланджич оценивал «Основной закон об управлении хозяйственными предприятиями» как, с одной стороны, акт чрезвычайной смелости руководства КПЮ, а с другой стороны, как еще и достаточно точное свидетельство непреодолённой этатистской общественной структуры. Он обращал внимание на декларативный характер ряда статей, в частности, указывая на то, что трудовые коллективы управляют государственными предприятиями и реализуют это право через свободно избираемые представительные органы самоуправления. Он отмечал, что, помимо права избрания и отзыва рабочих советов, иных прав в управлении предприятием рабочие не получили. Положение и права рабочих советов также были весьма ограничены, особенно в сфере трудовых отношений и тем более в сфере распределения доходов. УК, несмотря на ограниченную степень репрезентативности (в него входило от 3 до 11 членов), получал большие полномочия, в частности, право назначать руководителей предприятия[89]. Власть директора, оставалась большой. Так, он имел почти равные права с самоуправленческими органами по части трудовых отношений, сохраняя позиции, существовавшие в прежней системе государственного управления предприятиями. Кроме того, ему было предоставлено право вето на все решения органов самоуправления. В распределении доходов Закон об управлении хозяйственными предприятиями по умолчанию оставлял государственную экономическую систему практически нетронутой; он не подтверждал права трудовых коллективов распоряжаться прибавочной стоимостью, поэтому существенно не затрагивал административный централизм. Биланджич считал, что экономическая система, сложившаяся в период административного управления, сохранялась с небольшими изменениями на протяжении 1950–1951 гг.[90].

Тито, выступая 26 июня 1950 г. на внеочередном заседании Скупщины с докладом по случаю обсуждения Закона о рабочих советах (в народе его называли «Закон о фабриках»), подчеркивал, что это второе значительное событие в жизни страны после национализации, которое позволяет ныне реализовать лозунг «фабрики — рабочим». Он особо отметил, что создание рабочих советов не только не было преждевременным, как считают некоторые, но даже запоздало, поскольку до принятия «чудовищной резолюции» (28 июня 1948 г. на заседании Информбюро в Бухаресте. — А. А.) югославская компартия питала иллюзии относительно советского опыта, некритично воспринимала всё происходящее в Советском Союзе. Часть его выступления, была посвящена восхвалению трудового энтузиазма рабочих, их желанию перевыполнять планы, говорилось о «любви» рабочих к своим фабрикам. Пафос Тито, помимо оппозиции сталинизму, отражал надежды руководства на то, что новая социальная и хозяйственная инициатива партии будет способствовать увеличению производительности труда, принятию повышенных планов, широкому внедрению новаторства, развертыванию социалистического соревнования и, в конечном счете, даст дополнительный импульс экономическому росту страны. Создание рабочих советов в стране преследовало, не в последнюю очередь, помимо идеологических мотивов в споре с Кремлем, также и решение практических задач. Объясняя свое высказывание, он отмечал, что теперь, когда нет больше внешних авторитетов, кроме верного учения Маркса, Энгельса и Ленина, югославское руководство, исходя из собственных интересов, опыта и специфических условий страны, сможет пойти дальше своим путем. Тито подчеркнул, что «использование заимствованных шаблонов нанесло стране много вреда, последствия которого она и до настоящего времени с трудом преодолевает»[91].

В день принятия Закона о рабочих советах 27 июня 1950 г. в Скупщине выступил с речью Кидрич. Сославшись на доклад, сделанный накануне Тито, он повторил, что принятие закона означает «начало исторического процесса превращения общественной собственности из ее низшей, государственной формы в высшую форму социалистической собственности, т. е. в управление общенародной собственностью со стороны свободной ассоциации непосредственных производителей»[92]. В своей речи Кидрич развернул тезисы лекции, прочитанной им неделей раньше, сказав, что генеральные дирекции перестают быть органами административно-оперативного руководства, но, по существу, теперь представляют объединение предприятий, то есть высшую форму хозяйственной ассоциации, которая в краткое время, без организационных и экономических сложностей, может быть поставлена под управление рабочих советов и управляющих комитетов[93]. Кидрич повторил пассаж Тито из его выступления о том, что югославское руководство могло и раньше начать эту реорганизацию, если бы применило к условиям страны марксистские принципы, а не следовало бы «ошибочным, устаревшим, и, в сущности, реакционным советским рецептам»[94]. Спустя несколько дней в своем выступлении по случаю открытия движения по магистрали «Братство-Единство»[95], Кидрич продолжил критику советской политики по отношению к Югославии, отмечая, что СССР действует в рамках «бюрократическо-националистической логики», и его руководство обозначило свою позицию, выступив против решений 2-го заседания АВНОЮ, еще 29–30 ноября 1943 г., которые были основополагающими для последующей судьбы послевоенной социалистической Югославии. Он назвал эти события конфликтом «между нашей социалистической революцией и конфронтационной бюрократией СССР», подчеркнув, что «нас спасала перед диктатом Москвы революционная чистота нашей партии и последовательное применение марксизма-ленинизма к нашим и международным условиям». Последующие рассуждения Кидрича касались проблемы завоевания в 1917 г. власти «русским пролетариатом, начавшим строительство социализма, в процессе которого он был отстранен от власти собственной бюрократией, как последним объективным остатком буржуазии». Кидрич полагал, что «трудовой народ Югославии не только разбил власть эксплуататорских классов на югославской почве, но одновременно поднял свой революционный флаг в борьбе против последних могучих узурпаторов власти пролетариата, против бюрократии СССР»[96]. Этим он объяснял продолжающиеся серьезные обвинения со стороны «государственно-капиталистической бюрократии СССР и его сателлитов в адрес югославских реформ, созданию рабочих советов»[97].

При оценке ситуации в «ревизионистской», враждебной теперь Югославии Москва ориентировалась на материалы, поступающие от советских дипломатов в Белграде. Как считало кремлевское руководство и эксперты, после 1948 г. в Югославии произошла реставрация капитализма. Второй секретарь посольства в Белграде А.А. Ханов оценивал проводимые в стране реформы предельно тенденциозно. Его записки в МИД начала 1950-х годов были полны необъективных и характерных для советской пропаганды оскорбительных высказываний в адрес югославского руководства, которое, как он считал, решило представить введение «рабочих советов» (в записке, подготовленной весной 1952 г., они упоминаются только в кавычках) как «новое достижение в области теории и дальнейшее развитие марксизма». По мнению дипломата, в действительности это было «одним из звеньев в цепи мероприятий, направленных на полную реставрацию капиталистических отношений в стране». Дальнейший анализ рабочих советов в документе осуществлялся в рамках стереотипных представлений о заведомой демагогии «титовцев», пытающихся отравить сознание рабочих, рисуя перед ними «ложную перспективу возможности улучшения жизненных условий в рамках существующих в стране капиталистических отношений». Частичную передачу прав управления государственными хозяйственными предприятиями рабочим, предусмотренную принятым в июне 1950 г. Законом, Ханов называл фикцией, рассчитанной на обман рабочих[98].

Проводимую в стране в тот период реорганизацию местных органов власти, создание общинных комитетов и особой палаты — «веча производителей» дипломат описывал как пропагандистскую кампанию «титовцев», стремящихся представить эти мероприятия как «вклад в марксизм и как “опровержение” советской практики». Он отмечал, что именно то, что «нещадно бичевал В.И. Ленин в Рабочей оппозиции Шляпникова как синдикалистский уклон, титовцы восхваляют с особой настойчивостью». Анализируя проводимые в Югославии реформы, Ханов указывал, что деятельность органов «рабочего самоуправления» проходит в условиях «пресловутой “новой экономической системы”, то есть в условиях господства капиталистических форм хозяйствования и в условиях режима фашистского типа». «Провозгласив “свободу инициативы”, “свободу конкуренции” и другие буржуазные “свободы”, клика Тито узаконила капиталистическую анархию в хозяйственной жизни страны», — подчеркивал дипломат. По его мнению, рабочие советы, в существующей на тот момент форме, «оказывают самое разлагающее влияние на рабочих, прививая и культивируя в их среде буржуазные и частнособственнические чувства и интересы». Завершая свой анализ, Ханов отмечал, что «более чем 3-х летнее существование “рабочих советов” показало, что они не имеют ничего общего с интересами трудящихся». Он подчеркивал, что «они были созданы как один из инструментов наступления на жизненный уровень рабочих», в то время как «власть директора увеличилась и стала непререкаемой, а в его руки попали мощные средства воздействия, такие, как угроза увольнения, определение размеров дополнительных выплат и т. п.». Автор приходил к выводу, что «рабочие советы» являются той «социалистической ширмой», за которой титовцы закрепляют реставрацию капиталистических отношений в стране, а их, как он писал, «откровенно антирабочий характер убеждает рабочий класс Югославии в лживости титовской пропаганды о якобы социалистическом рабочем характере этих “советов”»[99].

Весной 1951 г. Кидрич продолжил развивать тезис о том, что принятый в июне прошлого года Закон о рабочих советах стал этапом в процессе отмирания государства в экономике. Он еще раз заявил об этом на конференции общества экономистов Сербии в апреле 1951 г., отметив, что формирование свободной ассоциации непосредственных производителей «происходит в обстановке отсталых производительных сил (в стране), небывалого давления со стороны восточного империалистического блока, всеобщего мирового военного психоза»[100].

Кидрич продолжил иронизировать над утверждениями советской пропаганды, в частности, о «страшной безработице в США и высоком жизненном стандарте советских рабочих по сравнению с американскими рабочими», что, как он подчеркивал, «вызывает смех, поскольку известны конкретные факты»[101].

Рассматривая несколько ранее, в апреле 1950 г., проблему индустриализации в социалистической Югославии, он подчеркивал, что в этом вопросе «мы ведем политику полностью противоположную той, которую проводили русские, которые политикой “затягивания пояса” и все большим снижением жизненного стандарта осуществляли свои пятилетние планы». «Если бы мы пошли этим путем, то потеряли бы политическую базу для выполнения 5-летнего плана»[102]. В таком же ключе он описывал процесс создания социалистических «теорий» советскими теоретиками, на которых оказывает давление советская бюрократия. Среди них доминируют псевдотеоретики, создающие новые теории из сталинских текстов, извлекая из них несколько положений, добавляют еще несколько идей других известных авторов, затем все это склеивают, снабжая фразами «наш гениальный товарищ Сталин и под знаком Ленина и Сталина», и объявляют о новом вкладе в «теорию». А всё это потому, что эти люди опасаются быть «растерзанными» в случае предоставления другого текста[103]. В этой связи можно привести рассуждения Кидрича насчет возможных появлений ошибочных высказываний в югославской печати. Самой большой опасностью для партии он считал ситуацию, когда «наши люди будут нас бояться, будут бояться нашей партии». Чтобы этого не произошло, следует, как он подчеркивал, предоставить «людям самостоятельность в теоретической работе. Если кто и напишет что-то неверное, мы должны критиковать его конструктивно». Он призывал воспитывать людей в духе конструктивной критики и самокритики, так, чтобы им не было тяжело признать ошибку и ее исправить, считая также неправильным представление о том, что некое ошибочное суждение, даже появившееся в печати, являясь искажением, представляет большую опасность для партии. «Если бы так было, то нашей партии уже давно бы не было», — констатировал Кидрич, выступая на сессии ЦК компартии Словении в марте 1950 г.[104]. Он призывал к большей терпимости в отношении высказываний, как рядовых граждан, так и коммунистов, говоря, что если за этими акциями скрывается настоящий неприятель, то по нему нужно «ударить», а когда речь идет о «нашем народе и особенно коммунистах», то им необходимо предоставить «инициативу и помощь», как можно «большую социалистическую свободу и демократию»[105]. Он пытался применить эти свои идеи и к политике партии в отношении молодежи, которая, как он подчеркивал, не терпит никакого административного давления. Именно по этой причине в созданных сверху организациях молодежь не желает работать, она «всегда была такой — с радостью делала то, что административными мерами ей запрещалось». Кидрич вспоминал, что в молодости он больше всего хотел делать то, что ему запрещали родители. «И, если бы так не было, я бы не стал коммунистом», — заключал он. «Молодых необходимо убеждать, обращаясь к их сознанию, а не действовать административными запретами», когда в молодежных организациях жандармскими методами пытаются прописывать разнообразие «по определенным меркам». Он назвал это демократией через бюрократизм. «Молодежи необходимо дать больше свободы, в том числе в организационной сфере, и тогда вы увидите, чем это обернется», — говорил Кидрич, обращаясь к партийной аудитории[106]. Он высказывался и о необходимости морального воспитания молодежи, но без формального подхода к этому, в том числе в семье. Он отмечал, что «наша мораль — это не какая-то патриархальная мораль, а мораль социалистическая»[107].

Были ли эти критические замечания и выводы искренним убеждением югославского партийного функционера высокого ранга или очередным пропагандистским приемом, рассчитанным на внутреннюю и внешнюю аудиторию, судить сложно. Вместе с тем можно говорить о некой либеральной направленности образа мысли и планов их реализации, последовательное воплощение которых в жизнь могло бы придать югославскому режиму, при сохраняющейся доминантной авторитарной форме правления, некоторые черты либеральной демократии. Очевидно, что у призывов к свободной критике и самовыражению были свои границы. Учтем, что спустя меньше года после смерти Кидрича, в апреле 1953 г. Джилас, выступивший с критикой однопартийной системы в Югославии, привилегий и образа жизни номенклатуры, заплатил за это своей свободой. Нельзя исключить, что возможность появления в югославском руководстве условной группы «либералов», сторонников социализма «с человеческим лицом» могла бы повлиять на общий курс партии во внутренней политике. Вместе с тем представления самого Тито, в значительной степени определявшего текущую политику партии и ее целеполагание, формировались в условиях поиска баланса между условно либеральными, самоуправленческими идеями Карделя и курсом, предлагаемым консервативным крылом партии (Ранкович и силовики), ориентированным на расширение сотрудничества с СССР и соцстранами. Главный идеолог КПЮ Э. Кардель, занимавший ведущие позиции в руководстве и всегда внимательно прислушивавшийся к идеям доверявшего ему Тито, стремился уравновесить в какой-то степени политические и идеологические принципы, сформировавшиеся в период конфликта с Кремлем — самоуправление, децентрализация, отношение с внешним миром, — с идеологическими и прагматическими требованиями, выдвинутыми начавшейся нормализацией с СССР и его сателлитами. Тито, твердо защищавший эти принципы, должен был в общении с советскими лидерами часто лавировать, доказывая приверженность общим коммунистическим заповедям, но не отказываясь при этом от пропаганды «югославской модели» социализма.

Функционирование рабочих советов находилось под контролем партийных инстанций с момента их создания. В задачи существовавшей с 1948 г. по 1952 г. экономической комиссии ЦК СКЮ входил также анализ работы советов на различных республиканских предприятиях. За время работы комиссии было подготовлено несколько справок о деятельности рабочих советов (PC) и управляющих комитетов (УК) в различных республиках. Командированный в Боснию и Герцеговину сотрудник комиссии посетил несколько крупных республиканских предприятий, провел встречи и беседы с администрацией, партийными и профсоюзными чиновниками, членами рабочих советов и в январе 1952 г. подготовил отчет о своей работе. Он отмечал, что создание PC и УК одобрялось рабочими, видевшими в них «органы управления, которым принадлежит будущее». Вместе с тем в отчете говорилось, что еще немало рабочих скептически и с сомнением смотрят на созданные советы, и причину этого усматривал «в первую очередь, в низком культурном уровне большей части рабочих»[108]. На то, что это нелестное замечание имело под собой основания, указывает тот факт, что профсоюзами для рабочих были организованы общеобразовательные курсы и курсы экономического образования, которые посещали соответственно 13 и 9 тыс. слушателей. В указанном отчете отмечалось, вместе с тем, что большая часть слушателей не понимала содержания лекций[109]. Очевидно, речь шла о тех, кто посещал курсы экономического ликбеза. Анализ работы совета на строительном предприятии «Конструктор», созданном еще зимой 1950 г., показал, что больше половины рабочих и служащих — членов совета «были абсолютно неактивны в работе совета», а около половины вообще не участвовали в дискуссиях. Как считал инспектор, большая часть рабочих советов (очевидно проверка прошла и на других предприятиях) выполняла роль ранее существовавших производственных совещаний[110]. При этом значительное число рабочих считали, что советы должны преимущественно заниматься вопросами бытовых условий, что советы представляют собой нечто противоположное директору, олицетворявшему власть, задача которого как можно больше «заграбастать у них»[111]. Парторг и председатель рабочего совета сообщили автору отчета в разговоре: рабочие уверены, что директор и его окружение по-прежнему играют главную роль в работе совета и управляющего комитета и что вся повестка заседаний рабочих советов ими уже заранее составлена и оформлена, лишая их возможности выступления. Проверяющий также отметил, что «партийная организация еще не нашла своего места в новых условиях», а на пленуме городского партийного комитета, специально обсуждавшего этот вопрос, даже констатировалось, что в ряде случаев партийная организация непосредственно решала производственные вопросы, в то время как необходимый контроль за работой PC был утрачен. Среди недостатков, отраженных в отчете, указывалось, что многие рабочие советы занимаются мелкими вопросами, относящимися к технологическим процессам производства, входящими в компетенцию директора или бригадиров, а заседания советов проходят по шаблону. Поскольку в «центре» ставились задачи постепенного снижения роли директивных планов, в отчете говорилось, что на одном из предприятий в городе Ябланица в течение всего 1951 г. каждый месяц обсуждалось выполнение плана предыдущего месяца и принятие оперативного плана на следующий месяц, что является обязанностью управляющего комитета. Дело в том, отмечалось в отчете, что председатель PC занимает более высокую должность, нежели председатель УК. Сами УК во многих случаях занимались решением вопросов, находящихся, в первую очередь, в компетенции директора. Отмечалось также, что на практике директора все еще продолжают быть «всё и вся». В то же время говорилось о конфликтах между руководством профсоюзных организаций и администрацией предприятия, требованиях председателя PC одного из предприятий упразднить должности технического и коммерческого директора, главного инженера, члена управляющего комитета, а секретаря PC по общим вопросам напрямую связать с руководством управляющего комитета[112].

В заключительной части документа говорилось о необходимости уделять больше внимания кадровым вопросам, назначению компетентных руководителей в рабочие советы и управляющие комитеты[113]. Автор записки предлагал освещать деятельность рабочих советов в органах массовой информации, в частности, в партийном официозном органе «Борба» можно было бы, по его мнению, ввести специальную тематическую рубрику. Предлагалась и организация специальной подготовки членов рабочих советов (особенно непосредственно после выборов), которую должны были обеспечить квалифицированные преподаватели за соответствующую плату, выделяемую из бюджета конкретного предприятия. Автор записки, касаясь тематической литературы для специализированной библиотечной серии «Фабрики рабочим», подчеркивал, что ⅔ рабочих нуждаются в более популярных изданиях. При подготовке этих курсов в республиканском масштабе предлагалось учитывать разницу между «неграмотным (nepismeni) боснийским рабочим и высококультурным рабочим Словении»[114]. С учетом сказанного в документе рекомендовалось рассмотреть вопрос о дифференцированном подходе к изданию литературы, к примеру, одного варианта «для Македонии и совсем иного — для Словении»[115].

Еще один документ о состоянии рабочих советов, также подготовленный в 1952 г., был частично посвящен анализу отношения советов к вопросу о фондах зарплаты и правильной разработке тарифной сетки на металлургических предприятиях. Совместно с профсоюзами была рассмотрена возможность пересмотра тарифных ставок для более тысячи работников. В остальном проблемы, которыми приходилось заниматься рабочим советам и комитетам, соответствовали компетенции профсоюзных организаций. Косвенно подтверждал это тот факт, что в основу записки легла информация, полученная, главным образом, от отраслевых профсоюзов[116].

Еще один документ обобщающего характера о состоянии рабочих советов и комитетов управления на федеральном уровне закреплял принцип формирования советов, в частности, социально-трудовой критерий отбора, за действие которого отвечали партийные организации и профсоюзы. Так, в рабочие советы, избранные в стране по новым правилам и сформированные в течение 1950 г., из 868 904 чел., включенных в избирательные бюллетени на 6319 предприятиях, вошли 13,46% ударников труда, 0,73% рационализаторов, 0,91% новаторов, 0,14% изобретателей. Почти такое же процентное соотношение имелось в составе избранных управляющих комитетов, среди которых было также 23,3% членов профсоюзов и 38,2% членов КПЮ и кандидатов в члены партии[117]. Таким образом, четко очерчивался политический профиль избранных органов рабочего самоуправления. Записка, подготовленная очевидно к концу 1950 г., когда уже был принят так называемый Закон о советах, неизбежно должна была содержать пассажи агитпроповского, пропагандистского характера, сформулированные в соответствии с партийной лексикой. Говорилось о том, что выборы, показав большую заинтересованность рабочих коллективов, явились «мощной политической манифестацией в условиях растущего социалистического соревнования в борьбе за реализацию плановых заданий». Отмечалось, что в их состав вошли достойные представители рабочих коллективов: ударники производства, одними из первых выполнившие задания пятилетнего плана, новаторы, рационализаторы, носители различных наград за «доблестный труд», известные рабочие, инженеры, техники и другие служащие. Вместе с тем, авторы записки не забыли сказать и о недостатках. К их числу были отнесены недостаточно публичное выдвижение кандидатов на ряде предприятий (шло от отдельных профсоюзных групп, а управляющий комитет филиала предприятия сам составил список кандидатов и вынес его обсуждение на пленум профсоюзной организации), недооценка профсоюзами политического значения выборов и, как следствие, их слабая «агитационно-пропагандистская и организационно-техническая подготовка»[118]. Данные выводы подкреплялись подробным, на нескольких страницах, перечнем примеров недоработки профсоюзов, ответственных за проведение выборов в советы, со ссылками на предприятия всех республик. Больше всего претензий вызвало формирование кандидатских списков, в частности, включение в них случайных лиц[119]. Любопытны были свидетельства о проходивших в начальный период деятельности рабочих советов различных мероприятиях. Некоторые из них имели пропагандистский характер (например, в уличном митинге в честь первого заседания PC приняли участие 5 тыс. рабочих фабрики «Конструктор» в Зенице). Другие отличались неформальным характером: чаепития, дружеские застолья, некоторые из которых, как говорилось в записке, заканчивались «обычной пьянкой», да ещё и с расходованием немалых денежных средств[120].

В цитируемом документе указывались задачи, поставленные перед рабочими советами в письме ЦК КПЮ. Советы (использовалась аббревиатура «PC»/«RS») должны были заниматься «мобилизацией трудовых коллективов на выполнение плановых заданий, сокращением административного аппарата, борьбой против бюрократизма и бюрократических приемов решения отдельных производственных вопросов, за большую производительность труда и т. д.». Авторы аналитической записки, оценивая деятельность советов на ряде предприятий, констатировали, что эти рабочие советы, правильно ориентированные на основные проблемы, стоящие перед предприятием, информируют о своих решениях весь трудовой коллектив, способствуя тем самым развитию трудовой инициативы трудящихся. С другой стороны, благодаря этим методам, весь трудовой коллектив с помощью профсоюзной и партийной организации активно участвует в реализации решений PC. В то же время, как отмечалось, «немалое число советов еще не стали на практике, в прямом смысле слова, органами управления производством». Причину этого авторы усматривали, в первую очередь, «в незнании содержания трудового процесса, а также методов руководства в самом рабочем совете, а также в непонимании действительного содержания труда, обусловленного незнанием подлинной роли Закона об управлении предприятием»[121]. Инспекторы комиссии ЦК вину за это возлагали на профсоюзные организации, которые после выборов «не продолжили политическую работу по разъяснению значения Закона об управлении, организуя широкие собрания, производственные совещания». Итогом стало то, что многие PC продолжили ошибочно считать, что за управление производством в целом и впредь отвечает директор. Этому способствовали факты сотрудничества отдельных директоров с управляющими комитетами («УК/UO»), в то время как на рабочие советы они смотрели формально, вследствие чего последние по своему содержанию приобретали консультативный характер. Отмечалось, что «слабая сторона работы таких советов состоит в том, что они, занимаясь незначительными вопросами, пренебрегают важными проблемами производства, коммерческо-финансовыми его аспектами, которые должны стать основой в борьбе за рентабельность предприятия». Продолжая фиксировать недостатки в работе PC, авторы записки указывали на ненужное дублирование УК путем создания ряда специализированных комиссий, принятие решений общего характера, которые невозможно контролировать и претворять в жизнь. Все это вело лишь к нарушению принципа коллективного руководства[122]. Подчеркивалось многократно, что политическое руководство советами должны были осуществлять профсоюзные и партийные организации, руководителям PC, в свою очередь, не следовало занимать пассивную позицию, а разъяснять трудовому коллективу смысл принимаемых решений, поддерживать выдвигаемые рабочими предложения, повышая, тем самым и свой авторитет. Ставился вопрос о необходимости ознакомления рабочих, членов PC, в доступной форме с финансовой и коммерческой деятельностью предприятия, что дало бы им возможность активнее участвовать в более широких и содержательных дискуссиях, а не ограничиваться, как это имеет место в данный момент, проблемами только своей непосредственной работы. К решению этой задачи предлагалось активнее привлекать профсоюзы, которые должны были, акцентируя внимание членов PC на изучении коммерческих вопросов работы предприятия, расходной части, рентабельности, стимулировать их, насколько возможно, к овладению навыками, которыми обладают специалисты — профессионалы. Аналогичные замечания были сделаны и в адрес управляющих комитетов (УК), многие из которых были заняты не главными проблемами производства, в первую очередь финансово-коммерческими, а рассмотрением несущественных вопросов, относящихся к компетенции профсоюзных организаций[123]. Авторы документа, отвергая выдвигаемую некоторыми руководителями комитетов «теорию» о неготовности рабочих к эффективному участию в работе этих органов из-за недостаточного культурного уровня, выступили против своего рода «профессиональных дискутантов». Они призвали профсоюзные органы, ответственные за работу комитетов, обратить внимание на не всегда понятные рабочим специальные термины, что приводило к потере у них желания участвовать в обсуждениях[124]. Обращает на себя внимание отсутствие у руководящих органов достаточно полного представления о функциях рабочих советов и управляющих комитетов, о разделении их компетенций, позволяющих исключить дублирование, а также об отсутствии четких критериев и принципов формирования УК. Сложными были отношения между новыми самоуправленческими институтами и дирекцией. Реформаторы требовали, с одной стороны, активного участия PC и УК в управлении производством, а с другой, постоянно предостерегали их от нарушения правил, по которым основные вопросы производства входили в сугубую компетенцию директора. Такие же требования предъявлялись и к партийным организациям, которые на некоторых предприятиях вмешивались в работу PC, зачастую пытаясь навязать свое мнение в качестве последней инстанции, чем, как отмечалось, ограничивалась инициатива членов совета. Еще одной проблемой, которая привлекала внимание проверяющих, было отсутствие достаточного контроля за выполнением принятых на заседаниях PC решений. Авторы аналитического документа признавали, что в PC и УК были выбраны достойные люди, но в то же время указывали на недостаточную активность как членов этих органов, так и их руководства. В ряде случаев приходилось лишать их полученных мандатов, как, к примеру, председателя УК предприятия «Научная книга»[125].

Авторы записки завершали анализ работы PC и УК перечнем предложений. В пункте первом считали необходимым активизировать работу партийных организаций по оказанию помощи в работе PC, организовав в республиканских центрах совещания партийных руководителей крупных предприятий с участием дирекции и профсоюзных лидеров. То же самое предлагалось сделать и в крупных индустриальных центрах. Экономическим комиссиям при ЦК республиканских компартий поручалось обеспечить реализацию этих мероприятий, а также постоянно отслеживать работу PC. Профсоюзные организации должны были, в свою очередь, «развивать активность по подготовке предстоящих выборов в PC/УК, проводить широкую агитацию, беседы с отобранными в советы товарищами». Предлагалось установить тесную связь PC с местными органами народной власти для совместного решения коммунальных и других вопросов. Средства массовой информации (журналы «Коммунист» и «Партийное строительство») должны были публиковать статьи о работе PC и задачах партийных организаций[126].

К сожалению, идея рабочего самоуправления и попытка внедрить ее в социально-экономическую практику не могли быть реализованы полностью и развернуто в условиях авторитарного режима. Работа органов самоуправления направлялась и контролировалась партийными структурами, которые преимущественно в виде рекомендаций определяли тематику и регламент заседаний рабочих советов, пытались регулировать параметры участия трудового коллектива в принятии решений, а также отношения с дирекцией в соответствии с установками центральных партийных органов. Отсутствие базовых демократических свобод в стране делало работу самоуправленческих институтов формализованной, запрограммированной и ограниченной, что отражалось и на отношении к ним производственных коллективов, проявляясь в их отстраненности, равнодушии и нежелании демонстрировать творческую активность. Это, как мы видели, отмечали ревизоры из ЦК КПЮ/СКЮ в начале 1950-х годов. Не было ясно, в какой мере рабочие советы, в основе состоявшие из рабочих и техников, могли принимать компетентные решения по вопросам производственной тактики и стратегии, в то время как партийные органы рекомендовали формировать советы из передовых рабочих, новаторов и изобретателей.

В историографии самоуправления, в частности хорватской, отмечалось, что рабочие советы не смогли доказать свою эффективность по ряду причин. Так, известный социолог, академик И. Жупанов считал, что несколько ключевых элементов мешали превращению самоуправления в экономическую и социальную основу югославской социо-экономической системы. По его мнению, воплощение самоуправления в жизнь было теоретически не обосновано и невозможно, поскольку «проект самоуправление» возник не из социальной практики и реальных общественных отношений[127]. Как считал ученый, самоуправление должно было быть сосредоточено на уровне максимальной информированности и мотивированности работников. Между тем оно было смещено на уровень предприятия, в то время как уровень рабочей группы игнорировался. По мнению Жупанова, это противоречило изначальной цели. Вторая ошибка, и это, на наш взгляд, было важным замечанием, относилась к определению статуса менеджмента как любительской непрофессиональной деятельности, осуществляемой всеми трудящимися посредством референдума или через рабочий совет, представляющего орган управления. Результатом такого подхода стала его неэффективность[128]. Д. Биланджич также писал о подобной проблеме в начале 1970-х годов, когда он присутствовал на нескольких заседаниях рабочих советов, на которых обсуждался производственный план, итоговые отчеты, план доходов и другие вопросы, затрагивающие работу предприятия. Тогда ученый пришел к выводу, что большинство членов рабочего совета не могут компетентно обсуждать такие профессиональные вопросы. Попытки «подтолкнуть» работников вызывали характерные реакции: члены рабочего совета, не имевшие достаточных знаний, не хотели вступать в дискуссии с экспертами. С другой стороны, и эксперты не желали вести диалог с непрофессиональными работниками, считая это нерациональным. В конечном счете, работники, которые не могли участвовать в подобных дискуссиях, стремились проявлять активность при обсуждении вопросов, не имеющих большого значения для функционирования предприятия. Другими словами, как считал Биланджич, «самоуправление не должно было сводиться к дискуссии о “синусах и косинусах”, но к контролю рабочего совета над предприятием путем анализа условий производства и распределения»[129].

Как мы уже отмечали, для полноценной дискуссии о проблемах предприятия PC должен был состоять из квалифицированных рабочих и служащих, хорошо разбирающихся в текущей динамике производства и способных наряду со специалистами эффективно участвовать в управлении. Некоторые авторы не без иронии писали, что рабочие в предлагаемых им обстоятельствах должны были быть большими экономистами, чем экономисты, и большими техниками, чем сами техники. Проблема заключалась также и в тщательной и профессиональной подготовке материала для обсуждения, что делало его малодоступным для большинства членов рабочего совета[130]. Экономист Крешимир Джеба, занимаясь этой проблемой в 1960-е годы, считал, что рабочие советы были недостаточно активны, поскольку самоуправление сводилось к участию в советах представителей администрации, предлагавших безальтернативные варианты для обсуждения, что вызывало непонимание членов PC[131]. Причины стагнации самоуправления в конце 1960-х – начале 1970-х годов ряд авторов видели в слабой материальной базе, которой располагали рабочие коллективы, что ограничивало их инвестиционные возможности. Биланджич отмечал, что предприятия и трудовые коллективы, еще не стали основными носителями расширенного воспроизводства. Им оставалась лишь небольшая часть средств для инвестиций, и реальная самостоятельность рабочих организаций с этой точки зрения была крайне мала[132]. В этот период значительное влияние стали приобретать так называемые новые центры финансовой силы, то есть речь шла, скорее всего, о банковской сфере в широком смысле. В этой ситуации Биланджич главных «врагов» самоуправления в экономическом смысле видел, в центрах финансовой власти, а в социально-политическом отношении — в технократии[133]. Проблема непропорционального влияния технократов на процесс принятия решений в управленческой сфере была одной из самых обсуждаемых в югославской литературе в 1970–1980-е годы. Это обстоятельство оказывало непосредственное влияние на обсуждение производственных вопросов в рабочих советах, делая его все более детерминированным, вследствие предлагаемого профессионалами — технократами оптимального, с их точки зрения, комплекса решений, ограничивая роль советов в процессе их принятия. Вместе с тем их участие в работе PC было несомненным шагом вперед, влиявшим на рациональность и эффективность обсуждения проблем производства.

С. Вукманович-Темпо, предпринявший в начале 1951 г. вместе с А. Хумо, председателем Скупщины Боснии и Герцеговины, и И. Веселиновым, председателем комиссии по планированию правительства HP Сербии, длительную поездку в США для изучения функционирования рыночной экономики, отмечал большую роль коммерческих подразделений американских компаний. В задачи этих структур перед принятием решений о производстве продукции входило всестороннее изучение рынка, намерений конкурентов и т. д. Вукманович писал, что именно находясь в США он осознал стоящие перед югославской экономикой проблемы, заключавшиеся, как ему казалось, в том, что проведение коммунистами «бесконечных конференций, совещаний передовиков из числа рабочих и техников» не улучшало ситуацию по той причине, что зарплаты этих категорий трудящихся не зависели от возможности предприятия выпускать более широкий и качественный ассортимент продукции и по более низким, чем другие предприятия, ценам[134]. Очевидно, что Вукманович, по ряду причин не мог в те годы развернуть эту тему шире, не связывая повышение эффективности экономики только с материальным стимулированием передовых рабочих и техников. Позднее, возглавляя югославские профсоюзы, он в одном из интервью посетовал на бедственное положение рабочих, предложив «устроить хорошую забастовку для поднятия уровня жизни», чем вызвал негодование Тито, обвинившего его в клевете на партию.

Эволюция самоуправленческих институтов после принятия в июне 1950 г. Закона о советах показывала, что в последующие годы они смогли постепенно оформиться в консультативные структуры, но не стали полноправными органами управления, как планировали и как того хотели теоретики. Социолог и экономист И. Станич, описавший положение рабочих советов в 1960-е годы на крупнейшей в Югославии судоверфи в Ульянике (Пула), рассматривал подробно как начиналась и развертывалась работа PC, который в 1949 г. вошел в список 215 советов, специально отобранных администрацией в Белграде. Первый председатель совета механик-моторист М. Бонашин, вспоминая начало работы, отмечал состояние полной растерянности из-за отсутствия опыта, который пришел позднее, когда появилось и доверие коллектива. Предпринимались попытки начинать с малого. Тогда же УК и директор верфи приняли предложение совета и согласились на организацию рабочей столовой. На верфи за десять лет было избрано восемь PC и одиннадцать УК[135]. Не совсем было понятно, в какой субординации находились рабочий совет и управляющий комитет. Иногда казалось, что все проблемы решает PC, а УК их исполняет, а иногда, наоборот, главная роль отводилась УК. При описании взаимодействия органов самоуправления на верфи Станич опирался на данные местной газеты «Ульяник», согласно которым УК, «являясь коллективным органом рабочего управления, непосредственно управлял верфью на основании решений рабочего совета и делал выводы в соответствии с действующими правовыми нормами, установленными регламентами работы верфи и общими законодательными нормами». Прописанные процедуры также предусматривали, что все члены УК, директор верфи, председатель рабочего совета, входящие в совет комиссии, члены совета, профсоюзная группа и десятая часть рабочего коллектива имели право поставить тот или иной вопрос в повестку дня УК. Функции рабочего совета и УК согласовывались таким образом, чтобы УК предоставлял PC отчет о своей работе каждые шесть недель, на очередной сессии. PC на своих заседаниях рассматривал предложения УК и принимал решения или вносил изменения и затем возвращал их УК для исполнения.

Первые десять лет самоуправления в Ульянике можно было условно разделить на два этапа. На первом этапе происходило оформление нового института, закладывался его фундамент. Поиск оптимальных вариантов самоуправления продолжался до середины 1950-х годов. Во второй половине 1950-х годов функционирование PC и УК стабилизировалось, были регламентированы правила работы этих самоуправленческих органов[136]. В середине 1950-х годов рабочий совет проводил активную политику продвижения инициатив, направленных на поощрение трудовых достижений, способствовал практике премиальных вознаграждений передовых рабочих, новаторов, изобретателей, занимался вопросами отдыха работников верфи, участвуя в приобретении в 1956 г. дома отдыха в Словении. По образной оценке Станича, PC верфи в эти годы «прислушивался и прощупывал местность». Поначалу у рабочих не было никакого опыта управления верфью. На этом этапе возникали проблемы во время заседаний PC, поскольку нередко их созывали поспешно и без подготовки необходимых материалов. Понятно, что это препятствовало конструктивной дискуссии и принятию верных решений. Однако с 1954 г. в работе PC произошло заметное улучшение, главным образом, по той причине, что среди членов оказалось много тех, кто раньше входили в его состав и имели определенный опыт работы. Помогли также обучение рабочих на различных курсах, организация лекций по социальному планированию, рабочему самоуправлению, формированию и структуре цен, расчету заработной платы и организации труда на предприятии.

В структуру управления верфи входили органы самоуправления и административные органы, работу которых координировал главный директор. Разумеется, руководство и директор «Ульяника» имели большие полномочия, что получало выражение в заключении договоров и других ключевых элементах деятельности предприятия. Функция самоуправления сводилась к участию в принятии решений и определению перспектив развития. Создавалось впечатление, что и самоуправленческие структуры не были лишены бюрократического азарта в своем творчестве. Управляющие органы только самоуправленческого профиля составляли внушительный список. В их состав входили в качестве основы Центральный рабочий совет (ЦРС), Управляющий комитет Центрального рабочего совета (УК ЦРС), а также подчиненные им локальные рабочие советы под названием «сообщества хозяйственных единиц» (PC СХЕ), управляющий комитет сообщества хозяйственных единиц (УКСХЕ) и отдельные комиссии. Рабочий коллектив участвовал в управлении как косвенно, избирая и отзывая представителей рабочих советов, так и непосредственно — на референдумах, влияя на решения PC своими выводами, сделанными на собраниях избирателей. С другой стороны административной схемы в состав органов управления входили главный директор как высший орган и другие руководители низшего звена (мастера, бригадиры, начальники хозяйственных подразделений). Органы управления были организованы вертикально, по иерархическому принципу. Их задачей была организация работы других подразделений для достижения поставленных целей. Взаимодействие самоуправленческих структур и администрации было продолжено в 1961 г. принятием PC, с небольшой коррекцией, предложения генерального директора о реорганизации общего сектора и созданием специального отдела кадров, включавшего в себя все службы по связям и работе с занятыми на производстве[137]. В круг обязанностей кадровиков также входило наблюдение за питанием сотрудников верфи, состоянием их жилищных условий и поддержанием порядка в приобретенном в Словении доме отдыха. Согласно принятому предложению, основные задачи кадровой сферы заключались в исполнении решений органа самоуправления, но, самое главное, отдел должен был способствовать профессиональному образованию сотрудников. Кроме того, по результатам мониторинга обстановки отделу следовало предлагать производственному совету меры по реализации правильной кадровой политики. Центральный рабочий совет решал вопросы распределения чистого дохода предприятия, что входило в его компетенцию. Так, летом 1961 г. часть средств была выделена на расширение производства, а часть на социальные нужды, строительство 100 квартир и обустройство дома отдыха в Словении, который по непонятным причинам в 1965 г. был закрыт. К 1968 г. средства на решение социальных проблем продолжали выделять в растущих объемах, включая строительство спортивных сооружений[138]. Станич образно характеризует взаимодействие самоуправленческих органов с администрацией как мост между трудовым коллективом и высшим руководством. Автор отмечал, что органы PC/УК признавали расширенные полномочия руководства и директора «Ульяника», выражавшиеся в праве на заключение договоров и определении ключевых элементов деятельности предприятия, в то время как рабочие через органы самоуправления имели возможность влиять на улучшение условий труда на своем рабочем месте. В заключение Станич, изучавший проблему функционирования самоуправления на конкретном судостроительном предприятии, приходил к выводам, которые частично совпадали с результатами исследований других хорватских ученых. Он отмечал необходимость признать проблему недостаточной компетентности тружеников в процессе обсуждения тех или иных профессиональных проблем, обусловленной низким уровнем образования членов производственных советов. В некоторых случаях материалы, поступавшие на обсуждение в рабочий совет, были слишком сложны для понимания работниками, и поэтому их участие в сессиях было существенно ограничено и сведено к автоматическому голосованию. Актуальным являлся вопрос и о мотивации участия в работе PC его членов, которая зависела от рассматриваемой тематики. Так, например, обсуждение распределения доходов или тарифной сетки вызывало большой интерес, в то время как проблемы внутреннего распорядка и деятельности предприятия воспринимались индифферентно. На мотивацию участия в управлении влияло и место работы, в случае если заработная плата непосредственно зависела от результатов труда. Рабочие, занятые на таком производстве, избегали участия в заседаниях PC в рабочее время, не желая лишаться части заработка. Подобные ситуации возникали и в летние месяцы, во время ежегодных каникул, отпусков, когда заседания переносились из-за отсутствия кворума. Причиной этого являлся тот факт, что работники не были готовы терять часть ежегодного отпуска или участвовать в работе PC во внерабочее время. В таких случаях самоуправление не срабатывало.

Станич отмечал появление, не совсем ясной, специфической формы производства, в рамках которой рабочие выполняли, как он писал, «свою собственную экономическую функцию производителя». Речь шла о некой форме предпринимательства при социализме, где капиталом являлся живой труд, вкладываемый трудящимися в производство, объединяя его со средствами общегосударственной собственности. Таким образом, они получали доход, который распределялся на личные доходы и фонды. Это был вид предпринимательства в социальной сфере. Компанию, основанную на таком коллективном предпринимательстве И. Жупанов, которого цитирует автор, называл самоуправляющимся предприятием[139]. Станич приводит также результаты исследования экономиста Миладина Корача, который проанализировал в период с 1962 по 1966 гг. целевое распределение чистых (нетто) доходов хозяйственных организаций. На примере анализа 278 таких предприятий он пришел к выводу, что в 270 из них чистый доход распределялся между работниками и фондами, что заставило его признать существование и функционирование коллективного предпринимательства на практике[140]. Ситуация на верфи в «Ульянике» вписывалась, как считал Станич, в выводы исследования Корача. Кроме того, примеры, когда PC приняли целый ряд постановлений, например, о распределении квартир, трудовой дисциплине и премиях, показывают, что рабочие в определенной степени управляли предприятием. При этом им удавалось добиваться улучшения условий труда, а также успешно решать вопросы, связанные с получением жилья, организацией досуга и отдыха.

Автор заключал, что такое «тепло-хладное» функционирование самоуправления на судостроительном заводе в Ульянике в 1962–1968 гг. подтверждало сложность действия самоуправленческой модели и её многоуровневый характер, что исключало односторонние оценки, позитивные или негативные, реализации концепции в целом. Следует отметить, что анализ работы самоуправленческих органов автор проводил на высокорентабельном предприятии, постоянно расширявшем свое производство, где рабочие, уверенные в завтрашнем дне, получали достойную по тем временам прогрессивную заработную плату. Очевидно, что и задачи, стоявшие перед рабочим советом, здесь отличались от задач советов, действовавших на других, менее развитых предприятиях федерального и республиканского уровня.

В сфере особого внимания руководства страны находился и аграрный сектор экономики, поскольку мелкое крестьянское хозяйство не могло в полной мере обеспечить сельскохозяйственной продукцией растущее в ходе индустриализации городское население. В 1948 г. число занятых в общественном секторе увеличилось на 350 тыс. чел., а в 1949 г. — еще на 473 тыс. Росла численность армии. Как считает Д. Биланджич, все проблемы сельского хозяйства обострились после появления в 1948 г. бухарестской резолюции Информбюро. Значительная часть руководства КПЮ считала, что единственно верным решением проблемы была бы «коллективизация по русскому образцу».

Кроме того, сторонники такой позиции полагали, что это было бы лучшим ответом на поток лжи и клеветы со стороны ЦК ВКП(б)[141]. В январе 1949 г. на пленуме ЦК КПЮ было решено начать коллективизацию путем организации коллективных трудовых задруг — югославского варианта советских колхозов. Итоги их трехлетнего функционирования были провальными, показав непригодность советской модели для Югославии[142]. Задруги просуществовали до начала 1960-х годов, и их количество постепенно сокращалось после появления в марте 1953 г. правительственного распоряжения, согласно которому предусматривалась свобода вступления в задруги и выхода из них[143]. Вместе с тем, если верить Кидричу, на рубеже 1949–1950 гг. предпринимались попытки некоторой коррекции политики партии в вопросе о коллективизации, возможно под влиянием усиления конфликта с Москвой. Речь шла о принципе добровольности в организации сельскохозяйственных задруг, о повышении их эффективности, поскольку жесткое регулирование работы сказывалось на падении производства. На пленуме ЦК в декабре 1949 г. обсуждались задачи укрепления задруг, механизации села, контроля за своевременной обработкой земли и посевами. Важной проблемой было преодоление «флуктуации», своего рода отходничества, когда крестьяне по окончании сельскохозяйственного сезона устраивались на работу на фабрики и заводы в городе, а затем опять возвращались в село[144]. Кидрич на одном из совещаний в конце февраля 1950 г. говорил, что мелкий крестьянин стоит перед выбором: или вступать в задругу, или становиться промышленным рабочим. Необходимо было помочь ему определиться, предложить перспективу. Кидрич предлагал в этой связи обсудить вопрос об уменьшении объема выкупа у крестьянина на 10% (при одновременном повышении на те же 10% цен на промышленную продукцию), что позволило бы крестьянину свободно торговать излишками производства[145]. Можно предположить, что продажа крестьянином излишков своего производства могла компенсировать повышение цен на промышленные товары.

Принятие Закона о рабочих советах потребовало серьезной реорганизации государственного аппарата, сокращения его функций, создания новых органов хозяйственного управления. Первые попытки в направлении децентрализации были предприняты уже в 1950 г., когда вместо ряда министерств были сформированы особые Советы и Генеральные дирекции как новые органы государственного управления экономикой, осуществлявшие координацию работы между отдельными хозяйственными отраслями, но лишенные оперативных функций прежних министерств. Однако уже в течение 1952 г. они, не сумев доказать способность эффективно управлять экономикой, были ликвидированы. В том же году принимается ряд законов и нормативных актов, на основе которых происходит постепенный переход к новой экономической системе, позволявшей расширить самостоятельность предприятий и права органов рабочего самоуправления. Были приняты акты, регулировавшие создание и прекращение работы хозяйственных объектов, распределение совокупного дохода, управление основными средствами производства, заработные платы рабочих и служащих. Происходило расширение самоуправления и в сферах просвещения, культуры, здравоохранения, социальной защиты. Вместе с тем на данном этапе развития самоуправления требовалась постоянная коррекция и активное вмешательство государства[146]. Вероятно, многие новации того периода были связаны с подготовкой к очередному съезду югославской компартии, на котором широкой общественности следовало предъявить результаты созидательной и успешной работы коммунистов в социальной и экономической сферах. Но, как отмечалось в югославской литературе о самоуправлении, в 1950–1951 гг. в общественно-экономической ситуации в стране существенных изменений не произошло[147].

Несмотря на то, что концептуальные основы перехода к самоуправлению к этому времени были сформулированы, реализация их на практике сталкивалась со многими трудностями. Во-первых, в управленческой среде сохранялось устойчивое представление об экономике социализма с главенствующим принципом детального экономического планирования и соответствующей системой организации общества. Это рождало сильную тенденцию к сохранению «административно-бюрократической системы управления экономикой». Противоположной тенденцией было стремление к радикальным и немедленным переменам в существующих отношениях, восстановлению свободного рынка с товарно-денежными характеристиками, а затем к переходу к демократизации высокими темпами, что привело бы, как считало руководство, к возрождению только недавно ликвидированного классового противника. Подтверждением реальности подобной опасности служили, в частности, отдельные призывы в части общества к реставрации капиталистических общественных отношений[148]. Реализацию самоуправленческой концепции затрудняло и наличие объективных факторов: экономическая блокада, серьезные проблемы в сельском хозяйстве, засуха, возведение крупных индустриальных объектов, что способствовало укреплению централистской системы экономики. Оценивая позднее, в 1970-е годы, в период интенсивных самоуправленческих реформ, сложившуюся ситуацию в обществе, Д. Биланджич указывал, что для реализации концепции самоуправления необходимы были изменения в политической системе страны. Рассуждая на эту тему, он предлагал обсудить вариант сценария трансформации югославского режима, предполагавший уход компартии от власти и формирование свободного гражданского общества. Он отмечал, в тоже время, что лишение компартии как авангарда рабочего класса властных функций в той исторической обстановке, по его мнению, руководство не могло допустить, поскольку это, как считали «верхи», ослабило бы оперативную способность руководить процессами в обществе и «привело бы к оживлению контрреволюции». Биланджич считал, что объективным критерием готовности общества к принятию самоуправленческих идей должно было стать формирование гражданского общества без догматических шаблонов, в котором человек мог бы свободно мыслить и выражать свои взгляды. Это касалось всех сфер жизни общества — от экономики и политики до образования, науки и культуры. Вместо закрытости и автаркии, в которой пребывало югославское общество, необходимо было сделать его более открытым миру, способствовать интеграции в мировое пространство, поскольку бюрократическая изоляция общества привела бы только к стагнации и вероятным кризисам. В то же время югославская партийная элита считала чересчур быстрое вхождение в «мир» нежелательным, поскольку эти процессы могли бы, по словам Биланджича, создать угрозу начатой индустриализации и тем самым и идее самоуправления, которая в значительной степени зависела от уровня экономического развития страны. В целом, как отмечал автор, ситуацию характеризовала общая отсталость производительных сил, высокая степень конфликтности в обществе, отсутствие какой-либо демократической традиции. Все эти факторы действовали на фоне популяризации грандиозных революционных идей, призывов осуществить «великие идеалы демократического самоуправленческого социализма»[149].

Введение в стране самоуправления югославское руководство рассматривало как реализацию марксистских идей, направленных на демократизацию общества, противопоставляя свою концепцию, как было сформулировано, сталинскому государственно-бюрократическому капитализму. Подробное освещение эта проблема получила в выступлении Тито на VI съезде КПЮ (СКЮ) в ноябре 1952 г. Подняв проблему бюрократизма, которая многократно обсуждалась перед этим в кругу ближайших товарищей по партии и в государственных структурах, он с удовлетворением заявил, что всего за два года руководство страны осознало его опасность и приняло меры к отказу от советской практики, рождающей подобное явление. В целом доклад Тито, как и выступления других представителей партийного руководства, подчеркнуто противопоставляли новую югославскую теорию «аутентичного» марксизма советской бюрократической модели. За явной антисталинской фразеологией и планами реформ стояла четко сформулированная задача: как можно доходчивее донести до югославского общества, а также сочувствующих югославским реформам западных политиков, частично спонсировавших Югославию, а в начале 1950-х ставших их косвенными союзниками, цели и содержание новой политики руководства КПЮ — начало отхода от догматического советского социализма. Тито назвал сталинский режим в своем выступлении контрреволюционным, а Джилас под овации присутствовавших сравнил ситуацию в Югославии с революцией в России 1917 г. На съезде было подчеркнуто, что КПЮ/ СКЮ отказывается от сталинской концепции, согласно которой общественные организации и органы управления государства должны выполнять партийные решения по принципу «трансмиссии» («приводных ремней»). Отвергая эту концепцию, компартия Югославии отвергала и практику навязывания государственным органам своих решений административными методами. Вместо этого она должна была аргументировать свои позиции, убеждая и отстаивая их правоту[150]. Эта громкая декларация во многом ей и осталась, СКЮ, так или иначе, не смогла отказаться от прямого, а чаще «ручного» управления государством.

Дальнейшее развитие югославского самоуправления фактически до распада Югославии как федерального государства представляло собой непрерывный законотворческий процесс. В 1950-е – 1970-е годы было принято большое число различных нормативных актов, регулирующих отношения рабочих коллективов, предприятий и государства. Принятый в январе 1953 г. Конституционный закон подтвердил, что основу общественного и политического строя Югославии составляет общественная собственность на средства производства, а также самоуправление трудового народа на производстве, в общине, городе и на местном уровне[151]. В 1954 г. центральные власти приняли важное постановление, направленное на снятие ограничений с предприятий в области экономических отношений различных хозяйственных субъектов, что явилось продолжением самоуправленческих реформ, призванных дать дополнительный импульс югославской экономике. Биланджич писал, что принятые меры касались двух аспектов: было разрешено свободно продавать средства производства (оборудование, машины и др.), а также были созданы государственные инвестиционные фонды (ГИФ). До этих нововведений государство единолично располагало средствами производства, которые были исключены из товарно-денежного обращения. Предприятия не имели права распоряжаться основными средствами. Преобладало мнение, что средства производства не могут находиться в свободном распоряжении трудовых коллективов, поскольку «они являются собственностью всей социальной общности». Кидрич, стремившийся поддерживать баланс между декларируемой им новой теорией и всё еще социалистическими принципами в экономике, с одной стороны, и императивами свободного рынка, с другой, постоянно подчеркивал данный аспект предстоящих экономических реформ в Югославии, говоря о том, что госсобственность является общенародной. Однако, как отмечал Биланджич, для руководства становилось все более очевидным, что режим государственного управления основными фондами противоречит принципам рабочего самоуправления, что это противоречие экономически нерационально. Невозможно было создавать более свободный рынок и при этом исключать базовые средства из свободного обращения, то есть покупки и продажи. Практика постоянно подтверждала, что страх перед свободным рынком не был оправдан. Напротив, становилось все более понятным, что он является важным условием более рациональной экономики и самоуправления[152]. Предоставленная предприятиям возможность свободной продажи и покупки средств производства в соответствии со своими потребностями делала экономическую жизнь более динамичной, более гибкой, рациональной. Другим важным вопросом была система расширенного воспроизводства, и здесь возникал вопрос о роли банков, и в частности, крупных банков. Сторонники более свободных рыночных отношений отстаивали точку зрения, согласно которой разрешалось свободное передвижение социального «капитала» на основе превращения банков из учреждений по выдаче кредитов коммерческим организациям, аккумулирующим свободные средства и размещающие их в соответствии с потребностями экономики, в институты, существующие за счет правильного отношения к бизнесу. Автор отмечал, что эти взгляды были аналогичны концепции, заложенной в реформу банковской системы, реализованную в начале 1965 г. Однако в 1954 г. такие подходы были отвергнуты под тем предлогом, что их реализация стала бы шагом назад. «Разве это не означало бы начала действия законов капитализма», — задавался риторическим для себя вопросом Милентие Попович, министр внешней торговли и финансов в 1953 г. Проблема была решена компромиссным путем. Средства, собранные за счет процентов по основным средствам и из других источников, поступали в так называемый Общеюгославский инвестиционный фонд (ОИФ) и использовались для кредитования инвестиций в социальную сферу. Подобные инвестиционные фонды были созданы в республиках и на местном уровне.

Средства инвестиционных фондов предоставлялись в виде кредитов тем инвесторам, которые предложили лучшие условия. Как отмечал Биланджич, путем формирования федеральных, республиканских и местных инвестиционных фондов, просуществовавших в полном объеме 11 лет, была удачно найдена форма, при которой государство сосредоточило в своих руках примерно три четверти всех фондов для инвестиций. Таким образом, государство располагало сравнительно мощным социальным «капиталом», сохранив свою доминирующую роль финансовой сфере. Биланджич в связи с этим заключает, что таким образом радикальные идеи Кидрича не были восприняты на VI съезде партии[153].

Система, созданная в 1954 г., сохранялась до экономической реформы 1965 г. По спорному мнению Биланджича, введенная в 1954 г. экономическая система препятствовала усилению самостоятельности предприятий, расширению рыночного механизма и развитию рабочего самоуправления. Хронологически это совпало с наступлением на либерализм («случай Джиласа»), остановкой процесса сближения с Западом, первыми признаками нормализации отношений с СССР.

Биланджич считал, что одна из причин замедления процесса деэтатизации и возникновения «деформаций» в югославской экономике была связана с опасением партийного руководства, что все более свободная экономическая деятельность, несмотря на положительные моменты (усиление инициативы трудовых коллективов, увеличение производства, расширение ассортимента и улучшение качества продукции), приведет к «оживлению частнокапиталистических сил». Кроме того, в условиях более свободных товарно-денежных отношений и большей самостоятельности социалистических предприятий «появились бы различные формы предпринимательства и отношений в обществе, которые стали бы отчасти напоминать капиталистические»[154].

На Брионском пленуме ЦК СКЮ в июне 1953 г. Тито заявил, что демократизация и децентрализация привели «в последнее время» к разным явлениям «тревожного характера», которые отдельные авторы оценили как начало процесса замедления и сдерживания либерализации[155]. Спустя полгода Тито выдвинул обвинения против Джиласа. На внеочередном Пленуме ЦК СКЮ в январе 1954 г. позиция Джиласа, изложенная в последних статьях и выступлениях, была охарактеризована как «анархизм», «буржуазный либерализм» и «ревизионизм». Известно, что Джилас, обратившись к анализу практики США и Великобритании, предлагал партийному руководству рассмотреть вопрос о создании в стране двухпартийной политической системы. Возможно, как указал в своей работе Н. Миятов, это было следствием его интенсивного общения в начале 1950-х гг. с британскими лейбористами[156]. Подобная трансформация коммунистического режима не могла отвечать интересам правящей элиты, угрожая её безраздельному господству в стране. В решениях Пленума говорилось о том, что взгляды Джиласа «внесли путаницу в сознание общества и нанесли серьезный ущерб как Союзу коммунистов, так и интересам страны». Кроме этого, он обвинялся в том, что «создал политическую основу для подрыва идейного и организационного единства Союза коммунистов и его ликвидацию», что противоречило политической линии, принятой VI съездом СКЮ[157].

Самоуправление в последующий период продолжало оставаться в центре идеологической повестки КПЮ, как и попытки поддержания его практической составляющей. Партийно-пропагандистские мероприятия, направленные на развитие самоуправленческих институтов, в первую очередь функционирование рабочих советов, продолжались в последующие годы. 27 июня 1957 г. спустя семь лет после принятия Закона о фабриках, состоялся съезд рабочих советов, на котором выступил глава югославских профсоюзов Д. Салаи. Он заявил, что «в нашей стране рабочее самоуправление связано с общественной собственностью на средства производства». Повторяя содержание основных документов, на основе которых в начале 1950 г. создавалась концепция самоуправления, Салаи подчеркнул, что «рабочие советы не являются ни представителями собственника, ни коллективным собственником, но самостоятельно управляют предприятиями от имени общества, которое передает им часть собственности в управление». Съезд принял многостраничную резолюцию, в которой, в частности, говорилось о необходимости усилить роль PC в выработке основных принципов и руководящих указаний для организаций, а УК сделать высшими исполнительными органами рабочих советов[158]. Таким образом было сделано важное уточнение о характере и форме соподчинения PC и УК, представление о которых прежде, как мы видели, было расплывчатым.

В мае 1971 г. в Сараево прошел Второй съезд самоуправления Югославии (таким было его официальное название), спустя 15 лет после первого. На нем выступили Тито и Кардель[159].

Постоянное подтверждение значимости самоуправленческих основ новой югославской государственности и их творческой эволюции, преследующее отчасти и пропагандистские цели, было продолжено и на VII съезде партии весной 1958 г. В Программе СКЮ была развернуто представлена сложившаяся к этому времени концепция политического, социального и экономического развития югославского общества. Седьмой параграф программы был посвящен характеристике политической системы «власти трудящихся», где говорилось, что «общественно-политическую основу социалистической демократии в Югославии представляет рабочее самоуправление, воплощенное в рабочих советах и других самоуправленческих органах производителей…». В разделе о рабочих советах традиционным партийным языком было сказано, что «коммунисты особое внимание уделяют развитию рабочих советов, являющимися демократическими экономико-политическими органами самоуправления, через которые непосредственные производители — в рамках единого общехозяйственного плана и в соответствии с общими интересами содружества, самостоятельно управляют предприятиями сознательно участвуют в развитии производительных сил»[160]. В этом разделе цитировался фрагмент доклада Салаи о рабочих советах на первом съезде PC 27 июня 1957 г. Тема рабочих советов, несмотря на центральное место, отводимое руководством этим органам в югославской политической системе, рассматривалась в администрации ЦК СКЮ еще и как один из элементов общего пропагандистского нарратива.

В конце 1950-х – начале 1960-х годов в Югославии наблюдался значительный экономический рост, его ежегодные темпы выражались двузначным числом, страна находилась в первой пятерке стран с такими показателями. Часть увеличившегося бюджета тратилась на улучшение жизненного стандарта населения. Немалую роль в увеличении его доходов играли и рабочие советы, регулярно ставившие на своих сессиях вопросы о повышении заработной платы и пересмотре тарифов. Однако власти были обеспокоены непропорциональным ростом статей бюджета, расходуемых на потребление. В то же время, несмотря на прокламируемые положительные тенденции развития, не все трудящиеся имели равные потребительские возможности. Аналитики фиксировали значительные различия в доходах разных групп населения. В 1964 г. в ЦК СКЮ признавали, что реальное положение рабочего класса, его условия жизни детально не изучались, в то время как общественная система базировалась на концепции, что «рабочий класс является основной и руководящей силой социализма, главным носителем общественного самоуправления и социалистической демократии и главным носителем власти». В ходе детального анализа ситуации было установлено, что затраты югославов на жилище и питание составляют 75%, а у рабочих с меньшими доходами эти расходы составляют 90%. Референт ЦК СКЮ В. Бегович, изучая положение квалифицированных рабочих в Белграде, установил, что 20% рабочих заявили, что живут хуже, чем до войны и революции. В сообщении, отправленном в Исполком ЦК СКЮ, он, описывая быт рабочих, отмечал, что они живут бедно, в плохих жилищных условиях, питаются, главным образом, хлебом и суррогатным пакетированным супом «Пбдравка» с небольшим количеством картофеля и бобов. Редкостью было появление на семейном столе мяса раз в неделю, а в некоторых семьях мясо вообще покупали только в день зарплаты. Овощи рабочие позволяли себе лишь весной, когда они дешевеют. Почти все семьи обременены долгами. Особое внимание Бегович обратил на жилищные условия, назвав их «нечеловеческими». Многие жили в старых деревянных домах, подвалах и на чердаках. Перспективы решения жилищной проблемы были неясными[161]. На заседании исполкома ЦК СКЮ в феврале 1964 г. Тито обратил внимание на неблагоприятную экономическую ситуацию, рост цен, низкий уровень жизни, особенно среди экономически слабых слоев населения. «Как можно сейчас жить на 15 тыс. динар, что может человек себе позволить, имея на руках такую сумму, в условиях дорогого жилья и высоких цен… Терпеть такое положение дальше невозможно, необходимо срочно принять меры и исправить ситуацию», — заявил Тито. Он также констатировал очевидный разрыв между теорией и практикой рабочего самоуправления, то есть между Законом (от 27.06.1950 г. — А. А.), который он назвал «самым идеальным в мире», и жизнью. Тито также попытался, в партийно-бюрократическом лицемерном стиле, противопоставить роль рабочего и служащего в обществе, указывая на то, что рабочий несет ответственность за всё, а служащий нет, подчеркивая «неустойчивость» этих отношений, называя их «несоциалистическими». Затем он фактически признал, что спустя почти 15 лет после введения самоуправления рабочие не имеют возможности высказать свое мнение в органах управления, где «доминируют разные чиновники, функционеры, директора и т. д.». Рабочие же «главным образом молчат»[162].

Экономическая реформа 1965 г. внесла значительные изменения в хозяйственную жизнь страны, способствовала усилению рыночных тенденций, повышению эффективности производства. Эти реформы сделали экономику более открытой, произошла либерализация цен, был введен твердый курс динара, расширились полномочия и возможности самоуправляемых фирм за счет снижения налогов на них с 60% до менее 40%. В то же время в вопросе технологического обеспечения Югославия становилась все более зависимой от иностранного капитала и западных технологий, что было связано с увеличением прямых иностранных инвестиций и появлением фирм, предусматривающих использование собственных технологий в заключаемых с 1965 г. контрактах. С этого времени была разрешена трудовая эмиграция югославских рабочих в Западную Европу, что частично способствовало снижению внутреннего напряжения, но вскоре в стране прошли и первые забастовки. Вместе с тем, одним из негативных для самоуправления результатов реформы стало укрепление власти директорского корпуса на предприятиях, усиление влияния технократов и бюрократического аппарата, сведение к минимуму управленческих функций рабочих советов. Как отмечает российская исследовательница Е.Ю. Гуськова, возникла «реальная опасность превращения самоуправления в фикцию, в нереализованную возможность»[163].

Самоуправленческая теория и практика стала привлекать внимание других стран «народной демократии», в частности Польши и Венгрии, однако в силу специфики их развития, а также под влиянием негативных характеристик этого югославского эксперимента в Москве последний не получил распространения.

Формирование югославской модели было процессом, охватывавшим все сферы жизни общества, включавшим не только экономику, но и социальные и общественные институты, сферу культуры, внешней политики, в которой шел поиск новых ориентиров. Все предпринимавшиеся в тот период югославским руководством шаги несли на себе отпечаток конфликта с Москвой: в Белграде стремились артикулировать свое негативное отношение к сталинской теории и практике социализма, называя ее искажением марксистско-ленинской теории. Вводимые новации должны были также подчеркнуть роль СКЮ и её руководства в развенчании советского опыта и обозначить возвращение Югославии к истокам социалистической теории, сформулированной Марксом и реализованной на практике, как считали в Белграде, Лениным. Политика Тито и его соратников по ревизии сталинизма носила исключительный характер: ни одна из компартий советского блока не могла себе позволить даже малейшей критики советского режима, не говоря об отказе от проведения согласованного с Москвой политического курса.

Позиция СКЮ, осужденная большинством компартий, нашла поддержку в социалистических партиях и троцкистских группировках в Европе. Они рассматривали вызов Белграда Москве как начало необратимого процесса распада целостной иерархической структуры советского блока и появление нового независимого центра либерального социализма вместо тоталитарной «столицы». Сближение с западной социал-демократией было важным элементом стратегии Белграда в тот период. Избранный югославским руководством антисталинский курс, возникший как ответ на конфликт с Кремлем, воспринимался в странах «народной демократии» как неслыханный вызов первой стране социализма и её лидеру[164].

Воодушевление, вызванное появлением «титоистов-раскольников» в советском блоке спустя всего три года после его возникновения, охватило многих на Западе — от сторонников Тито в правящих кругах до ряда известных деятелей и широкой общественности. В США и Великобритании раскол в коммунистическом лагере рассматривался в контексте холодной войны как элемент, ослабляющий главного противника, дающий возможность использовать Югославию в собственных стратегических планах, а также в идеологической борьбе с коммунизмом. В то же время часть западных политиков и политэмигрантов из Восточной Европы предупреждали, что режим Тито ничем не отличается от советского, а также остается его союзником и проводником интересов Москвы на международной арене. Некоторые авторы из числа сербской эмиграции называли Тито «троянским конем» Кремля[165]. Особенно оживились подобные настроения после смерти Сталина и с началом нормализации советско-югославских отношений.

Культурная сфера в первые послевоенные годы находилась под значительным советским влиянием, воспроизводила принятую в СССР модель культурного строительства: ликвидацию безграмотности, трансляцию идеологически выверенной культурной продукции, активное идеологическое перевоспитание масс, борьбу с буржуазной культурой. Известный югославский (черногорский) поэт, сторонник и проводник соцреализма Радован Зогович в 1946 г., говоря о задачах, стоящих перед югославской литературой, подчеркивал необходимость идейно вооружать людей, показывать им положительные примеры на фоне отрицательных[166]. На V съезде КПЮ в июле 1948 г. руководивший агитпропом Джилас в докладе об агитационно-пропагандистской работе подверг критике «антигуманное» буржуазное творчество, указывал на его далекий от реализма характер[167]. Однако уже в 1951 г., согласно статистике, 53% зрителей белградских кинотеатров предпочитали американские фильмы и только чуть больше 2% советские. Во второй половине 1948 г. прекратилась трансляция советской музыки по радио, но заменила ее не американская, как можно было ожидать по довоенной традиции, а французская и итальянская, а также произведения югославских композиторов[168].

На 4-й сессии ЦК компартии Словении в марте 1950 г. Б. Кидрич, указав на господство «мелкобуржуазной стихии», констатировал: «Мы не можем быть удовлетворены состоянием культуры в республике». В то же время он отметил, что «агитпроп» — составляющий элемент в сегодняшней культурной ситуации не может удовлетворить руководство, поскольку от партии мы можем, как он считал, «требовать больше, чем от людей, которые к нам пришли»[169]. Кидрич призывал трезво оценивать состояние культуры в стране, где происходят, по сути, революционные события. Он заметил, что необходимо понимать ситуацию, в которой невозможно создание шедевров «в течение ночи». Кидрич говорил о недопустимости диктата в литературном творчестве: нельзя призывать к созданию произведения на заданную тему, нельзя плохого писателя «объявлять» хорошим. Однако как коммунист он не мог отказаться и от соответствующих рекомендаций, призвав к развитию критической марксисткой эссеистики, которая бы «поднимала проблемы культуры в стране», исследовала бы её на марксистской основе. Предлагая отказаться от партийного диктата, Кидрич в то же время сетовал на то, что в современной культуре и литературе не представлен словенский рабочий класс, решивший в ходе народно-освободительной борьбы «словенский национальный вопрос» и составляющий 56% населения республики. В словенской литературе представлен «страдающий» интеллигент и есть крестьянин, но нет рабочего. Так же, по его мнению, обстояло дело в живописи, в скульптуре и в других сферах творчества[170]. Завершая свои рассуждения на тему преодоления «застоя» в литературе и искусстве, Кидрич вновь подчеркнул необходимость опираться на марксистскую эссеистику, которая «проложит путь появлению таких людей, которые заполнят пустоту в нашем искусстве». Он был уверен, что уместная и справедливая критика, как и «критическая марксистская эссеистика», смогут «проторить путь нашему новому искусству». При этом Кидрич считал, что если подготовить новое искусство идеологически, то сама собой отпадет необходимость, как он выразился, в «сектантской глупости», которая может привести только к догматизму, к приказу писателю, что и как он должен писать, или, как говорил его оппонент хорватский писатель Братко Крефт, чтобы «кто-то должен был написать рассказ об улитке». Кидрич справедливо полагал, что искусство по своей природе не терпит никакой диктатуры, так как она тормозит ее развитие[171]. Как мы видим, югославское руководство в начале 1950-х годов еще не было готово в достаточной степени к принятию новых требований к культурной политике, колеблясь между очевидным условием свободы творчества и необходимостью сохранения её марксистского идеологического содержания.

Репрессии против деятелей культуры, отказавшихся принять коммунистический режим новой Югославии и выступавших с его критикой, приобретали систематический характер. В 1948 г. на 15 лет был отправлен в тюрьму, приобретший позднее известность сербский писатель Борислав Пекич[172]. После разрыва с Москвой предпринимались осторожные попытки отказа от советской практики, признававшей лишь одобренные партийной верхушкой, а зачастую лично Сталиным образцы. Как писал Б. Петранович, политическая сфера имела абсолютное господство до 1949 г. над эстетикой, но по мере изучения анатомии советского общества и собственной бюрократии оно постепенно начало исчезать. Политические рамки событий не могли не дать обнадеживающих стимулов художникам, стремящихся к более смелому анализу, но, с другой стороны, политические события ограничивали свободу творчества теми границами, которые определялись партией. Пропаганда свободы творчества исключала преобладание и легитимность плюрализма мнений. Под свободой мысли понималась лишь та, которая не вступала в противоречие со взглядами и оценками партии[173].

Борьба против сталинизма не могла ограничиваться только пропагандистскими декларациями: следовало принять развернутую программу культурной перестройки, в которой заимствованный ранее советский политико-идеологический и культурный нарратив был бы полностью отринут. Инициатива руководства партии по либерализации культурного и интеллектуального творчества объяснялась пониманием того, что это было естественным требованием для успешной реализации проекта под названием «самоуправление». Первым и осторожным шагом партии стало «разрешение», прозвучавшее в выступлении Джил аса на 4-ом пленуме ЦК КПЮ 3–4 июня 1951 г. и адресованное членам партии и общественности, в котором они освобождались от обязательного изучения речей и статей партийных лидеров и установки следовать им в качестве директив. Обязательными оставались только резолюции, декларации и документы партийных форумов. Призыв к свободной дискуссии о социальных проблемах, прозвучавший на пленуме, мог быть использован интеллектуалами, как считал Биланджич, в силу специфики их профессии и социальной активности[174].

В 1952 г. М. Крлежа, выступая на съезде литераторов с позиции писателя, более 20 лет боровшегося против «инструментализации литературы со стороны коммунистов, особенно в СССР», оказал серьезную поддержку Тито в его конфликте со сталинизмом. Писатель выразил надежду, что эта его борьба приведет к синтезу «революции и искусства». В то же время он, выступая за полную свободу творчества, как в содержательном, так и в эстетическом смысле, был противником правых тенденций, включая и декадентские явления на Западе. Крлежа в известном смысле повторял логику партии, следующей стратегии «третьего выбора — ни Восток, ни Запад»[175].

В основе программы культурной трансформации лежало стремление ограничить или даже полностью отойти от трансляции текущего советского культурного контента в литературе, кинематографе, музыке, за исключением классических образцов, от заимствования советских методов, клише и шаблонов, подчеркивалась необходимость возвращения к национальным традициям и восстановления существовавших ранее контактов с Западом в различных областях культуры. Главным было принципиальное решение партийного руководства предоставить художественной интеллигенции возможность реализовать свои мечты о свободном творчестве. Однако при этом постоянно подчеркивалось, что это прерогатива той части интеллигенции, которая смогла усвоить идеи социализма[176]. Идя на этот шаг, руководящая «верхушка» соглашалась лишь на дозированное, цензурированное «проникновение» западной культуры в югославскую, что подчеркивалось в принятых в тот период многочисленных партийных документах. Последующий период — вторая половина 1950-х – начало 1960-х годов — характеризовался постоянной полемикой интеллигенции и партийных органов по вопросу о расширении «списка» дозволенного. В 1955 г. было разрешено основать два журнала — Савременик («Современник») и Дело («Дело»). Вокруг первого объединились писатели-реалисты, а второго — модернисты.[177] Предметом острых споров стали переводы произведений западных авторов, кинопрокат, трансляция музыки, внедрение новых методов в образование и преподавание научных дисциплин, развитие социологии и политологии. Однако такие области, как исторические науки, особенно новейшая история, оставались в сфере жесткого партийного контроля: ученые должны были в своих исследованиях следовать спущенным сверху формулировкам и концепциям. Проблематика советско-югославского конфликта трактовалась однозначно как смелый вызов югославского руководства во главе с Тито Сталину и советской политике. Истоки конфликта предлагалось датировать периодом национально-освободительной борьбы югославских коммунистов с оккупантами и их пособниками в годы войны.

Москва в тот период не могла по понятным причинам влиять на политику СКЮ в сфере культуры, но позднее постоянно пыталась критиковать югославское руководство за излишнюю свободу СМИ в стране[178]. Советская сторона сконцентрировала внимание на коррекции партийного курса СКЮ, надеясь на то, что ей удастся вернуть ее в лагерь социалистических стран, в русло традиционных представлений о марксизме, в том числе в области культуры, которых придерживались кремлевские теоретики.

Культурный процесс в Югославии во второй половине 1950-х – начале 1960-х годов можно охарактеризовать как поиск и сохранение национальной идентичности в условиях расширявшихся контактов с Западом. Общество, в первую очередь интеллектуальная и художественная элита, находясь еще под частичным партийным контролем, восстанавливало прежние связи с миром. В середине 1960-х годов югославы получили возможность выезжать за рубеж, что одним позволяло решать вопросы трудоустройства, а другим знакомиться с лучшими образцами западноевропейского культуры. В то же время сравнительно низкий общий образовательный и культурный уровень населения, особенно тех, кто в годы ускоренной индустриализации переехал из слаборазвитых сельских южных районов в города, обусловил готовность к восприятию культурных шаблонов, китчевых и вульгаризированных образцов западной, в первую очередь американской, культуры. Эта тенденция получила продолжение и в 1970-е – 1980-е годы. С другой стороны, такие жанры, как народная балканская песня и танец, укорененные в национальной культуре, компенсировали тотальное распространение западной популярной культуры, становясь в ряде случаев своего рода преградой на его пути. Позднее эту роль взял на себя национальный кинематограф.

Процесс формирования самоуправленческой модели проходил в тесной связи с поиском югославским руководством новой внешнеполитической линии. В годы конфликта с Москвой произошло сближение Югославии с Западом, прежде всего с США, которые рассчитывали в условиях холодной войны получить еще одного союзника в Восточном Средиземноморье, объединив в один блок Грецию, Турцию и Югославию. Эти расчеты американское руководство строило и регулировало на основе массированной экономической, финансовой и военной помощи Югославии. Значительная помощь США и их союзников помогла во многом решить проблемы югославской экономики 1950-х годов, о чем югославы с благодарностью говорили на 7-м съезде СКЮ весной 1958 г.[179]. В годы тесных контактов Югославии с Западом, а затем и с началом процесса нормализации отношений Белграда с советским блоком американская администрация сообщала югославскому руководству о своей готовности принять осторожное возобновление Югославией связей с Москвой и восточноевропейскими странами, при условии сохранения при этом на прежнем уровне контактов с Западом. В Вашингтоне также предполагали, что югославское руководство останется верным заключенным ранее договоренностям об отказе от вхождения в военно-политический союз с Москвой[180]. Белград, строго придерживаясь своего идеологического выбора, вынужден был в этих условиях маневрировать, поскольку обстоятельства вплоть до 1953 г. складывались не в пользу Югославии: сохранялась, как было уверено югославское руководство, реальная угроза ее территориальной целостности. Эти опасения были наиболее серьезными осенью 1949 г., когда Тито распорядился о начале мобилизационных мероприятий, переносе части промышленных предприятий из приграничных районов на запад, увеличении оборонных расходов[181]. В начале 1950-х гг. британская дипломатия постоянно сообщала в Белград о военных маневрах в Венгрии, Румынии и Болгарии вблизи границ с Югославией, подогревая опасения югославского руководства. Они описывали возможную стратегию Москвы как подготовку восстания в Югославии, вслед за которым ее соседи окажут военную помощь восставшим[182].

Тито и его соратники в конце 1940-х годов избирают тактику опоры на ООН и все более широких контактов с США, при которой, как им казалось и как их убедил Вашингтон, в условиях агрессивных намерений восточных соседей они могли рассчитывать на широкую международную поддержку в своей борьбе. В то же время югославское руководство, исходя из необходимости преодоления экономической и политической изоляции, возникшей в результате конфликта с СССР, с начала 1950-х годов переходит к активному сотрудничеству с США и их союзниками, получает экономическую и военную помощь. Белград, тщательно оговаривая условия своего участия, идет на создание в 1953–1954 гг. Балканского пакта с Турцией и Грецией. Двойственный характер заключенного союза, в котором американцы, в первую очередь, видели военный аспект, а югославская сторона постоянно настаивала на его экономическом и культурно-гуманитарном содержании, стал очевиден в период нормализации отношений с Москвой[183]. Югославское руководство уже в эти годы понимало, что тесный союз с США грозит установлением в лучшем случае отношений типа «патрон-клиент» и в такой обстановке постепенно начинает поиск внешнеполитического курса, который привел к оформлению будущей югославской внешнеполитической концепции внеблоковой политики. Контакты со странами, освобождавшимися от колониальной зависимости, такими как Индия, Индонезия, Бирма, Эфиопия и другими, позволили Белграду начать поиск альтернативного курса внешней политики, отвечавшего его идеологической природе[184]. Тито, который после смерти Сталина, почувствовав известное «облегчение» от тревожного синдрома угрозы с Востока, решил ограничить влияние США на югославскую политику и ввести помощь от них в определенные рамки, заявляя, по словам Джиласа, «что без независимой внешней политики нет подлинной независимости»[185]. Югославские дипломаты и политики в контактах с советскими коллегами стремились заверить их, что Балканский пакт не имеет антисоветской направленности и был заключен в период тесных отношений с США и реальных опасений агрессии с Востока[186].

Первые шаги, предпринятые югославским руководством в конце 1940-х – начале 1950-х годов по оформлению новой общественно-политической и экономической концепции социализма, стали возможны только в условиях разрыва отношений с СССР. Во многом начатые реформы, особенно на первом этапе, имели декларативный характер, были рассчитаны на противопоставление новой «аутентичной» югославской концепции советской, как подчеркивалось, сталинской, практике. В центре новой модели самоуправления оказались рабочие советы, призванные стать ее сутью. В теории советы должны были взять на себя управление производством, но, как мы видели, на практике этот замысел тормозился недостаточно продуманным механизмом его реализации. Рабочие, ориентированные на выполнение своих прямых обязанностей на производстве, не могли принимать полноценное участие в работе советов, соответствовать необходимым требованиям компетенции. Попытки партийных и профсоюзных органов организовать своего рода курсы «повышения квалификации» не приводили к желаемым результатам: рабочие зачастую не понимали сути производственного процесса, его коммерческой составляющей, демонстрируя заинтересованность только в получении новых, выгодных тарифных планов, позволявших получить пристойную заработную плату. Тесно связанное с этим требование повышения производительности труда часто игнорировалось ссылками на отсутствие соответствующей технической, современной базы, неверную политику дирекции. Вместе с тем руководство СКЮ в последующие годы продолжило курс на совершенствование самоуправленческих органов. Процесс законотворчества был непрерывным, напоминавшим, как иногда говорилось на партийных форумах, «перманентную революцию», что отчасти было справедливо. Самоуправленческая модель, несомненно, была движущим фактором социально-экономического развития Югославии в последующие годы, но еще более важным было её включение в европейское разделение труда, кооперация с иностранными компаниями, получение новых технологий, появление на национальном рынке новых совместных компаний, значительные западные инвестиции. Этим Югославия выгодно отличалась от своих социалистических соседей, нередко с завистью следивших за её успехами. Экономика страны росла довольно высокими темпами, несмотря на все сложности внутренней обстановки, постоянное обострение национальной проблемы в 1970-е годы. Сумма разновеликих факторов в их комбинации позволила вывести авторитарную, коммунистическую Югославию в число стран с развивающейся экономикой и режимом, претендующим на свое, как казалось Тито, законное место в европейском демократическом сообществе. Тито стал лидером Движения неприсоединения, получив широкое признание в мире. Любые попытки югославских коммунистов осуществить этот эксперимент, оставаясь в советском блоке, были бы лишены перспективы.

Реформы Тито могли быть реализованы только в отсутствие прямого контроля со стороны Москвы. Постсталинская нормализация советско-югославских отношений, визит Хрущёва в Белград в 1955 г. и подписание Декларации были легитимацией югославского режима в глазах стран «народной демократии» и шире, мирового коммунистического движения. Еще большее воздействие в этом направлении оказал XX съезд КПСС и осуждение культа личности Сталина. Стоит помнить, что разрыв Тито-Сталин, не означал отхода Югославии от генеральной линии строительства социализма в его фактически сталинском варианте, однопартийной персоналистской автократии — там Сталин, здесь Тито, мягкий реформатор, почти демократ. Речь не шла о смене режима на некий либеральный, демократический. Менялись только декорации, но суть режима оставалась прежней. Тито, однако, в период жесткого противостояния с Кремлем и сближения с Западом, в 1950–1953 гг., вынужден был маневрировать и демонстрировать Западу готовность вводить некоторые элементы управления, которые там могли трактовать как некую тенденцию режима в сторону либерализации и демократизации. В русле этого маневрирования находилась готовность Тито терпеть «демократические» или либеральные манифестации М. Джиласа, завершившиеся на начальном этапе нормализации с СССР — вектор политики менялся от конфронтации с Москвой к поиску баланса между Востоком и Западом. Можно считать, что ускоренное введение рабочего самоуправления также было мотивировано в значительной степени стремлением показать западным правящим элитам готовность к эволюции режима в сторону европейских социал-демократических стандартов управления. Ориентация внешней политики на неприсоединение возникает уже в середине 1950-х годов как желание выйти из жесткой привязки к одному из блоков. США хотели бы сохранения и продолжения югославского дистанцирования от Москвы и советского блока, в то время как Белград рассчитывал сохранить равные отношения и с Америкой и СССР, где советское руководство настойчиво стремилось вернуть Югославию в социалистический лагерь.