Мой брат-боксер и ласточки

Длина одной ги

— Георгий Анисимович, — говорю я и чувствую, как во мне что-то сжимается и падает, а весь класс сейчас — я это знаю — смотрит на меня. Можно еще постоять так вот молча, можно даже подумать о чем-нибудь другом, но я все равно знаю, что я скажу и все остальное. Через секунду или две, но скажу.

Однажды мальчишки в деревне привели меня на речку. Все подряд, один за другим, они залезали на большую, склоненную над водой черемуху и прыгали вниз, в воду. Я полез последним. Я говорил им, что уже прыгал, что я умею, вот увидите, — но это была неправда. Я думаю, если бы я не соврал, я бы все равно прыгнул.

Я лез на черемуху, я лихо перехватывал руками ветки и почему-то думал о маме; сейчас обед дома, так хорошо сидеть в одних трусах в прохладной избе; еще я думал про папу, про брата Ишку, про дядю Леву, про всех родных и знакомых. Я думал и лез, и было очень страшно, и я знал, что придется прыгать. Я стоял высоко над водой, держась обеими руками за ветки, и чувствовал, что все ребята внизу смотрят на меня, на городского, что мне нужно тоже посмотреть на них, а потом крикнуть, как они: «Эх-ма!» — или что-нибудь еще и броситься вниз. Я стоял и боялся смотреть на них; я смотрел на другой берег, на желтую полоску песка; я думал, что там, на той стороне, наверное, никого нет и полно грибов, я думал про маму и чувствовал, что нужно прыгать, что вот я уже отпустил ветки, ноги дрожат, вот я прыгаю, еще думаю про маму, а сам прыгаю; ведь это я прыгаю, я.

Мне долго еще, когда я вылез из воды, казалось, что это прыгал кто-то другой и кто-то другой крикнул: «Эх-ма».

— Георгий Анисимович, — говорю я, — я урок не выучил.

Я слышу, как класс зашевелился, ожил, застучали крышки, кто-то хихикнул. Все, наверное, смотрят на меня. А я смотрю в одну точку на стене, поверх головы нашего учителя арифметики. Картина называется «Грачи прилетели». Я смотрю то на картину, то в окно. В школьном дворе за окном — большой тополь. Хотя окно закрыто, я слышу, как кричат грачи. Сегодня 1 марта. Они уже с неделю как прилетели, а я только сегодня заметил. Я вспоминаю, как однажды, только не в этом году, когда точно не помню, нам задали сочинение на тему «Грачи прилетели», по картине… Я написал, что весна мне нравится, а церковь — нет, что мне больше нравится стадион. У нас была тогда другая учительница по русскому. Молодая. Она сказала, что мысль правильная, но все равно тройка: много ошибок.

— Что случилось, Пряжников? — говорит Георгий Анисимович. — Второй раз подряд не приготовил урок. Может, тебе что-нибудь непонятно?

— Да нет, — говорю я.

— А в чем же дело?

Я молчу.

— Ты хоть прочел задачу?

— Да, — зачем-то вру я.

— Ну, какое, по-твоему, первое действие?

Я слышу, как начинают подсказывать. Что подсказывают, не разобрать, да я и не стараюсь. Рогалев сзади тянет меня за рубашку. «Зачем? — думаю я. — Все равно ведь обернуться нельзя. Вот дурак». А он тянет и тянет. Я осторожно отвожу руку за спину и сильно щиплю его за палец. Венька вскрикивает.

— Ну? — говорит Георгий Анисимович.

Мне хочется сказать, что я не знаю, но я почему-то произношу:

— Первое действие будет: какова длина одной ги?

Все смеются.

— Одной чего? — спрашивает Георгий Анисимович.

— Одной ги. Га, — говорю я.

— Га не склоняется, — слышу я голос Георгия Анисимовича, и мне почему-то вдруг становится легче. — Разве у тебя по русскому тоже нелады?

— Нет.

— Сколько по русскому?

— Четыре.

— Вот тебе и раз. Ги. Га и есть га. Не склоняется. Как кино.

— Как пальто, — говорю я.

— Верно.

— Как домино, — добавляю я и первый раз смотрю на Георгия Анисимовича.

Он улыбается.

— Вторую двойку я тебе ставить не буду, — говорит он, — слишком уж много, — и добавляет, но очень строго: — И больше двоек не получать! Понятно?

— Понятно, — говорю я.

— И сегодня в три обязательно зайди ко мне домой.

— Понятно, — говорю я.

Звенит звонок. Мы выбегаем из класса.

— Эй, ги! — кричит Венька.

— Вот что, — говорю я ему, — еще раз дернешь за рубашку, дам в глаз.

Валерка Бурцев машет рукой у меня перед лицом, я вздрагиваю.

— Сайка! — хохочет Валерка и бьет меня по плечу.

Мы несемся по коридору.