Мой брат-боксер и ласточки

А мы живем хорошо

«Здорово, пап!» — написал я на чистом белом листе бумаги и посмотрел в окно — на воробья; воробей улетел, а на листе осталась здоровая клякса. Ужасная кляксища! Сам виноват, вечно засуну куда-нибудь свою поршневую авторучку, а куда — неизвестно. Хорошо еще, что я не успел ничего в письме нарисовать; у меня такая привычка — рисовать в письмах, от первого класса осталась, от глубокого детства. Смешно, правда? Хотя мне это здорово нравится: иногда такое пририсуешь, чего словами никогда и не скажешь. Папе я решил изобразить дремучую тайгу и их городок, который они там строят, ну, как я это себе представляю… Я захотел представить все поточнее, и поэтому еще раз взял и прочел папино письмо.

«Здравствуй, Леха! — было написано там. — Как вы поживаете? Я получил твое письмо и мамино, а от Ишки — ничего. Скажи ему, что я на него сержусь. Мне без вас бывает скучно, скажи ему это. Вот так вот. Помнишь, когда я уезжал, я говорил вам, что скоро вернусь? Это правда. Теперь-то ты понимаешь, что я совсем скоро вернусь. А завтра останется еще меньше ждать. Всего какой-то квартал. А ты знаешь, что такое квартал? Скажи Ишке и маме, что я им посылаю по письму, каждому отдельное письмо.

Как там ваша зима? Еще не капает с крыш? А у нас здесь минус тридцать. У меня усы все время белые, в снегу. Вернее — в инее. Войдешь в дом — тогда оттаивают. А если, когда оттают и вода по усам потечет, выскочишь на мороз, получаются сосульки. Нарисуй меня с сосульками.

Городок наш растет. Но со стороны, когда просто стоишь на «улице», вроде бы ничего не меняется. Дома трехэтажные, и из-за них не видно других, новых домов. Тайга помаленьку отступает, и появляются новые дома, и вот ты стоишь, сзади тебя, совсем рядом, тайга, а впереди — трехэтажный дом, и за ним не видно дома, который ты построил вчера; вроде бы все по-прежнему, но мы-то знаем, что наш городок растет. Запомни, здесь все люди очень хорошие. А те, которые плохие, либо уезжают, либо меняются и становятся лучше. Тебе бы сюда тоже не мешало приехать ненадолго, хотя ты у меня вроде ничего, ну, на всякий случай, для профилактики. Может, мы и махнем сюда с тобой летом. Здесь в ручьях форель водится и хариус. А еще здесь полно медведей, но они сейчас спят. Все время, и ночью и днем. А белки — только ночью. А днем они скачут по всем деревьям, правда, очень симпатичные, рыжие. А еще здесь небо синее-синее, такое синее!

Ну, я прощаюсь с тобой. Учись как следует, не огорчай маму и всякое такое, ну, ты знаешь…

Вот тебе мое рукопожатие.

Только не жми слишком сильно, это успеется, пока учись.

По вечерам мы здесь совсем одни в огромной тайге, но это не страшно.

До встречи.

Твой папа».

Во какое письмо!

Законный все-таки у меня папка, первый сорт!

И я начал писать ему ответ:

«Здорово, пап! Ты не сердись, что письмо с кляксой, — это я специально посылаю с кляксой. Я поглядел на воробья в окне, и она капнула. А ты погляди на кляксу и представь, что я сижу дома и гляжу на воробья в окне, а она в этот момент капает. А он улетает, ленинградский воробей. У вас там, наверное, другие воробьи? Или их нет?

Рисунок я сделаю на другом листке, на чистом. Рисунок с сосульками. Только я стал худо рисовать, ты сам увидишь, — хуже, чем в первом классе; не так ярко, сам не знаю почему. А если у вас там и правда медведей навалом, привези одного… ну, медвежоночка. Будет жить у нас, с соседями я поговорю, или в школе, а потом в зоопарке. Да, напиши еще, что такое «профилактика», я чего-то не понял. А мы живем хорошо…»