Москва и Восточная Европа. Югославская модель социализма и страны советского блока. 1950-е — 1960-е годы

Глава VI РОЛЬ ЮГОСЛАВСКОГО ФАКТОРА В РАЗВИТИИ ВЕНГРИИ (1953 — СЕРЕДИНА 1960–Х ГОДОВ)

Антиюгославская кампания, инициированная Сталиным и его окружением и проводившаяся в масштабе всего формирующегося советского блока, оказала сильное влияние на внешнюю и внутреннюю политику Венгрии конца 1940-х – начала 1950-х годов. Для того, чтобы завоевать доверие Сталина и тем самым сохранить личную власть внутри страны, венгерский партийный лидер Матяш Ракоши не видел иной альтернативы, кроме как последовательно придерживаться курса Советского Союза. Более того, именно Ракоши взял на себя наиболее активную роль в проведении антиюгославской кампании, руководимой Сталиным, сфабриковав в сентябре 1949 г. «дело Л. Райка» и подготовив нашумевший показательный судебный процесс антиюгославской направленности, который позже, после 1953 г., стал причиной особых трудностей в процессе восстановления нормальных отношений двух стран. Остроту ситуации могла разрядить только полная реабилитация главной жертвы процесса, Ласло Райка, но с ней медлили до весны 1956 г., поскольку пересмотр этого дела ставил под угрозу положение Ракоши, сыгравшего решающую личную роль в организации процесса[642]. Необходимость придерживаться новой, изменившейся линии советского блока в отношении Югославии и в то же время стремление к сохранению своей власти составили сложную дилемму для Ракоши, разрешение которой требовало от него больших усилий[643].

Всего через несколько месяцев после смерти в марте 1953 г. Сталина советское руководство, сочтя неэффективной прежнюю конфронтационную политику, сменило курс по отношению к Югославии, начав налаживать с ней двусторонние отношения[644]. Первый шаг со стороны СССР к нормализации был предпринят уже 6 июня 1953 г., когда министр иностранных дел В.М. Молотов принял временного поверенного в делах ФНРЮ Д. Джурича и передал просьбу советского правительства к руководству Югославии принять нового посла Советского Союза В.А. Валькова. В результате встречи была достигнута договоренность об обмене послами[645]. Первый визит новый советский посол нанес лидеру Югославии в его резиденции на острове Бриони 30 июля 1953 г., а югославский посол Д. Видич прибыл в Москву 22 сентября того же года[646]. Что касается И. Броза Тито, то он еще до обмена послами, 14 июня 1953 г., публично выразил готовность к диалогу с СССР[647]. Это выступление стало указанием югославской дипломатии к дальнейшим действиям на советском направлении. Но в то же время Тито следующим образом выразил свое недоверие к СССР: «Обмен послами не означает нормализации… Будет тяжело исправить все, что советские руководители нам причинили, и есть много того, что они к сегодняшнему дню не поправили, хотя могли[648]… после того, что они сделали с нами за последние четыре года, мы с трудом сможем в будущем верить им на сто процентов»[649].

К ноябрю 1954 г. с югославской стороны поднимается вопрос о проведении встречи на высшем уровне. Однако вопрос этот в течение долгих месяцев так и не был решен — новый лидер КПСС Н.С. Хрущёв, который надеялся на возвращение Югославии в советский лагерь, возлагал ответственность за любые неудачи на югославском направлении на В.М. Молотова, занимавшего более скептическую позицию[650]. Весной 1955 г. вопрос о встрече на высшем уровне был все-таки согласован[651]. Она должна была состояться на югославской территории: для Хрущёва было очевидно, что после всего произошедшего начиная с 1948 года Тито первым в Москву для примирения не поедет.

С 27 мая по 2 июня 1955 г. состоялся визит советской партийноправительственной делегации во главе с Хрущёвым в Белград. Его итогом стала Белградская декларация СССР и ФНРЮ. За этим последовал долго подготавливавшийся визит югославской делегации во главе с Тито в СССР 1–23 июня 1956 г. 20 июня 1956 г. по его итогам были подписаны две советско-югославские декларации — не только о межгосударственных, но и о межпартийных отношениях (т. е. об отношениях между КПСС и Союзом коммунистов Югославии), и это стало логическим завершением процесса нормализации[652]. Однако и после урегулирования советско-югославских отношений титовская Югославия не была готова вести полноценный диалог с Венгрией, пока там находился у власти совершенно неприемлемый для Белграда Ракоши — и это несмотря на то, что Венгрия была первой страной советского лагеря, которая подхватила инициативу СССР в деле нормализации дипломатических отношений с Югославией[653].

Венгерская сторона впервые проявила готовность к этому уже 10 августа 1953 г. В ходе переговоров по урегулированию пограничных инцидентов она просила главу югославской делегации Янеза Хочевара, возглавлявшего также миссию ФНРЮ в Будапеште, посодействовать в деле получения агремана Шандором Куримски в качестве венгерского посланника[654]. С югославской стороны тогда была проявлена ответная готовность к нормализации отношений с Венгрией. 4 ноября 1953 г. Тито, приняв Куримски, заверил его в том, что со стороны Югославии нет препятствий для достижения этой цели[655]. В свою очередь венгерский посланник позже от имени своего правительства официально подтвердил желание восстановить добрососедские отношения с Югославией[656]. Еще в сентябре 1953 г. Югославия также назначила своего нового посланника в Венгрию, им стал Далибор Солдатич, получивший агреман 10 октября 1953 г.[657]. Таким образом, первый шаг к нормализации дипломатических отношений между Югославией и Венгрией был сделан уже в 1953 г., причем обеими сторонами.

К началу 1954 г. в венгерских газетах и журналах почти перестали появляться антиюгославские статьи. Однако в октябре 1954 г. со стороны югославов был официально поднят вопрос: действительно ли венгерская сторона отказывается от проведения антиюгославской кампании в СМИ. Венгры поняли, что попытка уклониться от прямого ответа на этот вопрос может стать препятствием на пути поступательного улучшения отношений двух стран[658]. В результате 15 октября 1954 г. наиболее влиятельный заместитель министра иностранных дел Венгрии Э. Шик, приняв югославского посланника Д. Солдатича, сообщил ему, что венгерскими властями были приняты следующие меры в целях дальнейшей нормализации отношений между двумя странами:

1. Прекратить выпуск книг и брошюр антиюгославского характера;

2. Приостановить деятельность венгерской секции Союза югославских революционных эмигрантов[659];

3. Прекратить издание газеты эмигрантов Za Ijudsko zmago («За народную победу») (выходила на словенском языке);

4. Контролировать прессу и радиовещание с тем, чтобы они давали новости и статьи, соответствующие задачам нормализации двусторонних отношений;

5. Активнее развивать культурные и спортивные связи с Югославией.

По словам Э. Шика, он и министр иностранных дел Я. Болдоцки много занимались проработкой вышеуказанных решений, согласовывая их с партийным руководством. При этом он указал на сугубо доверительный характер поступившей от него информации[660].

Югославские меньшинства, живущие на территории Венгрии, с радостью восприняли нормализацию двусторонних отношений. Однако они выражали свои чувства крайне осторожно, так как в Венгрии, особенно в южных, приграничных с Югославией районах, антитовская кампания была особенно сильна. Поэтому венгерскому правительству пришлось объяснять жителям южной Венгрии, и не в последнюю очередь южнославянскому населению, что им следует принять во внимание изменение политической обстановки. В середине 1954 г.[661] член Политбюро Центрального Руководства (ЦР) Венгерской партии трудящихся (ВПТ) М. Фаркаш (кстати, сыгравший крайне неблаговидную роль в фабрикации «дела Райка») выступил с речью в Сегеде, городе на юге страны, известном своими шовинистическими традициями в отношении Югославии. Он заявил, что Венгрия приступила к нормализации югославско-венгерских отношений[662].

Таким образом, подготовка к нормализации югославско-венгерских отношений была начата с обеих сторон уже в 1953 г., а в течение 1954 г. создаются предпосылки для полного решения этой задачи. Со стороны Югославии были сделаны некоторые умеренно-дружеские жесты в адрес премьер-министра И. Надя, который не нес персональной ответственности за разрыв югославско-венгерских отношений в 1949 г. Однако к концу 1954 г. позиции Надя ослабели вследствие противодействия его реформаторскому курсу со стороны консервативно настроенной части партаппарата во главе с Ракоши, а весной 1955 г. он был удален со своего поста и позже исключен из партии. Можно предполагать, что это замедлило процесс улучшения двусторонних отношений.

Для Ракоши и его окружения восстановление нормальных отношений с Югославией означало отказ от той политической линии, которой Венгрия придерживалась с 1948 г., после советско-югославского конфликта и последующего разрыва отношений между Югославией и странами Коминформа. И совершенно очевидно, что важнейшим условием дальнейшего продвижения в деле развития отношений с Югославией должно было стать именно решение болезненного вопроса с реабилитацией Л. Райка[663]. Однако в этом случае, как уже было отмечено выше, оказывалось под угрозой положение Ракоши, учитывая его непосредственную роль в организации процесса. Понятно, что венгерский лидер не мог дистанцироваться от новой линии советского блока в отношении Югославии и в то же время прекрасно понимал, что пересмотр дела Райка подорвет его позиции в руководстве страной и партией. Поэтому он всячески препятствовал подготовке реабилитации.

В ходе переговоров между Тито и Хрущёвым во время визита югославского лидера в СССР в июне 1956 г. были затронуты и проблемы нормализации югославско-венгерских отношений. Тито прямо дал понять Хрущёву: пока у власти в Венгрии находится Ракоши, сближение двух стран невозможно[664]. Хотя весной 1956 г. после XX съезда КПСС под давлением немалой части партийного актива пришлось полностью реабилитировать Райка, у югославского маршала не было никакого желания встречаться с венгерским коммунистическим лидером, инициировавшим в свое время наиболее шумный судебный фарс, направленный на компрометацию КПЮ. Глава коммунистического режима соседней Румынии лидер Румынской рабочей партии Г. Георгиу-Деж, хотя и подключился в 1948–1949 гг. в полной мере к антиюгославской пропагандистской кампании, все же не проявлял в ней особой активности и не организовал своего «дела Л. Райка», а потому вызывал у Тито меньше антипатии, чем Ракоши. Неудивительно, что югославская делегация во главе с Тито, побывавшая в июне 1956 г. с длительным визитом в СССР, ехала в Москву, а через три недели возвращалась домой не через Венгрию, а через Румынию, т. е. не самым коротким путем, и только ради того, чтобы избежать встречи с Ракоши. Советские лидеры, все еще поддерживая Ракоши, не могли в то же время не понимать, что его пребывание у власти является тормозом желаемой Москвой полной нормализации югославско-венгерских отношений и их последующего поступательного развития. Было очевидно, что к дальнейшему сближению с Югославией Ракоши был явно не готов, неся громадный груз ответственности за прежние свои действия по эскалации конфликта, а с другой стороны, и в Белграде не проявляли совершенно никакого желания предпринимать встречные шаги.

Познаньские волнения в Польше в конце июня 1956 г. и происходившая в те же дни активизация внутрипартийной оппозиции в Венгрии (бурные дискуссии в будапештском дискуссионном молодежном клубе — Кружке Петёфи), хотя и вызвали серьезную озабоченность в Москве, в конце концов привели к подвижкам в позиции руководства КПСС в отношении к Ракоши, неспособность которого контролировать ситуацию в своей стране становилась все более очевидна.

В оживлении в Венгрии оппозиционных сил окружение Ракоши видело прежде всего «югославскую руку», а в более широком плане проявление некоей общей тенденции — речь шла о тех больших трудностях, которые создавало руководству В ПТ все более отчетливо проявлявшееся в международном коммунистическом движении правое течение, требовавшее ограничить влияние Москвы. В роли главного его форпоста выступала Югославия[665]. Второй по своему влиянию после Ракоши деятель ВПТ Э. Герё, посетив 6 июля посла СССР Ю.В. Андропова для того, чтобы поделиться с ним своими опасениями относительно ситуации в стране, говорил советскому дипломату о том, что венгерская оппозиция так нагло ведет себя именно потому, что получает постоянную моральную поддержку со стороны югославской прессы. Последняя недоброжелательно отзывается о внутренней политике ВПТ, особенно в связи с исключением ряда лиц из партии за резкие выступления в ходе июньской дискуссии о свободе печати в Кружке Петёфи[666]. Более того, Югославия, по словам Герё, имела в Венгрии разветвленную сеть агентуры: оппозиционно настроенные представители интеллигенции поддерживали постоянные связи с югославской миссией, систематически информируя дипломатов о происходящих внутриполитических событиях. Активисты Кружка Петёфи, участники его дискуссий также не скрывали своих симпатий к югославским концепциям социализма[667]. То же самое касалось и других активизировавшихся весной — в начале лета 1956 г. оппозиционеров[668].

В Москве воспринимали жалобы венгерских функционеров с пониманием. Познаньские волнения в Польше, как и широкий размах критических выступлений в Венгрии усилили раздражение по поводу позиции руководства СКЮ — сознательного и последовательного стремления пропагандировать преимущества югославской модели социализма и поощрять (в том числе при поддержке своей дипломатии) проюгославские устремления в обществах стран-сателлитов СССР. Тем более что на югославский опыт (часто ими идеализировавшийся) охотно ссылались активизировавшиеся оппоненты правящих режимов в странах Восточной Европы (отчасти также и сторонники далеко идущих реформ в СССР). Эта озабоченность нашла отражение в закрытом письме ЦК КПСС лидерам компартий стран «социалистического лагеря», а также Франции и Италии, от 13 июля 1956 г. В письме было акцентировано внимание на разногласиях с СКЮ, чье руководство во время июньской встречи на высшем уровне все-таки отказалось заявить о принадлежности Югославии к «социалистическому лагерю». Были подвергнуты критике претензии югославов на слишком большую независимость во взаимоотношениях с другими коммунистическими и рабочими партиями, расцененные руководством КПСС как стремление «обеспечить себе роль посредника, возможность, по сути, самостоятельно вести переговоры со всеми партиями, свободно лавировать и добиваться определенного лидерства»[669]. Из письма явствует, что уже в июле 1956 г. руководство КПСС видело опасность формирования в лице титовской Югославии некоего альтернативного идеологического центра в мировом коммунистическом движении, создающего реальную угрозу раскола в нем. Этому способствовала прежде всего сохранявшаяся независимая внешняя политика Югославии, последовательная в осуществлении линии на неприсоединение: встречаясь с деятелями стран «третьего мира», Тито неизменно выступал с критикой противостоящих друг другу военных блоков. В Кремле, однако, еще не потеряли терпения — вредный источник схизмы в мировом коммунистическом движении, возникший в 1948 г. вследствие сталинской нетерпимости, следовало полностью устранить, а кроме того, слишком велико было стратегическое значение Югославии. Ради закрепления позиций СССР на Балканах и в Средиземноморье стоило поработать. Попытки мягко «образумить» Тито были предприняты Хрущёвым в ходе их неформальных встреч на Адриатике и в Крыму в сентябре – начале октября 1956 г. ФНРЮ сравнили с солдатом, идущим «не в ногу» со всей ротой (т. е. содружеством стран, строящих социализм), просили воздержаться от проявления симпатий к оппозиционерам в странах Восточной Европы и предпринять сближение с теми странами, в отношениях с которыми сохранялась напряженность (с Венгрией, Болгарией, Албанией)[670].

Что касается ситуации в Венгрии, то миссия Югославии в стране, как и югославские журналисты, действительно стремилась к установлению тесных контактов со все более открыто заявлявшей о себе оппозицией внутри В ПТ. Не руководство партии, а внутрипартийная оппозиция воспринималась как потенциальный партнер СКЮ в межпартийных отношениях, а в случае своего прихода к власти как естественный союзник Югославии в отстаивании ею независимой от Москвы внешней политики[671]. Сообщения об активности югославских представителей содержатся во многих донесениях посольства СССР в Венгрии за лето 1956 г.[672]. При этом, не ограничиваясь контактами с интеллектуалами и реформаторами из партаппарата, с середины лета югославы все настойчивее пытались установить связи с венгерским рабочим классом. Посещая заводы, они пропагандировали преимущества югославской «системы самоуправления»[673]. Со стороны венгерской оппозиции, испытывавшей, как уже отмечалось, увлечение югославской моделью[674], наблюдалось встречное движение. В Югославии видели прежде всего пример социалистического государства, сумевшего в чрезвычайно трудных условиях отстоять свой суверенитет и получившего признание на международной арене, особенно в странах «третьего мира», своей независимой внешней политикой.

Влияние югославского фактора на внутриполитическую жизнь Венгрии, таким образом, возрастало. При этом не только Ракоши, но и те его соратники, которые уже начали подумывать о его возможном отстранении от власти в интересах спасения системы, довольно последовательно пытались через советское посольство настроить руководство СССР против Белграда. Речь идет о Э. Герё и И. Коваче, отчасти и о молодом премьер-министре А. Хегедюше, с которыми встречался и беседовал Андропов[675]. Вероятно, догадываясь об аналогичных шагах, предпринимавшихся Тито и его окружением в целях компрометации венгерского руководства в глазах Москвы, эти люди стремились перехватить инициативу там, где дело касалось формирования в их пользу мнения Кремля относительно причин, тормозивших развитие югославско-венгерских отношений. Эта задача была непростой, поскольку в свете решений XX съезда КПСС и сохранявшегося курса СССР на сближение с Югославией в Москве не могли не прислушиваться к позиции СКЮ. Даже такой противник далеко идущих системных реформ, как К.Е. Ворошилов, в конце июня в беседе с М. Ракоши призывал его к примирению с Белградом[676].

При всех оговорках и всей настороженности венгерских лидеров стратегия на примирение с Белградом оставалась для них в силе, тем более что об этом им постоянно напоминали из Москвы. Полная неспособность Ракоши проводить эту новую линию учитывалась теми, кому приходилось осторожно убеждать Москву в том, что прежняя ставка на этого политика затрудняет решение венгерских внутриполитических проблем. Так, премьер-министр А. Хегедюш в беседе с Ю. В. Андроповым 19 июня выражал сожаление, что даже в дни пребывания Тито в СССР Ракоши продолжает выискивать в сближении с Югославией только лишь негативные стороны[677]. Не только Хегедюш, но и другие члены венгерского руководства понимали, что в силу популярности среди многих политически активных граждан Венгрии югославского опыта последовательный курс на улучшение отношений с ФНРЮ и СКЮ может способствовать повышению влияния венгерского коммунистического руководства в собственной стране. После ожидавшегося в обозримом будущем ухода Ракоши его преемникам предстояло решить две непростые и трудно совместимые задачи — ликвидировать ненужную напряженность в отношениях с южной соседкой и в то же время, по возможности, нейтрализовать югославское воздействие на собственную оппозицию.

На пленуме Центрального руководства ВПТ, состоявшемся во второй половине июля 1956 г., Ракоши был освобожден от обязанностей первого секретаря партии. Его отставку санкционировал высокопоставленный эмиссар КПСС А.И. Микоян, проведший в середине июля неделю в Будапеште. На смену Ракоши пришел Герё, который предпринял ряд шагов в целях возобновления венгерско-югославского диалога на высоком уровне[678]. Однако в Белграде существовало недоверие и к Герё, входившему в ближайшее окружение Ракоши. В итоге руководство СССР, заинтересованное в полной нормализации и активизации отношений своих сателлитов (в том числе Венгрии) с Югославией, должно было взять на себя роль посредника. Э. Герё, проводивший в сентябре отпуск в СССР, 30 сентября неофициально встретился с И. Брозом Тито, также отдыхавшим в Крыму по приглашению Н.С. Хрущёва. На этой встрече они договорились о поездке венгерской партийно-правительственной делегации в Белград 15 октября. Еще до этого, 28 сентября, на пленуме ЦР ВПТ обсуждался вопрос о торжественном перезахоронении Ласло Райка — этого все активнее требовали снизу в условиях общественного подъема, охватившего Венгрию. Так, 17 сентября об этом много говорилось на съезде венгерских писателей, вызвавшем огромный общественный резонанс. 1 октября посланник ФНРЮ Д. Солдатич был принят членом политбюро ЦР ВПТ И. Ковачем. Он официально сообщил о согласии ЦК СКЮ с предложением ВПТ об организации встречи в Белграде. 6 октября в Будапеште на Керепешском кладбище состоялось торжественное перезахоронение казненных в октябре 1949 г. Л. Райка и еще двух коммунистических функционеров — Т. Сёни и А. Салаи. Пойдя на проведение этой акции, венгерские власти хотели создать более благоприятный фон для предстоящей поездки венгерской делегации на высшем уровне в Белград. Венгерская делегация во главе с Герё прибыла в Белград 15 октября, где по итогам прошедших встреч и переговоров 22 октября была подписана декларация, ознаменовавшая собой восстановление нормальных добрососедских отношений между двумя странами[679].

Когда на следующий день, 23 октября, ближе к вечеру, экспресс с венгерской партийно-правительственной делегацией прибыл в Будапешт, город уже вовсю бурлил, многотысячные демонстрации шли через Дунай, скандируя требования об уходе Советской Армии из Венгрии, возвращение И. Надя на пост премьер-министра, аресте М. Ракоши, проведении свободных выборов и т. д. Первоначальной целью демонстрации было выражение солидарности с польскими борцами за обновление социализма, подвергавшимися сильному прессингу из Москвы. Югославия воспринималась венгерской оппозицией как потенциальный союзник. «С Югославией и Польшей наша сила втрое больше», — выкрикивала толпа, за которой внимательно наблюдали и дипломаты титовской Югославии. В этот день венгерско-югославские отношения вступили в новый этап своего развития.

Рассчитывая на усиление в Венгрии позиций коммунистов, выступавших за более независимую линию в отношениях с Москвой, и воспринимая их как своих потенциальных внешнеполитических партнеров, команда Тито вместе с тем явно не хотела падения коммунистической власти в соседней, связанной с Югославией тесными историческими узами стране. После нескольких дней выжидания руководство СКЮ 29 октября в письме венгерским лидерам[680] солидаризировалось с курсом нового, пришедшего к власти на волне октябрьских событий правительства И. Надя на расширение национального суверенитета. Главную вину за создавшееся положение Белград возложил на прежнее венгерское руководство, своей политикой подорвавшее веру многих тысяч трудящихся в перспективы социализма (что нанесло урон интересам сил социализма во всем мире). Поддержав И. Надя в его решимости опереться на возникавшие в те дни снизу рабочие советы, Тито в то же время весьма скептически отнесся к идеям восстановления многопартийности в Венгрии и проведения свободных выборов, поскольку это могло открыть путь к утрате коммунистами власти. Он выражал также озабоченность в связи с угрозой анархии и возможными выступлениями крайне правых сил, причем по мере дальнейшего развития событий в соседней стране его обеспокоенность только усиливалась. К границе с Венгрией были подтянуты югославские войска[681].

Постановлением Президиума ЦК КПСС от 31 октября 1956 г. послу СССР в ФНРЮ Н.П. Фирюбину была направлена для передачи Тито телеграмма с предложением о срочной встрече[682], и предложение это было принято. В ночь со 2 на 3 ноября на острове Бриони в Адриатике Тито вместе со своими ближайшими соратниками Э. Карделем и А. Ранковичем принял Н.С. Хрущёва и Г.М. Маленкова. «На меня произвело впечатление, что они были очень встревожены», — так описывал впоследствии Хрущёв эту встречу, выступая на приеме при посещении Венгрии в апреле 1958 г. — «Тито сказал, что надо действовать: вы должны выступить своими вооруженными силами». Хрущёв снова выразил обеспокоенность резким сдвигом в Венгрии вправо и его возможными последствиями: «Мы сказали, что если фашисты захватят Венгрию, нам плохо будет, но вам хуже всех, потому что тогда разрезается социалистический лагерь и вы будете от нас отрезаны. Реакция, конечно, поднимет голову и внутри Югославии», тем более с учетом большого количества венгров, проживающих в Югославии в приграничных с ВНР районах. «Все говорили, что надо действовать. Когда я сказал, что им надо поспать, то Тито ответил, что они три ночи не спят, какой уж сон, давайте решим этот вопрос»[683].

По итогам многочасовой беседы Тито дал, как известно, принципиальное согласие на советскую военную акцию в целях приведения к власти в Венгрии более «надежного» правительства, способного сдержать резкий сдвиг в стране вправо (предложенная югославами кандидатура Я. Кадара в качестве главы такого правительства не вызвала возражений советской стороны[684]). Более того, Тито выразил готовность, связавшись через югославских дипломатов с Надем, склонить его подать в отставку, что облегчило бы реализацию советских планов по смене власти в Венгрии[685].

Между тем, дальнейшее развитие событий происходило совсем не по задуманному сценарию и довольно быстро внесло серьезный диссонанс в советско-югославские отношения. Все началось с того, что на рассвете 4 ноября, когда была предпринята решающая советская военная акция, Имре Надь, осудив ее перед всем миром в своем выступлении по радио, укрылся затем в здании югославского посольства. В Москве это восприняли как явное нарушение брионской договоренности. Ведь на Брионах, где Хрущёв и Маленков всю ночь напролет обсуждали с Тито, Карделем и Ранковичем пути решения «венгерского вопроса», речь шла о возможном содействии Белграда в нейтрализации неугодного Москве правительства. Лидеры Югославии, имевшие влияние на венгерских коммунистов-реформаторов из команды Надя, фактически, по согласованию с Кремлем, взялись за то, чтобы уговорить их добровольно самоустраниться, уступив место у руля другому правительству, способному железной рукой пресечь анархию и навести «порядок». Об укрытии же в югославском посольстве политиков, перед этим выступивших с антисоветскими заявлениями, стороны, разумеется, не договаривались.

Проходит неделя, и 11 ноября Тито на партактиве в хорватском городе Пуле решил сыграть на опережение, информировав общественность о некоторых подробностях советско-югославских встреч на высшем уровне. Он решил не дожидаться, когда весь мир узнает от лидеров КПСС о советско-югославской сделке, направленной на свержение действующего венгерского правительства (это нанесло бы слишком сильный удар по репутации Югославии как нейтрального, внеблокового государства). Между тем, несогласованная утечка информации была воспринята в Москве как грубое нарушение принятой в мировом коммунистическом движении этики межпартийных взаимоотношений. Но мало того, выступая в Пуле, Тито назвал венгерский кризис в определенной мере следствием политики СССР, ставившей в неравноправное положение партнеров по «социалистическому лагерю», что в свою очередь порождало антисоветские настроения в странах Восточной Европы. Ввод советских войск в Будапешт для подавления демонстрации 23 октября он назвал неоправданным, лишь подлившим масла в огонь стихийных выступлений.

Обозначившиеся резкие расхождения лидеров КПСС и СКЮ в оценке истоков венгерских событий не сгладил и тот факт, что Тито осудил Надя за уступки реакции и выразил готовность поддержать новое правительство Я. Кадара, сформированное в СССР и приведенное к власти в Венгрии силовыми методами. Белграду важно было не только отмежеваться от СССР в целях «сохранения лица» в глазах международного общественного мнения, но и каким-то образом обосновать свое согласие с интервенцией[686]. Если в Москве выступление Тито в Пуле было воспринято однозначно негативно, то для Кадара и его ближайшего окружения важнее критики югославским лидером советского руководства была выраженная им в Пуле готовность поддержать новое правительство Венгрии, отмежевавшись от Имре Надя.

Речь Тито не могла остаться без отклика официальной Москвы. «Правда» 19 ноября опубликовала обзор ее основных положений, а 23 ноября выступила с острой критической статьей[687]. В связи с венгерскими событиями Москва обвиняла Белград в нарушении договоренностей, в умышленном создании затруднений правительству Кадара, в неспособности отмежеваться от попыток реакции использовать югославский пример и опыт в интересах борьбы против социализма. Дискуссия, таким образом, уже в ноябре перекинулась в прессу. «Борба», отвечая 27 ноября «Правде», повторила, по сути, уже прозвучавший в Пуле титовский тезис о том, что сталинская политика гегемонии и неравноправия в отношениях между социалистическими странами, «империалистические тенденции» в политике СССР неминуемо должны были вызвать антисоветские настроения, что и произошло в Венгрии. При этом советская общественность долгое время оставалась в неведении относительно пребывания Имре Надя и большой группы лиц (в основном коммунистов-реформаторов и членов их семей) в югославском посольстве в Будапеште: «Правда» вскользь сообщила об этом только в 20-х числах ноября, когда после выхода из посольства все эти люди были задержаны советскими спецслужбами и депортированы 23 ноября в Румынию вопреки публичным возражениям югославской стороны, пытавшейся отмежеваться от этой акции[688].

Прошел почти месяц после речи Тито в Пуле, и 7 декабря один из самых влиятельных людей в руководстве ФНРЮ и СКЮ главный идеолог Э. Кардель, выступая в Союзной скупщине Югославии, назвал «революционную борьбу» в Венгрии «первым крупным примером насильственного сведения счетов с теми преградами для дальнейшего развития социализма, которые являются продуктом окрепшей бюрократической политической системы», вызывающей в обществе «бессознательное стихийное возмущение». Альтернативой этой системе Кардель считал противостоявшие кадаровской власти рабочие советы — выросшую на венгерской почве «единственную реальную социалистическую силу, которая, вероятно, очень скоро избавилась бы от чуждых антисоциалистических влияний, если бы взяла на себя главную ответственность за власть на предприятиях». Силовые действия СССР по свержению правительства Надя, по мнению Карделя, могли бы быть оправданы лишь в том случае, если бы привели к изменению политической системы, тормозящей социалистическое развитие, в противном же случае история, подчеркнул Кардель, осудит акт военного вмешательства. Дальнейшее присутствие в Венгрии советских войск югославская сторона в любом случае считала фактором, не благоприятствующим урегулированию конфликта.

Хотя Кардель в Скупщине (как и Тито месяцем ранее в Пуле), критикуя советскую политику, вместе с тем заявлял о признании Югославией правительства Кадара и о готовности сотрудничать с ним, тогдашний посол Югославии в СССР В. Мичунович позже вспоминал, что никогда не видел Хрущёва столь же взбешенным, как в ходе встречи 11 декабря 1956 г., когда ему передали информацию о программной речи Карделя, к тому же распространенной югославской делегацией в ООН[689]. Через считаные дни, на декабрьском пленуме ЦК КПСС, советский лидер дал волю эмоциям, критикуя Тито, болтающего «всякие глупости о новых путях какого-то югославского социализма», живущего, на самом деле, за счет подачек от американских империалистов за свое прислужничество перед ними[690]. Выступление Карделя в Скупщине надолго запомнилось и Кадару. В апреле 1964 г., беседуя с Хрущёвым в Будапеште, он заметил, что его до сих пор тошнит при одном только воспоминании о карделевском понимании венгерских рабочих советов 1956 г.[691].

Между КПСС и СКЮ развернулась полемика в закрытой переписке[692]. Критика в прессе была сдержанной[693]: в Москве ни в коей мере не хотели создавать видимости возвращения к ситуации 1948–1949 гг. В беседах с послом СССР Н.П. Фирюбиным югославские руководители, вовсе не желавшие отказываться от выгодного для страны экономического сотрудничества с Советским Союзом, а тем более вновь оказаться в положении изгоев в мировом коммунистическом движении, получали заверения в том, что возврат к прошлому невозможен: советская сторона, хотя и не собирается отступать от принципиальных идеологических позиций, приложит тем не менее все усилия для улучшения двусторонних отношений[694]. О необходимости придерживаться в полемике с «неверными утверждениями» югославов спокойного тона, не обостряя межгосударственных отношений и продолжая поддерживать определенный контакт по партийной линии, говорилось и в письмах лидерам компартий социалистических стран[695]. В Москве исходили из того, что «при нынешнем положении развитие советско-югославских отношений по государственной линии неизбежно должно сопровождаться принципиальной борьбой против концепций и взглядов югославского руководства как мелкобуржуазной, националистической идеологии», что необходимо всячески препятствовать попыткам югославов «навязать свой порочный путь странам народной демократии и отколоть их от Советского Союза». С другой стороны, следовало «поддерживать с Югославией нормальные отношения, не допуская превращения ее во враждебное социалистическому лагерю государство»[696]. Из «ревизионистских» концепций югославских руководителей, из отрицания ими деления мира на империалистическую и социалистическую мировые системы, по мнению советских внешнеполитических экспертов, логически вытекало стремление Югославии извлечь из противоречий между двумя лагерями максимальных политических и экономических выгод для себя, сохранив при проведении своей политики лавирования независимость от империалистического лагеря[697]. Это стремление предполагалось использовать не в ущерб СССР. Что же касается идей рабочих советов и рабочего самоуправления, то в одной из записок, подготовленных для ЦК КПСС, не без оснований отмечалось, что «идеи “непосредственной демократии” предназначаются югославами больше на экспорт, нежели для внутреннего потребления. У себя в стране югославы всемерно усиливают госаппарат», а иногда сами признают отрицательные последствия практического осуществления своих идей[698].

С югославской стороны проявлялись, однако, реальные опасения возвращения к ситуации 1948 г., когда динамика советско-югославского конфликта довольно быстро набрала обороты. Тито и его окружение, обвинявшиеся поначалу в ревизионизме и национализме, после процесса по делу Ласло Райка (сентябрь 1949 г.) были публично объявлены шпионами и убийцами, и в соответствии с этой установкой работал вплоть до самой смерти Сталина весь пропагандистский механизм стран «советского лагеря». Пригласив 27 января 1957 г. советского посла Фирюбина на охоту, Тито говорил о своей обеспокоенности состоянием двусторонних отношений. Югославский руководитель отметил, что много думает над тем, «каким образом поправить и развивать дальше добрые отношения между обеими партиями и нашими государствами»[699]. Обеспокоенность возросла после того, как 27 марта советский премьер Н.А. Булганин на митинге советско-венгерской дружбы по случаю приезда венгерской делегации во главе с Я. Кадаром в СССР публично заговорил о причастности югославов к идейной подготовке венгерской «контрреволюции». Это заявление нашло отражение на страницах «Правды» и могло быть истолковано во всем мире как начало новой массированной пропагандистской кампании антиюгославской направленности[700]. Эти ожидания, впрочем, не стали оправдываться, так, уже в апрельском коммюнике по итогам советско-албанских переговоров[701] подчеркивалась необходимость нормальных межгосударственных отношений и сотрудничества СССР и стран «народной демократии» с Югославией. Свидетельством продолжающегося развития межгосударственных связей (причем, в столь существенной сфере, как оборонное сотрудничество) явился продолжительный визит в СССР в мае–июне 1957 г. югославской военной делегации во главе с министром обороны ФНРЮ генералом И. Гошняком, находившимся в хороших отношениях с советским генералитетом. Стороны договорились об ответном визите в Югославию министра обороны СССР Г.К. Жукова, и эта поездка состоялась в октябре того же года, накануне отставки маршала.

17 мая 1957 г. Хрущёв принимал делегацию югославских журналистов[702]. Встреча прошла в относительно дружелюбной атмосфере, чему нисколько не противоречили склонность советского лидера к фанфаронству, его стремление пустить югославам пыль в глаза демонстрацией успехов СССР, показав им на многих примерах (зачастую демагогических) преимущества «правильной» советской системы над альтернативной югославской. К тому времени в Москве уже возобладала точка зрения о необходимости принятия дополнительных усилий в целях улучшения советско-югославских отношений. В повестку дня заседания Президиума ЦК КПСС от 31 мая 1957 г. был внесен пункт «О Югославии». Решено было «проявить инициативу по вопросу созыва совещания руководителей партий социалистических стран» с участием Югославии[703]. Был утвержден текст соответствующего письма для ЦК СКЮ[704]. 3 июня Фирюбина принял Тито, который заверил советского посла, что ЦК СКЮ будет со своей стороны укреплять и развивать советско-югославские отношения. Одновременно Тито заметил, что перед запланированным совещанием братских партий было бы целесообразно провести двустороннюю встречу делегаций КПСС и СКЮ для взаимного прояснения позиций[705]. Вместе с тем в Белграде знали от своих многочисленных будапештских осведомителей, в том числе высокопоставленных[706], о начавшейся в Венгрии подготовке судебного процесса по делу Имре Надя, против которого предполагалось выдвинуть обвинения в заговоре, направленном на свержение государственного строя (в апреле 1957 г. Надь был доставлен из Румынии в Венгрию и заключен в тюрьму). В Югославии опасались, что суд над Надем сыграет такую же роль в эскалации интернациональной антиюгославской кампании, какую сыграл в 1949 г. процесс по делу Ласло Райка. «Представители югославского посольства в Будапеште при каждой беседе с венгерскими товарищами пытаются подчеркнуть ненужность организации процесса над Имре Надем», — информировал 21 июня Москву из советского посольства в Будапеште В.А. Крючков[707]. Обозначившаяся в этих условиях склонность Белграда к далеко идущим уступкам не укрылась от Я. Кадара. 6 июня 1957 г. он сообщил новому советскому послу Е.И. Громову (сменившему в марте на этом посту Ю.В. Андропова), что югославы в последнее время предпринимают явные попытки улучшить отношения с СССР и его союзниками. Посол, следуя сохранявшейся линии центра на укрепление единства мирового коммунистического движения (а в это время уже была начата работа по подготовке первого после XX съезда КПСС широкого совещания компартий), в ответ заметил, что если эти попытки являются искренними, надо предпринять встречные шаги, не идя вместе с тем на идеологические компромиссы[708]. Зная о большом международном авторитете маршала Тито (в том числе и в формирующемся движении неприсоединения) и о все еще сохранявшейся популярности югославского опыта среди коммунистов-реформаторов всего мира, отлучать СКЮ от мирового коммунистического движения Москва считала нецелесообразным. Было понятно, что в условиях провозглашенного на XX съезде КПСС обновления коммунистической доктрины югославская схизма угрожала куда более масштабным расколом в лагере борцов за коммунизм, чем это можно было себе представить при жизни Сталина.

Показательна в этом плане позиция самого Хрущёва, предпринявшего начиная с 1954 г. немало личных усилий в целях приближения Югославии к советскому блоку. Признание тщетности проделанной большой работы было бы для него равнозначно полному провалу на одном из важнейших направлений внешней политики. 18 июня 1957 г., накануне предпринятой соратниками попытки его отстранения от власти, Хрущёв принимал венгерских лидеров Я. Кадара, Б. Биеку и Д. Немеша, прибывших для консультаций в связи с предстоявшей конференцией ВСРП. Хрущёв был вполне откровенен в своей скептической оценке особого югославского пути, зависимого от поставок американской пшеницы; не забыл он упомянуть и о «чёрной роли» югославов, «мутивших воду» в социалистических странах, что привело к особо тяжелым последствиям именно в Венгрии. Вместе с тем он выразил и определенный оптимизм в отношении готовности югославов извлечь уроки из венгерских событий и сделать важный и всеми ожидаемый шаг к сближению с братскими партиями. Венгерские события, говорил он, «привели к сознанию необходимости интернациональных связей между коммунистическими партиями и если прямо говорить, то югославы сыграли в этом отношении черную роль. Но сейчас мы с югославами хотим сближения и всё делаем для того, чтобы у нас конфликт раскола был ликвидирован. Но из песни слов не выбросить, то, что было в истории, выбросить нельзя. Югославы старались на этом подняться и показать якобы свой особый опыт, опыт югославского строительства социализма. Пока югославский путь держится на американской пшенице и на американских кредитах, этот путь очень ограничен, а для настоящей социалистической страны этот путь невозможен. Что это за социализм, укреплению которого содействуют [такие] империалистические страны, как США! Этот вопрос возникает и у малосознательного рабочего. Следовательно, тот путь, видимо, путь нереволюционный, не наш путь. Югославия, мы сейчас понимаем, социалистическая страна и всякие прочие отсюда выводы. Но там есть много людей, которые заблуждаются и не понимают действительного положения вещей и, хотя сами ссылаются на учение марксизма-ленинизма, но не понимают его и извращают. Югославы замутили воду в некоторых социалистических странах, и не только в Венгрии, но и в Польше, и в какой-то степени Болгарии, Румынии и других странах, в Чехословакии частично тоже имеется. Когда венгерские события разыгрались, когда фашисты пришли к власти, когда Имре Надь стал на контрреволюционный путь[709], тогда сразу пелена спала с глаз: что это за югославский путь, если под этим именем, если взять клуб Петёфи, на этом югославском опыте шла мобилизация и расшатывание устоев партии и разложение партии. Сейчас это вскрылось. И когда прошел процесс мобилизации сил и партия за партией, страна за страной выступили, все выступили против Югославии[710], так как увидели политику Югославии — политику раскола революционных сил, мы получили монолитность, мы получили сплоченность коммунистических партий и революционных сил. Разве это плохо? Это хорошо. И сейчас югославы поняли и делают вывод, и сейчас не кичатся своим особым путем, а хотят искать контакта и сближения. Я думаю, что если это учесть, то это полезно»[711].

Что касается позиции венгерского правительства в отношении титовской Югославии, то следует иметь в виду, что кадаровское руководство в самые первые годы своего существования не обладало какой-либо самостоятельностью, находясь в полной внешнеполитической зависимости от Москвы и консультируясь с ней фактически по любому вопросу внешней политики. Некоторое расширение поля маневров происходило очень медленно, по мере укрепления доверия в Москве к Кадару и его команде. Поэтому линия Будапешта на югославском направлении была, по сути, производной от линии Москвы. Вместе с тем нельзя забывать о степени внешнеполитической изоляции самого кадаровского режима, поначалу признанного только узким кругом стран-союзниц СССР и несколькими странами «третьего мира» и долгое время не получавшего признания более широкого мирового сообщества. Этому способствовал и отъезд в начале ноября 1956 г. в Вену на сессию Социнтерна ветерана венгерской социал-демократии Анны Кетли (перед этим вошедшей в коалиционное правительство Имре Надя). Кетли осталась на Западе и позиционировала себя там как министр незаконно свергнутого венгерского правительства, давала в этом качестве показания специальной комиссии ООН, созданной для изучения положения в Венгрии. «Венгерский вопрос» вплоть до объявления в 1963 г. в Венгрии всеобщей амнистии осужденным за участие в событиях осени 1956 г. входил в повестку дня сессий Генеральной Ассамблеи ООН, а режим Кадара был с самого начала лишен полномочий представлять страну в ООН. (Представительство Венгрии в ООН было полностью приостановлено, азатем восстановлено с ограничениями). В этих условиях для кадаровского правительства в его стремлении к выходу из внешнеполитической изоляции и расширению круга стран, признавших действующий режим, факт признания уже в ноябре 1956 г. новой венгерской власти внеблоковой титовской Югославией (довольно влиятельным игроком на международной арене) имел, как уже отмечалось выше, немалое значение. Установление с Белградом нормальных добрососедских отношений представлялось в Будапеште тем более важным, что речь шла о соседней стране, имевшей с Венгрией 400-километровую общую границу и связанной с ней традиционными историческими узами.

Активно участвуя в деятельности Генассамблеи и даже — в качестве непостоянного члена — Совета безопасности ООН, Югославия хотя и отклонялась от консолидированной линии стран ОВД, но дистанцировалась в не меньшей мере и от позиции западных стран, во многих случаях блокируясь с дружественной СССР Индией. Ее представители не раз высказывались за невмешательство Запада во внутренние венгерские дела и исключение венгерского вопроса из повестки дня ООН, и вместе с тем они голосовали за программы оказания Венгрии (а также венгерским беженцам) гуманитарной помощи.

Важнейшее место в повестке югославско-венгерских отношений в первой половине 1957 г. занимала проблема беженцев — после подавления революции страна столкнулась с массовым исходом. Хотя основное количество желавших покинуть Венгрию устремилось на Запад и самая большая нагрузка в приеме беженцев легла соответственно на Австрию (около 180 тыс. чел.), значительная нагрузка пришлась и на южную границу Венгрии — с Югославией (около 10% беженцев, что составило примерно 20 тыс. чел.). Особенно велик был поток в сторону Югославии в январе 1957 г., поскольку Австрия к этому времени закрыла границу. Двусторонние переговоры по проблеме беженцев сопровождались трениями — отказы в выдаче венгерским властям беженцев, отдавших предпочтение не возвращению на родину, а миграции через Югославию на Запад, вносили дополнительную напряженность в венгерско-югославские отношения, однако по мере того, как поток беженцев иссякал, теряла значимость и сама проблема: ко второй половине 1957 г. она утратила актуальность[712].

Если же говорить о массовом общественном мнении в Венгрии, то двойственная, непоследовательная позиция Югославии[713], ее очевидное сотрудничество с Москвой в деле нейтрализации правительства Надя и признание правительства Кадара всего через неделю после решающей советской интервенции, когда это правительство не пользовалось никакой поддержкой в стране — всё это способствовало разочарованию в режиме Тито политически активных и реформаторски настроенных венгерских граждан и вело к довольно быстрой потере интереса к югославскому опыту. В этом плане не оказали влияния и попытки Карделя обосновать позитивное значение венгерских рабочих советов, их соответствие интересам венгерских трудящихся (речь Карделя в Скупщине большого отклика в Венгрии не вызвала)[714]. После исторического опыта, пережитого венграми осенью 1956 г., югославская однопартийная модель с довольно фиктивным рабочим самоуправлением смотрелась весьма тускло на фоне восстановленного в дни октября, пусть на короткий срок, коалиционного правления, а тем более на фоне венгерских экспериментов с реальным рабочим самоуправлением, претендовавшим на роль носителя альтернативы однопартийной системе и инструмента двоевластия. Имеющиеся источники, в том числе записи бесед советских дипломатов с венгерскими партийно-государственными работниками и представителями интеллигенции, свидетельствуют, таким образом, о все большем равнодушии к югославской модели и опыту в кругах, оппозиционных кадаровской власти, т. е., собственно говоря, среди тех, кто весной – летом 1956 г. выступал их активными апологетами. Ни в 1957 г., ни тем более позже югославский фактор уже не оказывал на внутриполитическую жизнь и общественные настроения в Венгрии влияния, хоть сколько-нибудь сопоставимого с тем, что наблюдалось в месяцы, предшествовавшие революции 1956 г.

Беседуя 18 июня 1957 г. с венгерскими лидерами, Хрущёв был не слишком далек от истины, заявив, что югославы «хотят искать контакта и сближения». Главной причиной тому были опасения международных последствий дела И. Надя. В те дни в Москве все еще находилась югославская военная делегация во главе с И. Гошняком, хорошо принятая. А провал через считаные дни антихрущёвского путча привел к удалению из партийного руководства В.М. Молотова (всегда скептически относившегося к перспективам советско-югославского сближения), что, вне всякого сомнения, благоприятно повлияло на готовность лидеров СКЮ активизировать контакты с КПСС в преддверии запланированного на ноябрь 1957 г. широкого совещания компартий, способного стать трибуной для донесения до мирового коммунистического движения его позиции по ключевым вопросам международной политики, не вступая при этом в конфронтацию с КПСС[715].

В июле 1957 г. в СССР по приглашению Хрущёва отдыхали и были им приняты наиболее влиятельные соратники Тито — Э. Кардель и А. Ранкович. Первая после брионских переговоров начала ноября 1956 г. встреча Хрущёва и Тито состоялась 1–2 августа 1957 г. на нейтральной территории — в Румынии. Был обсужден широкий круг проблем, предприняты небезуспешные попытки сблизить позиции по спорным вопросам (суть событий в Венгрии, проблема рабочих советов и т. д.), выражена решимость и дальше работать над устранением препятствий, затрудняющих развитие двусторонних отношений[716]. Понимая, что готовившийся в Венгрии суд над Имре Надем мог охладить решимость югославов к сближению с советским лагерем, причем в самый канун международного совещания компартий, Москва твёрдо заверила Белград в отсутствии намерений использовать дело Надя для раздувания антиюгославской пропагандистской кампании. Позднее советская сторона настояла на том, чтобы венгерское руководство не проводило судебный процесс до совещания компартий с участием югославов, перенеся его на более поздний срок, и в дальнейшем также не выпячивало антиюгославских обвинений (т. е. не акцентировало внимание на югославских связях и проюгославских симпатиях людей команды Надя)[717]. Режим Кадара, продолжавший находиться во внешнеполитической изоляции и подвергавшийся резкой критике за подавление оппозиции[718], был в еще меньшей мере, чем Москва, заинтересован в обострении отношений с признавшей с самого начала новое венгерское правительство командой Тито. В Будапеште не могли не учитывать, конечно, и то, что своим сопротивлением сталинскому диктату в 1948–1953 гг. югославские лидеры не только снискали немалое уважение на международной арене, но и приобрели влияние в мировом коммунистическом движении (что было особенно важно в преддверии широкого совещания компартий). А потому люди команды Кадара действительно не хотели выпячивать в обвинительном заключении югославские связи группы Надя. Однако на случай, если руководители Югославии выступят с протестом по поводу осуждения Имре Надя (вопреки данным еще в ноябре 1956 г. в ходе переговоров заверениям венгров не привлекать его к судебной ответственности[719]), наготове был собранный против них компромат[720].

Руководство СКЮ со своей стороны в принципе выразило готовность принять участие в планируемых совещаниях компартий (как узком, ограниченном компартиями социалистических стран, так и более широком) — приглашение придавало ему уверенности в том, что даже в случае проведения процесса по делу Имре Надя повторения ситуации 1948–1949 гг. не будет: до шумной антиюгославской кампании, а тем более до разрыва с советским лагерем дело не дойдет. Как бы то ни было, ознакомившись в октябре с проектом важнейшего итогового документа будущего совещания (Декларации компартий социалистических стран), югославские коммунисты его отвергли, увидев, что КПСС по-прежнему хочет диктовать зарубежным коммунистам свои правила игры и установки[721]. Деятелям СКЮ особенно не понравился в представленном Москвой проекте декларации тезис о борьбе с ревизионизмом. Небезосновательно спроецировав его на свою партию, Кардель в беседе с советскими эмиссарами заметил, что подписание СКЮ документа подобного содержания может создать впечатление, что югославские коммунисты, неоднократно обвинявшиеся в ревизионизме (не только при Сталине, но и позже, в том числе в связи с позицией, занятой в отношении венгерских событий), признают свои мнимые ошибки и готовы выступить с самокритикой. В действительности же они отнюдь не считают звучавшую критику справедливой и не собираются сдавать своих позиций. Вообще публикация декларации, указывающей на существование «социалистического лагеря», по мнению лидеров СКЮ, будет воспринята многими в мире как знак возрождения распущенного в апреле 1956 г. Коминформа (теперь уже с участием югославов), что неизбежно обострит разногласия в рядах коммунистов разных стран и вызовет негативную реакцию в мире. Кроме того, жесткость некоторых (главным образом, внесенных под китайским давлением) положений декларации (там, где дело касалось, в частности, критики американского империализма) была неприемлема для югославских деятелей уже в силу их большой заинтересованности в продолжении тесного экономического сотрудничества ФНРЮ с Западом.

Не желая связывать себя подписанием каких-либо жестких заявлений от имени всего блока стран, строящих социализм (это могло быть воспринято в мире как отказ Югославии от внеблоковой политики), югославы вместе с тем совсем не хотели снова оказаться в положении изгоев в коммунистическом движении. Они высказались за многообразие форм контактов между компартиями, проведение в ноябре широкого совещания компартий и дали принципиальное согласие приехать в Москву в дни празднования 40-летнего юбилея Октябрьской революции для участия не только в юбилейных торжествах, но и во встречах с представителями братских партий всего мира. В Москве Хрущёв пытался оказать давление на югославскую делегацию во главе с Карделем, желая заполучить ее подпись под Декларацией совещания компартий социалистических стран, но безуспешно. Не подписав Декларации, документа довольно жесткого в своей антиимпериалистической риторике, явившегося плодом компромисса между КПСС и КПК[722], югославы в то же время подписали другой программный документ мирового коммунистического движения — Манифест мира, опубликованный от имени представителей всех 68 приехавших на торжества в Москву и принявших участие в широком совещании компартий[723].

Таким образом, попытка Москвы заставить Белград играть по своим правилам снова закончилась полным фиаско: в отношениях КПСС и СКЮ в результате вновь возникает напряженность, и проведение суда над Имре Надем как якобы югославской креатурой могло бы быть использовано в случае, если бы в Кремле была избрана установка на эскалацию конфликта с СКЮ. В Москве, однако, предпочитали выжидать, пока еще не прибегая к массированной проработке югославов в прессе: слишком большие усилия были затрачены ради приобщения Югославии к блоковой политике Кремля и слишком велик был в это время внешнеполитический вес титовского режима и авторитет самого Тито в мировом общественном мнении, чтобы публичной критикой югославов приковывать внимание всего мира к новой неудаче советской политики на югославском направлении. Кроме того, в условиях назревающих советско-китайских разногласий, подспудной борьбы двух великих коммунистических держав за влияние особенно важно было блюсти хотя бы видимость единства коммунистического движения.

Что касается венгерского руководства, то в ноябре 1957 г., в дни совещания, Я. Кадар встретился с лидерами многих компартий и убедился, что идея суда над И. Надем в принципе находит их поддержку как действенная мера во устрашение «ревизионизма», совсем не обязательно именно югославского. Однако и после этого запланированный судебный процесс был еще раз перенесен (в феврале 1958 г.), причем вновь по инициативе Москвы, опасавшейся теперь уже не столько негативной реакции югославов, сколько того, что суд испортит впечатление от новой советской программы мер по разоружению, адресованной Западу, — она была представлена на сессии Верховного совета СССР в марте[724].

В начале апреля 1958 г. во время официального визита Хрущёва в Венгрию советский лидер, вполне удовлетворенный ходом консолидации кадаровского режима, отметил довольно хорошие отношения с Югославией. Вместе с тем он подчеркнул, что «замазывать принципиальные вопросы нельзя, потому что их [югославов] неучастие в Совещании и неподписание Декларации говорит о том, что мы стоим на разных позициях». Сейчас в наших отношениях, продолжал Хрущёв, снова «набегают некоторые тучки». Причиной, по словам Хрущёва, стал проект Программы СКЮ, который югославы хотят представить на своем партсъезде, открывающемся 22 апреля. «Мы почувствовали, — заявил советский руководитель, — что мы оказались в очень тяжелом положении»: в их программе имеются положения, направленные против Декларации, подписанной коммунистическими и рабочими партиями в Москве, то есть «они поднимают эти спорные вопросы как программные. И там другие вопросы имеются, с которыми мы не согласны»[725]. Соответственно «встал вопрос, как быть». «Если послать делегацию, она должна выступить», ибо «молчать неудобно», «а если будет выступать, но этих спорных вопросов не поднимет, так что — мы согласны с этим?». При выступлении, говорил далее Хрущёв, мы не можем «обойтись без критических замечаний. Приехать же в гости и критиковать хозяев — это неприлично». «Критикуется там Сталин, его период руководства, но там нет ни слова критики в адрес Соединенных Штатов Америки». Да, мы осудили Сталина, рассуждал Хрущев, но то был наш период истории, «и мы гордимся им, если снять эту накипь. А Соединенные Штаты Америки — это страна, которая добивается господства в мире и является мировым жандармом в борьбе против коммунистического движения». И тут «напрашивается не совсем хорошее сравнение: если хлеб дают американцы, то их тогда не надо трогать, а социалистические страны можно критиковать». Подчеркнув свое нежелание ссориться с Тито и СКЮ, стремление к дружеским отношениям и даже поддержанию связей по партийной линии (очевидно, дав тем самым венграм установку не педалировать на готовящемся процессе по делу Надя обвинений в югославский адрес), Хрущёв вместе с тем информировал венгров о том, что КПСС воздержится от посылки в Югославию своей делегации на съезд СКЮ, довольствовавшись присутствием на съезде советского посла в качестве наблюдателя[726]. Не направила своей делегации на съезд и ВСРП.

Принятие в апреле 1958 г. на VII съезде СКЮ новой программы партии, признанной в Москве ревизионистской, внесло коррективы в тактику КПСС на югославском направлении. Если до тех пор идеологические структуры КПСС воздерживались от развернутой критики идейных установок СКЮ, то теперь решено было дать принципиальные оценки документу, по ряду своих важнейших положений расходившемуся с линией КПСС, нашедшей выражение в ноябрьской Декларации компартий. В инициировании новой кампании критики югославского «ревизионизма» нельзя недооценивать роль китайского фактора. Зная о крайне негативном отношении лидеров китайской компартии к новой программе СКЮ[727], руководители СССР сделали свой выбор: они решили принести югославов в жертву видимому сохранению советско-китайской дружбы, куда более важного гаранта поддержания единства мирового коммунизма. С публикации в «Правде» 9 мая 1958 г. большой редакционной статьи с критикой программы СКЮ (статья называлась «В единстве и сплоченности марксистско-ленинских партий — залог дальнейших побед мировой социалистической системы») антиревизионистская кампания отчетливо выраженной антиюгославской направленности стала набирать силу. Она не ограничилась только советской прессой, велась в масштабах всего «социалистического лагеря» и создавала впечатление явной скоординированности[728]. Однако даже в условиях острой публичной критики сохранялись установка на дальнейшее поддержание нормальных отношений с Югославией, прежде всего по государственной линии, и действовало указание «не вести дело на разрыв с ней», что нашло отражение в материалах майского пленума ЦК КПСС 1958 г. и решениях Президиума ЦК КПСС, принятых в те же недели. Критика, отмечалось в процитированном выше установочном документе, «не должна вылиться в крикливую перепалку; не следует размениваться на мелочи, задевать национальные чувства югославов. Критика должна быть принципиальной, аргументированной и вестись в спокойном тоне, не впадая в крайности 1949–1953 гг.»[729]. В Кремле и на Старой площади, очевидно, все-таки извлекли некоторые уроки из прошлого, по пути сталинских агиткампаний принципиально решено было не идти, ведь это наносило бы только ущерб влиянию КПСС. Несправедливая и грубая критика не казалась многим в мире убедительной, а скорее приносила обратный эффект: она лишь способствовала росту авторитета югославских коммунистов как носителей некой антисталинской и якобы более демократической, но прежде всего больше отвечающей специфическим условиям отдельных стран альтернативы в мировом коммунистическом движении[730]. На майском пленуме ЦК КПСС 1958 г. Хрущёв, критикуя югославов, вместе с тем (как ранее в закрытом докладе о культе личности на XX съезде КПСС в феврале 1956 г.) говорил о нелепости и неубедительности обвинений в их адрес, звучавших при Сталине: как можно было, в самом деле, обвинять Тито и его окружение в сотрудничестве с нацистской Германией, когда весь мир знал, что уж они-то сражались с нацистами «как дай Бог каждому», вопрошал с трибуны советский лидер[731]. О какой-либо ревизии роли титовской Югославии в войне не было и речи. Вместе с тем Югославию решили проучить, прибегнув к методам экономического давления. Речь идет об одностороннем пересмотре планов экономического сотрудничества и новой отсрочке в предоставлении ранее обещанных Югославии советских кредитов.

Между тем в самый разгар международной кампании с критикой югославского ревизионизма вступала в решающую стадию подготовка в Венгрии судебного процесса по делу Имре Надя. 17 июня 1958 г. в газете «Правда», как и в прессе других стран, было опубликовано довольно пространное Сообщение министерства юстиции ВНР о состоявшемся судебном процессе по делу Надя «и его сообщников». На закрытом суде, проходившем в венгерской столице, в качестве главного обвиняемого выступал бывший премьер-министр страны, ветеран компартии Имре Надь, в октябре–ноябре 1956 г. не сумевший овладеть ситуацией в условиях глубокого внутриполитического кризиса и предотвратить сильный сдвиг вправо, реально угрожавший утратой коммунистами власти и переходом их в оппозицию[732]. Обнародованное обвинительное заключение вменяло ему в вину организацию заговора и развязывание контрреволюционного мятежа, направленного на свержение законного строя в ВНР. Приговор был зачитан 15 июня и уже на рассвете следующего дня приведен в исполнение, о чем в тот же день скупыми и оставляющими множество вопросов информационными сводками сообщили венгерская пресса и радио. Речь в данном случае шла не о полностью вымышленном, сфабрикованном деле (как это было в период больших московских процессов 1936–1938 гг. или в случае с «делом Райка» в Венгрии 1949 г.), а «всего лишь» о нарочитой попытке придать криминальную окраску действиям (пусть далеко не всегда оптимальным) облеченного властью политика, предпринятым в целях безотлагательного разрешения острого внутриполитического конфликта, охватившего страну. Тем не менее многие западные наблюдатели расценили суд по делу Надя как первый в советской сфере влияния и, как потом оказалось, в сущности последний громкий концепционный (т. е. искусственно сконструированный в соответствии с определенной схемой) судебный процесс, проведенный уже в иной политической атмосфере, после XX съезда КПСС и разоблачения на нем Сталина и его политической практики.

Весть о казни Имре Надя, в считаные часы разнесенная мировыми информагентствами, вызвала широкий международный резонанс и настоящий взрыв негодования (в том числе и в левых кругах) — слишком очевидной была надуманность обвинений, выдвинутых против бывшего венгерского премьера, главная «вина» которого, в сущности, заключалась в последовательном отстаивании курса на суверенитет своей страны и в чувствительности к голосу соотечественников, что вступило в тех условиях в слишком резкое противоречие с характером отношений внутри советского лагеря, сложившимся еще при Сталине и остававшимся в силе и после его смерти[733]. Суд над Имре Надем поставил в крайне неудобное положение западноевропейских коммунистов. Так, газета британской компартии «Дэйли Уоркер» выступила 19 июня 1958 г. с редакционной статьей, в которой фактически выражалось сожаление по поводу вынесения смертного приговора Надю и двум его соратникам. «Выступить со статьей другого содержания — означало бы совершить самоубийство английской компартии, а мы на это никогда и ни при каких условиях не пойдем», — откровенно заявил в те дни советскому дипломату председатель компартии Великобритании Гарри Поллит, напомнивший также, что поддержка (пусть даже не очень решительная) в ноябре 1956 г. советской военной акции в Венгрии обошлась компартии потерей 20% членского состава[734]. Главным виновником расправы над бывшим премьер-министром Венгрии наблюдатели во всем мире априори называли Москву[735], причем эту точку зрения, как правило, разделяли и левые на Западе.

Опубликованное обвинительное заключение давало все основания задуматься над явной взаимосвязью между вынесенным смертным приговором по делу И. Надя и ранее звучавшими его обвинениями в ревизионизме. Причем, поскольку главной мишенью в ходе массированного майского антиревизионистского наступления в советской и восточноевропейской прессе выступала титовская Югославия, критика идеологии СКЮ и казнь Имре Надя логично выстраивались в сознании многих современников в один ряд как две составные части (пусть очень разные) единой кампании, направленной на утверждение «правильной», свободной от ревизионизма линии в мировом коммунистическом движении[736]. Понятно, что эта взаимосвязь между антиревизионистской критикой и делом Имре Надя особенно остро ощущалась в самой Югославии. Хотя в опубликованном заключении не содержалось прямых обвинений в пособничестве югославской стороны организаторам «контрреволюционного путча», МИД ФНРЮ в ноте протеста, адресованной венгерским властям, охарактеризовал вынесенный приговор как тяжелый удар по двусторонним отношениям ввиду грубого нарушения Венгрией обязательств, взятых ею на себя в ноябре 1956 г. в ходе переговоров об условиях выхода И. Надя и ряда его соратников из югославского посольства, а также в последующей переписке[737]. Эта нота в довольно жёсткой форме была отклонена венграми как новое вмешательство югославов во внутренние дела ВНР. Прежде всего в ней отрицались обвинения в связи с нарушением официальным Будапештом гарантий, данных на переговорах с Югославией в ноябре 1956 г., а также в письме Кадара правительству ФНРЮ от 21 ноября, обнародованном в те дни агентством ТАНЮГ[738]. Как отмечалось в ответной ноте, «Венгерское Революционное Рабоче-Крестьянское Правительство могло взять на себя обязательство только в том, что оно не привлечет Имре Надя и его сообщников к ответственности за ту деятельность, которая была ему известна в то время. Но это обязательство не могло относиться к таким преступным действиям, которые в то время не были известны Революционному Рабоче-Крестьянскому Правительству. Заговорщическая деятельность Имре Надя и его сообщников только постепенно прояснилась перед венгерскими органами правосудия. Вновь созданные в ходе консолидации органы юстиции могли лишь постепенно заняться выяснением подготовки контрреволюции»[739].

В ответную ноту, содержание которой было согласовано с Президиумом ЦК КПСС и МИД СССР[740], был включен большой ряд тенденциозно подобранных фактов, в общей сложности составлявших картину, дающую основания обвинять югославов в косвенной причастности к антигосударственному заговору (связи югославских дипломатов и журналистов с венгерскими оппозиционерами с весны 1956 г., предоставление «группе И. Надя» убежища в здании югославского посольства 4 ноября, речь Карделя в Скупщине с «враждебными выпадами» в адрес правительства Кадара, широкое распространение в Венгрии без разрешения властей венгероязычной газеты Нови-Сада, якобы в ложном свете изображавшей положение дел в стране). Причем югославские руководители, как отмечалось в ответной ноте, «настолько стремились увести из-под ответственности Имре Надя и его сообщников, что попытались получить от Революционного Рабоче-Крестьянского Правительства разрешение на переправку их в Югославию»[741].

Приговор судебного процесса был назван в ответной ноте «законным завершением расследования, начавшегося в январе 1957 года». Что касается предпринятой в югославской ноте попытки провести связь между делом Имре Надя и кампанией критики югославского ревизионизма, то, по оценкам официальной венгерской стороны, «если и есть какая-нибудь связь между затронутыми в деле фактами и сегодняшними спорами, то ее можно найти в том, что отдельные югославские деятели при поддержке Имре Надя и его сообщников в течение долгих лет руководствовались теми же намерениями, с которыми руководящая группа Югославии спровоцировала сегодняшние споры в целях подрыва единства социалистических стран». Не будучи в состоянии отрицать того факта, что официальный Белград среди первых признал правительство Кадара, в Будапеште, однако, были склонны поставить под сомнение утверждение югославской ноты о том, что «Югославия предприняла значительные бескорыстные усилия в интересах стабилизации положения в Венгрии»[742]. Там увидели противоречие между тем, как «руководители Правительства ФНРЮ рекламируют перед ВНР свое дружественное отношение к Революционному Рабоче-Крестьянскому Правительству», а в это же самое время официальные югославские лица «защищают и поддерживают лиц, опасных для государственного строя ВНР». Особенно «возмутительной и циничной» была названа попытка провести параллели с «делом Райка» 1949 г. и «использовать трагедию процесса Райка для прикрытия Имре Надя и его сообщников. В “деле Райка” к трагическим выводам вели предположения и представления, в случае же с Имре Надем и его сообщниками необходимость начала следствия обусловили не предположения, а известные миллионам и миллионам факты»[743]. В опровержение утверждений югославской ноты о том, что вызвавший возмущение приговор будапештского суда явился тяжелым ударом по отношениям двух стран, в ответной ноте было сказано, что ущерб этим отношениям, напротив, наносят «чрезвычайно тяжкие действия тех югославских официальных лиц, которые, злоупотребляя дипломатическими привилегиями, вмешивались во внутренние дела страны». В заключительной фразе ноты в духе тогдашней официальной советской линии указывалось на готовность ВНР вопреки всему поддерживать с Югославией нормальные межгосударственные отношения[744].

Состоявшийся в июне 1958 г. процесс по делу Имре Надя, завершившийся вынесением смертных приговоров, и сопутствовавший ему обмен жёсткими дипломатическими нотами, хотя и несколько осложнили венгерско-югославские отношения, всё же не стали непоправимым ударом и не возымели долгосрочных последствий. Процесс по делу И. Надя не стал и катализатором масштабного советско-югославского конфликта. Прежде всего потому, что такая задача, очевидно, в Москве не ставилась. По сути, ни одна из сторон не хотела педалировать конфликт. В Белграде, в частности, не считали целесообразным напоминать международной общественности о неблаговидной роли нейтральной Югославии, давшей советской стороне свое согласие на силовое разрешение «венгерского вопроса», в том числе, и на нейтрализацию правительства Имре Надя. И венгры, и югославы, заинтересованные в добрососедских отношениях, прилагали в дальнейшем усилия для того, чтобы, не теряя лица, преодолеть имевшиеся наслоения. И тем, и другим был памятен 1948 год, и никто не хотел возврата к временам милитаристского угара, пропагандистской истерии, не прекращавшихся пограничных инцидентов и сосредоточения на границе войск и техники, чреватого развязыванием настоящей, «горячей» войны. О деле Имре Надя при всей его унизительности для югославов старались не вспоминать без необходимости. При этом Венгрия, выстраивая свои отношения с Югославией, неизменно выступала как страна, входившая в военно-политический блок, и не предпринимала ни один серьезный шаг без оглядки на Москву.

Таким образом, и в последующие годы венгерско-югославские отношения продолжали находиться в тесной зависимости от советско-югославских. А критика в Москве идеологии и политической практики СКЮ в отличие от ситуации 1948–1949 гг. не делалась со временем ожесточеннее и даже шла на спад. Как отмечалось в подготовленном в апреле 1959 г. в аппарате ЦК КПСС обзоре «Ревизионистское извращение теории и практики марксизма-ленинизма», «нет необходимости уделять в нашей печати много внимания политике руководства Югославии. Больше того, повышенное внимание к Югославии отвечало бы интересам югославских руководителей, желающих, чтобы о их политике и идеологии много писали, чтобы их политика занимала все более видное место, что не отвечает ни удельному весу Югославии на международной арене, ни влиянию югославских руководителей в международном рабочем и коммунистическом движении»[745].

В ноябре 1960 г. КПСС согласилась на включение довольно резкого выпада против югославского «ревизионизма» в итоговый документ следующего большого совещания компартий[746]. Критика идейных установок СКЮ звучала в докладах Н.С. Хрущёва на XXI (январь–февраль 1959 г.) и XXII (октябрь 1961 г.) съездах КПСС, как и в некоторых выступлениях советских лидеров на съездах зарубежных компартий. Более того, без антиюгославского выпада не обошлась и новая Программа КПСС, принятая в 1961 г. Создается впечатление, что выступая снова и снова с осуждением идеологии СКЮ, в ЦК КПСС руководствовались прежде всего тактической целью: критику югославского «ревизионизма» в Москве пытались сделать своего рода общей платформой, опираясь на которую можно было предотвратить открытый конфликт между СССР и Китаем. Но эта тактика себя совершенно не оправдала. Принесение (довольно беспринципное) югославов «в жертву» мнимому сохранению единства с КПК оказалось абсолютно не эффективным: достигнутая на совещании 1960 г. компромиссная платформа смогла лишь на считаные месяцы отсрочить открытый конфликт между КПСС и КПК, соперничавшими в борьбе за гегемонию в мировом коммунистическом движении.

Напротив, публично заявленная Тито в мае 1962 г. готовность при всех разногласиях с КПСС однозначно поддержать ее в идеологических спорах с китайской компартией дала довольно мощный толчок новому подъему в советско-югославских отношениях. В декабре 1962 г. Тито впервые с осени 1956 г. посетил СССР. 10 февраля 1963 г. в открытой дискуссии с идеологами КПК «Правда» встала на сторону югославов: как отмечалось в большой программной статье, в СКЮ и ФНРЮ «происходят положительные процессы в сторону сближения с социалистическим содружеством, с мировым коммунистическим движением»[747]. Новая ситуация, сложившаяся в мировом коммунистическом движении к началу 1960-х, теперь однозначно заработала на советско-югославское сближение, и кризис в межгосударственных отношениях СССР и ФНРЮ к 1963 г. можно было считать вполне преодоленным. Сложнее обстояло дело с межпартийными отношениями КПСС и СКЮ, на которых не могли не сказываться включенные в действующие партийные документы антиюгославские эскапады.

11 июля 1963 г. Хрущёв, беседуя с Кадаром во время визита официальной венгерской делегации в СССР, делился планами поездки в Югославию (состоялась в конце августа – начале сентября). «Мы говорили и говорим югославам, что не можем согласиться с их программой. Пока эта программа остается в силе, мы ее не признаём и критикуем», — категорично заявил Хрущёв. Отметив далее, что несмотря на имеющиеся расхождения, двусторонние отношения налаживаются, он констатировал: «Когда-то Тито претендовал на гегемонию, а теперь он от нее отказался и хочет только сохранить ведущую роль среди нейтральных стран. Здесь можно договориться. Во всяком случае, югославы не ведут враждебной политики по отношению к социалистическим странам, и их влияние среди нейтралов для нас полезнее, чем влияние империалистических государств».

Таким образом, если претензии СКЮ на роль некоего альтернативного идеологического центра в коммунистическом движении принимались в Москве в штыки, то смена вектора их внешней политики в направлении стран «третьего мира» и движения неприсоединения, напротив, только приветствовалась. В борьбе за «третий мир» Югославия воспринималась как союзник или, по крайней мере, попутчик СССР и фактор ослабления западного влияния[748].

В начале июля 1963 г., принимая генерального секретаря ООН У Тана, чей приезд в Венгрию символизировал завершение почти семилетнего периода, в течение которого «венгерский вопрос» присутствовал в повестке дня ООН, Кадар отметил, что венгерско-югославские отношения больше уже не отягощены проблемой И. Надя: «Ни Югославия, ни Венгрия об этом деле не вспоминают и считают его закрытым, а значит нет необходимости и в том, чтобы его ворошила какая-либо третья сторона»[749]. Интересная деталь: если летом 1956 г., как сказано выше, Тито направлялся в Москву не через Венгрию, а окольным путем, через Румынию, лишь бы не встречаться с Ракоши, совсем иным был его маршрут во время первой после долгого перерыва, неофициальной поездки в СССР в конце 1962 г. Он ехал в Москву и возвращался домой через Венгрию и дважды встречался с Кадаром. В ходе бесед была достигнута договоренность о расширении экономических связей двух стран, реализованная затем на основе переговоров экономических делегаций.

Таким образом, к началу 1960-х годов уже была достаточно подготовленной почва для активизации диалога между Будапештом и Белградом на основе добрососедства, а явное улучшение в 1962–1963 гг. советско-югославских отношений лишь ускорило этот процесс. При этом, что показательно, инициатива в большей мере исходила от югославской стороны, гораздо более самостоятельной в осуществлении внешней политики, в то время как Венгрия делала каждый новый шаг (даже на югославском направлении своей политики) с оглядкой на Москву. В июле 1963 г. Кадар информировал Хрущёва о поступившем от Тито приглашении посетить Югославию в конце того же месяца. Он не принял этого приглашения до консультации с Москвой, Хрущёву же сказал, что со своей стороны считает поездку полезной. Она состоялась, но уже в сентябре 1963 г., после двухнедельного визита в Югославию самого Хрущёва. Опережать Москву в деле активизации диалога с Белградом Кадар не считал целесообразным, но и слишком отставать от нее тоже не хотел, ведь Югославия была ближайшим соседом. Экономические и культурные связи двух стран развивались все более поступательно, налаживались многосторонние контакты Будапешта с венгерской диаспорой Воеводины, чему югославские власти не препятствовали (в отличие от румынских властей, с большими опасениями воспринимавших любые планы расширения венгерского культурного влияния в Трансильвании).

Камнем преткновения в венгерско-югославских отношениях были не культурные связи (как в случае с венгерско-румынскими отношениями), а контакты по межпартийной линии. Исходя из буквы Декларации совещания компартий конца 1960 г., где не обошлось без упоминания югославского «ревизионизма», в Будапеште предпочитали выжидать, ничего не предпринимая вплоть до налаживания более полноценных межпартийных отношений между КПСС и СКЮ. Из Белграда побуждали к более активному диалогу двух партий: вопрос этот поднимался в ходе неофициального визита в конце января – начале февраля 1964 г. в Будапешт представительной делегации во главе с тогдашним вице-президентом ФНРЮ А. Ранковичем, в которую входили и другие члены руководства СКЮ.

Вопрос о целесообразности установления тесных межпартийных связей между ВСРП и СКЮ был затронут по инициативе Кадара в беседе с Хрущёвым во время пребывания советского лидера во главе делегации в конце марта – начале апреля 1964 г. По мнению Кадара, хотя программа СКЮ и содержала резкие выпады против СССР и стран ОВД, эта позиция по сути уже скорректирована и продолжает корректироваться на практике, что находит отражение во многих югославских заявлениях. Идеологические разногласия, однако, сохраняются: продолжая и далее корректировать свою политику и сближаться со странами ОВД, программы своей партии югославы не поменяют: «Они о ней умалчивают, как будто у них и нет программы. Это деликатный вопрос», а, кроме того, и сама внутренняя ситуация в Югославии (в том числе слабость парторганизаций) не позволяет им отказаться от принятой программы. Кадар донес до советского лидера позицию ЦК ВСРП, согласно которой идеологические вопросы, утратившие актуальность, «отложенные в сторону», не должны стать препятствием для налаживания сближения двух партий[750].

Это мнение в целом не противоречило позиции Хрущёва: «У нас хорошие отношения с югославами. На государственном уровне даже очень хорошие. Они приезжают с инициативами о расширении наших отношений, понимают, что для них это представляет больший интерес… Мы провели с Тито полезные и хорошие переговоры». А по возвращении из СССР Тито выступал с «хорошими, достойными речами». При всей многогранности советско-югославских связей особый оптимизм советскому лидеру внушало сотрудничество в военной области: «Они используют наше оружие, они купили у нас много оружия, а мы им его продаем. Они прекрасно понимают нынешнюю ситуацию, а покупка вооружений показывает, что они правильно понимают, на чьей стороне надо быть и против кого надо выступать, если до этого вдруг дойдет дело»[751]. Вообще, сложившийся «интересный опыт» общения с югославами показал Хрущёву, чего они хотят: «Они хотят развивать наши отношения по линии партий, но не говорят о своих ошибках. Хотят создать видимость, будто это мы к ним приближаемся, что мы должны ликвидировать ошибочную линию нашей политики, будто время их оправдало, и им не нужно ни от чего отказываться». В правоте такой позиции их пытается убедить и П. Тольятти, поддерживающий активные связи с СКЮ и любящий напоминать им об их «особом югославском пути» даже в тех случаях, когда сами югославы воздерживаются говорить о нем. Плохо влияют также румыны, всюду подающие югославов как пример для других и пытающиеся показать, что в социалистических странах нет единого отношения к программе СКЮ. Перед собственной партией югославы «пытаются изобразить дело так, будто это не они, а мы отказываемся от того суждения, которое имеем в их отношении». По мнению Хрущёва, «этот тактический вопрос обладает сейчас большим значением, нежели реальные противоречия»: «Мы хорошо переговорили с Тито и Ранковичем. Но убеждены, что они не поменяют программы. Это значило бы наказать себя». Но «из внутренней сути вещей вытекает, что никто не хочет себя наказывать. Зачем, например, Тито пороть себя на публике? Нам нельзя этого требовать, нельзя представить, что мы прижмем югославов и потребуем от них, чтобы они публично признали, что были неправы. Этого невозможно требовать от руководящей партии, так как [для нее] это значило бы признать свою глупость». Кроме того — и Хрущёв это прекрасно понимал — «требовать, чтобы они изменили программу, означало бы также вмешательство в их внутренние дела». Советский лидер был уверен, что «время решит эту проблему», поскольку дело движется в правильном направлении и на югославов можно позитивно влиять. Хрущёв считал необходимым подталкивать югославов на этот «правильный путь», считая, что только по мере их продвижения по этому пути могут сложиться полноценные партийные отношения[752].

Двухнедельная поездка Хрущёва в Югославию в августе – сентябре 1963 г. сформировала у него свое отношение к югославской модели, сводимое к лаконичной оценке: «Это какой-то замаранный социализм». Излагая в беседах с Кадаром свое отношение к югославским реалиям, советский руководитель критически отметил ряд фактов. Он обратил внимание на то, что югославская молодежь, работая на Западе, попадает в зависимость от подачек западных империалистов (в виде автомобилей и пр.), что многие граждане Югославии, по словам самого Тито, держат деньги в западных банках. Хрущёв признал, что «сразу нельзя все поменять. Над этим надо трудиться». Подчеркнул он, однако, такой, по его мнению, положительный момент, что в своей внешней политике югославы «держат себя в руках». Привел советский лидер и признание Тито: «Отдаляясь от Вас, мы приближаемся к Западу», заметив, что югославскому руководителю не нравится эта тенденция. Хрущёв был убежден, что нельзя предпринимать какие-либо шаги, которые провоцировали бы попадание югославов «в руки врага».

Хрущёв не скрывал от Кадара своего скептицизма по поводу югославского самоуправления: «Я бывал на предприятиях, там нет никакого самоуправления»; всё решают директора при очевидной слабости парткомов. Правда, идут поиски (через выборность директоров и т. д.) неких новых форм, «чтобы директор в какой-то степени зависел от трудящихся», отчитывался перед некими представительными органами трудящихся. Признавая целесообразность реформирования управления предприятиями таким образом, «чтобы руководство предприятием осуществлялось не в форме единоличной ответственности, а посредством консультирования с представителями рабочих», Хрущёв явно «посягнул» на приоритет югославов, вспомнив опыт Советской России в 1920-е годы, который мог бы быть применен и в новых условиях. Заимствование некоторых полезных черт «самоуправленческого» опыта он считал нежелательным еще и потому, что дало бы повод югославам ходить «с поднятым хвостом, потому что мы применяем их методы. Мы такого не допустим». Лучше вернуться к начальному периоду нашей собственной революции и продолжить на более высоком уровне собственные традиции организации производства, резюмировал советский лидер.

Что касается присутствия делегаций КПСС и ВСРП на очередном, VIII съезде СКЮ, запланированном на декабрь 1964 г., Хрущёв дал уклончивый ответ: «Обмен партийными делегациями еще не означает партийных отношений. Это всего лишь эпизодические встречи для обсуждения некоторых вопросов. Пока они не ликвидируют свои взгляды по спорным вопросам, у нас с ними не будет партийных отношений… Если бы мы поехали, то обязательно бы высказались по поводу того, что по многим вопросам наши мнения расходятся, что мы не можем забыть его [т. е. Тито. — А. С., К. К] речь в Пуле, потому что это была речь антилениниста… При этом мы видим, что они сделали большой шаг вперед, увеличив ведущую роль партии в руководстве государством и народным хозяйством, в области централизации руководства».

VIII съезд СКЮ состоялся через два месяца после отставки Хрущёва, в нем приняли участие делегации как КПСС, так и ВСРП, причем советская сторона избегала установок афишировать сохранявшиеся разногласия[753]. Съезду предшествовала пятидневная поездка Тито в Венгрию в середине сентября 1964 г. с официальным визитом[754], очень плодотворная, давшая толчок многосторонним связям и во многом ставшая вехой в развитии двусторонних отношений[755]. Ход событий подтверждал установку Кадара, нашедшую отражение и в его вышеупомянутых беседах с Хрущёвым в 1963–1964 гг.: ВСРП в принципе не против развития венгерско-югославских отношений и в межпартийном формате, но переход к нему должен быть органичным и плавным с учетом тех проблем, которые существовали между партиями на предшествующем этапе. В противном случае это может вызвать в венгерской партии и в народе непонимание и вопросы, на которые трудно дать ответы.

Записи бесед советских и венгерских лидеров в июле 1963 и марте–апреле 1964 г. показывают, что югославский вопрос ни в одной из своих ипостасей в это время не относился к числу наиболее животрепещущих ни для одной из сторон и ему уделялось куда меньше внимания, чем линии КПК на раскол коммунистического движения и даже особой позиции Румынии внутри ОВД и СЭВ. (Румынские дела вызывали в Будапеште не меньшую, а даже еще большую настороженность, чем в Москве, в силу того, что сопровождались подъемом румынского национализма, а это способствовало ухудшению положения большой венгерской диаспоры в Трансильвании).

Встреча Тито и Кадара в сентябре 1964 г. продемонстрировала ту степень близости, которую невозможно было себе представить 2–3 годами ранее. Кадар, знавший о немалом югославском влиянии на руководство Румынской рабочей партии, воспринимавшее Югославию как эталон социалистической страны, проводящей независимую внешнюю политику, по сути солидаризировался с просьбой к Тито Хрущёва. (В июне 1964 г. на встрече в Ленинграде Хрущёв просил Тито повлиять на румын, чтобы те пересмотрели свои позиции в вопросах взаимоотношений с СССР и заняли более четкую и критическую линию относительно политики КПК)[756]. Как явствует из записи беседы Кадара с послом СССР Г.А. Денисовым 19 сентября 1964 г., после завершения визита, югославский лидер с пониманием воспринял его слова «о проявлении националистических тенденций среди отдельных румынских товарищей», рассказал о своей уже состоявшейся беседе на эту тему с Г. Георгиу-Дежем, заметив также, что в общении с румынскими товарищами надо проявлять терпение и такт. «По словам Кадара, Тито осуждает неправильное поведение румынских товарищей, но предостерегает от торопливости в выводах»[757]. Что же касается влияния югославских представлений о социализме на настроения венгерской интеллигенции и рабочего класса, то оно в первой половине 1960-х гг. (по контрасту с 1956 годом!) уже мало волновало венгерское руководство. Ни в одном из выступлений Кадара в ходе встреч с Хрущёвым о таком влиянии не упоминалось, в отличие от влияния ультралевого, маоистского, которое венгерского лидера, судя по тем же выступлениям, реально заботило.

Ситуация если и менялась после отставки Хрущёва в октябре 1964 г., то только в том плане, что титовская Югославия воспринималась в Будапеште как всё менее проблемный сосед — особенно в сравнении с таким проблемным соседом, как Румыния. Отношения с Бухарестом были осложнены целым рядом факторов: широкое общественное мнение в Венгрии было очень недовольно ширящимися ограничениями в распространении венгерского языка в системе образования и административной практике Трансильвании[758], а кроме того официальный Будапешт, поддерживая линию Москвы на расширение и углубление экономической интеграции стран СЭВ, критически относился к планам Румынии затормозить этот процесс[759]. На фоне недовольства в Венгрии (не только интеллигенции, но во всё большей мере и кадаровской партократии) положением более чем полуторамиллионной венгерской диаспоры в Румынии в прессе ВНР с весны 1966 г. стали все чаще писать о благоприятных условиях развития культуры венгров Воеводины: власти титовской Югославии, рассматривая «своих» венгров как мост для сближения двух стран, не ставят препон на пути их культурных связей с Будапештом. Контраст с ситуацией в Румынии внимательный читатель мог наблюдать, что называется, невооруженным глазом.

Подводя итоги, следует констатировать: естественное для близких соседей стремление к достижению нормальных отношений и многостороннему сотрудничеству в середине 1950 гг., тем более сильное, что в 1949–1953 гг. отношения Венгрии и Югославии балансировали на грани перерастания в «горячую» войну, наталкивалось на многочисленные препятствия. Команда Ракоши, с конца 1940-х годов много сделавшая для разжигания антиюгославской истерии (причем в международном масштабе), никак не могла рассматриваться в Белграде как заслуживающий доверия партнер, и сама не проявляла готовности к сближению. Официальный Будапешт не без оснований воспринимал югославское влияние как фактор, подрывающий его власть, тем более в условиях, когда венгерские коммунисты-реформаторы на волне обновления, стимулированной XX съездом КПСС, поддерживали тесные связи с дипломатической миссией ФНРЮ и активно ссылались на югославские образцы и внешнеполитические концепции, противопоставляя югославский опыт советскому.

В начале ноября 1956 г. Тито и его окружение с несущественными оговорками поддержали силовое решение «венгерской проблемы», приведение к власти в Венгрии нового правительства во главе с Я. Кадаром, полностью контролируемого Москвой. Однако дальнейшее развитие событий, усиление советско-югославских разногласий в условиях венгерского кризиса затруднили сближение с Югославией кадаровского руководства, не обладавшего в первые годы своего функционирования какой-либо внешнеполитической самостоятельностью.

Непоследовательность режима Тито в его политике на венгерском направлении вела к немалому разочарованию реформаторски настроенных венгерских коммунистов в югославских доктринах и политической практике: увлечение ими, столь сильное летом–осенью 1956 г., почти сходит на нет. После опыта многопартийности и независимых рабочих советов «будапештской осени» титовский режим уже мало кем в Венгрии воспринимался как ориентир при проведении внутриполитических реформ. Тем не менее режим Тито, хотя и сразу признал правительство Кадара, ассоциировался у нового руководства Венгрии с теми политическими кругами, которые уже в первые недели консолидации режима были обвинены в идейной подготовке «контрреволюции». Всё-таки обоюдная заинтересованность в нормализации и стабилизации двусторонних отношений позволила в немалой мере снять существующие наслоения и ослабила влияние новых факторов, осложнявших диалог и нарушавших взаимное доверие. (Даже состоявшийся в июне 1958 г. судебный процесс по делу И. Надя, крайне негативно воспринятый югославской коммунистической элитой, не оказал долгосрочного воздействия на межгосударственные отношения ВНР и ФНРЮ).

Ослабление к началу 1960-х годов кампании критики югославского «ревизионизма» и улучшение советско-югославских отношений на фоне усиливавшегося китайского вызова, угрожавшего расколом мирового коммунистического движения, создали благоприятные условия для расширения венгерско-югославских контактов. Внешняя политика кадаровской Венгрии была во многом предопределена ее блоковой принадлежностью. Хотя постоянная оглядка Венгрии на Москву и оказывала определенное тормозящее воздействие, к началу 1960-х годов венгерско-югославские отношения полностью нормализуются на межгосударственном уровне, активизируются во многих областях. С 1964 г. отношения начинают развиваться и в межпартийном формате, чему долгое время препятствовали внеблоковый статус Югославии и сохранявшиеся идеологические различия. Удовлетворенность не только будапештских властей, но в целом и широкого общественного мнения политикой официального Белграда применительно к венгерскому национальному меньшинству в ФНРЮ снимала в случае с Югославией те трудности, которые стояли на пути поступательного развития Венгрией отношений с другой страной — не просто соседом, но и партнером по блоку, Румынией. Более того, на фоне недовольства венгерской элиты и общества национальной политикой в румынской Трансильвании титовская Югославия всё чаще выступала в качестве своего рода позитивного образца.

Когда во второй половине 1960-х годов в Венгрии началась подготовка экономической реформы, направленной на рационализацию хозяйственного механизма, югославский опыт организации производства изучался и принимался во внимание кругом экономистов, близких к власти, при проработке концепций реформ. Титовская Югославия продолжала восприниматься не только как южный сосед, традиционный партнер и государство с близкой общественной системой, но и как нейтральная страна и довольно сильный игрок на международной арене, тесные связи с которым расширяли поле внешнеполитических маневров. Кадаровская Венгрия, приступив в 1968 г. к осуществлению экономической реформы, была особенно в этом заинтересована.

В августе 1968 г. нейтральная Югославия, активно не поддержавшая интервенцию в Чехословакии, и член ОВД Венгрия, склонившаяся к участию в ней после больших колебаний, временно оказались по разные стороны в условиях масштабного международного кризиса. Однако взаимная заинтересованность в нормализации и стабилизации двусторонних отношений довольно быстро привела к их возвращению на прежний, докризисный уровень. Прагматизм достаточно легко взял верх над идеологическими разногласиями. Однако это уже предмет другого исследования.