Мой брат-боксер и ласточки

Дядя Лева

Я иду по какому-то переулку к дяди-Левиному дому. Дядя Лева живет в первом этаже. Только окно у него не на улицу, а с другой стороны. Темнеть начинает. Небо уже серое и только с самого краю еще розовое. Проносится поезд. Наверное, дальний, не остановился.

Я огибаю дом, вхожу в парадную и три раза нажимаю звонок. Сколько уже лет я езжу к дяде и до сих пор не знаю, как называется его переулок и какой у него номер дома. Глупо, правда?

А вот и дядя.

На нем белая рубашка, брюки от пижамы и домашние туфли. Дядя что-то поет. Наверное, Баха. Бах — любимый дядин композитор. Жил на свете Бах, композитор. Давно это было, в Германии. Он пил пиво и сочинял музыку (так говорит дядя). Потом оказалось, что он, Бах, необыкновенный человек.

А теперь дядя Лева из Новой Деревни поет его произведения. И тоже пьет пиво. Дядя Лева обожает пиво. Только пиво. Ничего другого он не пьет. Просто не признает. Я в этом не разбираюсь, но, говорю так только потому, что однажды на папином дне рожденья дядю Леву все-таки уговорили выпить немного коньяку. Ах, что было с дядей Левой! Он начал хохотать, чихать, плакать, крутить в воздухе руками и говорить всякую чепуху. Все ужасно растерялись, потому что не думали ведь, что так будет. Дядю Леву уложили на диван — спать, но он не спал, он лежал просто так на диване и смотрел на всех грустными глазами, а все старались не глядеть на него и, по-моему, ужас как смущались. Потом дядя Лева поманил меня пальцем, и я сел к нему на диван.

— Все, — сказал он. — Все прошло, слава богу! Но голова не чистая. Не чистая и не ясная. Но я соображаю. Зря поддался, больше я к этой гадости не притронусь. Даю пионерское.

— Да-да, — сказал я. — Ни к чему это. Сплошная беда.

— Именно, — сказал дядя. — Сплошная беда.

Тут же он посмотрел на коньяк и рукой так сделал, махнул, будто оттолкнул его от себя, потом засмеялся, погладил меня по голове и вдруг придумал шараду, такую загадку, в которую играет теперь со мной каждый раз, когда я приезжаю к нему. Тогда же я на той бутылке коньяка увидел какие-то звездочки. Непонятно, при чем тут звездочки. Наверное, какая-нибудь ошибка.

Мы расхаживаем с дядей Левой по комнате, и я читаю ему папино письмо.

— Я ему напишу, — говорит дядя Лева. — Напишу, напишу. Ничего страшного с кларнетом не случилось. Я понимаю. Боба Самоваров снова будет играть, как и раньше.

Дядя Лева слушает меня и кивает. То и дело он прикасается к какому-нибудь инструменту на стене и гладит его.

А комната у дяди Левы удивительная. Лучше я никогда и не видел. На всех четырех стенах места свободного нет — висят инструменты. Гитары, скрипки, тромбон, кларнет, труб — пять штук…

Вон та, круглая, завитушкой, называется валторна, а эта, огромная, — туба.

Комната у дяди Левы небольшая, а от инструментов она кажется еще меньше. На столе возле окна горит маленькая лампочка. Инструменты отбрасывают на стены какие-то странные тени. Которые металлические, блестят. Тихо, таинственно.

— Бах был великий композитор, — говорит дядя. — Такой великий, что даже его дети все были хорошими композиторами. Обычно бывает не так. Все его дети писали музыку. Только некоторые люди этого не знают, например ты сам. Некоторые люди считают, что раз написано «Бах», — значит, это и есть Бах. Какой именно — им неважно. Что им Бах? Так, пустой звук… Твой отец — мой брат — в этом разбирается, а вот мама твоя… я ничего не говорю, она прекрасная женщина…

— Дядь Лева, — перебиваю я его. Зачем он про маму? — У меня «до» не выходит. Покажите.

— Покажу, покажу. Отгадай только сначала загадку. Шараду. Первое — лошадь. Второе — не совсем лошадь. Все вместе совсем не лошадь. Что будет?

Мне чего-то неохота отгадывать. Мне охота «до» поскорее выучить. Прекрасная все-таки штука «Поезжайте на трамвае «А».

Но обижать дядю Леву мне тоже не хочется, неловко как-то.

— Дерево, — говорю я.

— Подумай, подумай, не спеши.

— Ракета, — говорю я.

— Дурачок, — маленько сердится дядя Лева. — Куриная голова. «Раке-ета». Тоже мне. Коньяк — вот что. Понимаешь: конь-як! Помнишь папин день рожденья? А? Ладно, ладно, пускай! Пусть пьют. Сами пить будут, сами и рассчитываться за это. Сами. Именно. Захотят кому-нибудь пионерское дать, что больше не будут, а уже не смогут — поздно. Вот так-то!

Дядя Лева снимает со стены трубу, гладит ее, нюхает, плюет в нее, целует, трет о брюки.

— Драть тебя надо. Как эта твоя гадость называется?

— «Поезжайте на трамвае «А».

— Господи, до чего дошли! Раньше было си-бемоль-мажор. Теперь — «Поезжайте на каком-то там трамвае». Еще ничего. Хуже есть. Твой братец насвистывал, «Сборище во фраках» называется. Или еще — «Большой шум в Вннетке». С такой гордостью сказал. Вннетка! Смех.

Дядя Лева ненавидит джаз.

— Какая нота не получается, убить тебя мало?

— До, — говорю я.

— Смотри. — Дядя показывает мне, как ставить пальцы. — Дуй свободно. Губы сложи вот так. Воздух выдувай, будто плюешь. Смотри.

Он дует в трубу, и вся комната наполняется красивым звуком. Когда он перестает дуть, в гитарах и скрипках еще долго звучит прекрасное дядино «до». Щека у него дергается.

— Попробуй. Устал я вдруг. О черт… Эх!

Я подношу трубу к губам.

Глаза у дяди блестят.

— Не бойся. Смелей!

Я дую. Звук получается громкий, резкий, но все-таки получается.

Через полчаса мне начинает казаться, будто я только и делал всю жизнь, что играл эту ноту. Губы болят, и внутри все устало. Звук, конечно, гораздо хуже, чем у дяди Левы, но все-таки неплохой.

— Молодец, молодец, талантлив, — говорит он. — Преступник. Зачем я твой талант вызываю? Для чего?! На службу чему?! Сечь тебя надо, железными прутьями! Джаз! Убить мало!

В дверь стучат. Дядя Лева уходит и возвращается вскоре с четырьмя бутылками пива в руках.

— Это прекрасно! — говорит он. — Сосед из бани принес чешского пива. Это изумительно. Хочешь пива?

Я отказываюсь.

Дядя Лева пьет и рассказывает мне про то, как пил пиво Бах.

Однажды к Баху в пивном погребке подошел какой-то человек и спросил:

— Вы Бах?

— Да, я.

— Очень приятно с вами познакомиться. Моя фамилия Бетховен.

Вот это была встреча!

Они все пили пиво. И Бах, и Бетховен, и Гайдн. Моцарт — нет. Моцарт любил сдобные булочки.

Только не надо думать, что раз так, то они не были великими людьми. Совсем наоборот. В том-то и дело, что они были — как мы. Пили пиво, ели булочки, гуляли, ссорились, занимали деньги в долг… Но при этом они были гениальными. А то, что они были просто людьми, как и мы, только подчеркивает их величие.

После дядя Лева рассказывает мне про валторну. Про то, почему она устроена таким кренделем.

— Мне пора, дядь Лева, — наконец говорю я.

Дядя провожает меня.

Внизу, в парадной, я сталкиваюсь с Ишкой.

— Ты чего тут? — спрашивает он.

— В гостях был. А ты…

— Ну, ну, давай…

Лицо у него бледное, шарф торчит из пальто… И… неужели?! Какая-то бутылка. С чем? Неужели?!

— Ишка, а ты надолго?

— Надолго. Поезжай домой.

И вдруг — я не знаю, зачем я это говорю.

— Ишка, — говорю я. — Я хотел бы тебя подождать. Даже если долго. Даже если…

— Я же сказал — иди, — слышу я откуда-то его голос, откуда-то издалека.

Он нажимает дядин звонок три раза, и я выбегаю быстро из парадной и сажусь на крыльцо.

Совсем темно стало… Электрички стучат по рельсам. Может, взять и уехать куда-нибудь? Уехать — и нет меня. И никто не знает, где я. Буду один жить. Не к папе же ехать. Как я все расскажу ему? Конечно, может быть, я встречу его случайно в тайге — и только тогда он обо всем узнает и поймет меня…

Такой у дяди Левы первый этаж, что просто так и не заглянешь в окно. Лезть надо. Я берусь обеими руками за водосточную трубу, подтягиваюсь и ставлю ногу на перекладину между трубой и стенкой. Труба не у самого окна. Не поймешь даже, как здесь висеть, чтобы хоть немного заглянуть в окно.

Заглядываю.

Ишка уже снял пальто, но шарф почему-то оставил. Он стоит возле стола, в руке у него стакан, а в стакане… Нет, это не пиво! Нет! Что-то совсем другое!

Дядя Лева морщится, берет Ишку за руку, но тут же отпускает, а Ишка запрокидывает голову, выпивает полный стакан и вытирает ладонью губы.

А дядя Лева морщится! Морщится! Только морщится — и ничего! «Дядя Лева! Как ты так можешь?! Зачем ты ему позволяешь?!»

Ишка садится. Они сидят лицом друг к другу. Губы их шевелятся. Для кого-нибудь это как телевизор без звука, но я-то все понимаю.

— Я теперь на них плевал, — говорит Ишка. — Я и раньше плевал, а теперь совсем. Много у них в институте до меня чемпионов города было? Ни одного. Теперь будут держаться за меня и трястись. Из института, конечно, не выгонят. Но ведь денег-то все равно нет.

— Ты что здесь делаешь? — слышу я голос позади себя. Сердце у меня колотится. Я молчу.

— А что? — наконец произношу я.

— Зачем на окно лезешь?

— Сейчас мне дядя Лева проволоку из форточки выкинет, мы антенну к приемнику делаем.

Человек уходит.

Лицо у Ишки становится каким-то толстым и чужим.

— Они мне уже полтора месяца стипендию не платят. Я матери не говорю, она все равно не знает, есть деньги или нет, она всегда стипендию мне оставляла. А у меня долгов пропасть. Ты не бойся, я отдам.

— Я не боюсь, ерунда, — говорит дядя.

— Я продам что-нибудь и отдам. На днях отдал Бену новые ботинки, хорошие, пусть продаст…

Дядя достает из бумажника деньги и кладет перед Ишкой.

Ишка комкает их в кулаке, сует в карман и снова наливает себе полный стакан и выпивает. Губы его шевелятся.

— Мне еще часы выкупить надо. В кафе оставил, в залог. Не хватило рассчитаться. — Я еле разбираю, что он говорит. — Выгнать они меня не посмеют. Куда они без… меня? Все инженеры все равно не бывают классными. А мне тренироваться надо, мне надо…

И вдруг… вдруг я понимаю, что Ишка опьянел, пьян!

«Дядя Лева! Ах, дядя Лева! Зачем вы ему позволили? Зачем?»

Ненавижу я дядю Леву! Да, ненавижу. А это так неожиданно для меня. Это так непонятно. Ведь разве могу я его ненавидеть? Он же хороший человек. Он такой добрый всегда. И он, как и папа, людей защищал на войне, маму защищал, Ишку… Разве мне можно его ненавидеть?

Но у меня уже нет сил, и внутри как-то плохо, и висеть на трубе я устал. Не смогу я сейчас войти к ним в комнату. Да и что я скажу им?

Я спрыгиваю на землю и иду к трамвайной остановке. Холодно стало чего-то. Понемногу я успокаиваюсь. Нет, не могу я ненавидеть дядю Леву. Да я уже и не чувствую этого. Но простить ему все я тоже не могу. А чего простить, я и сам толком не знаю. Наверное, я не прав, он такой человек. Просто что-то не то он сделал. Может, я не прав, что не прощаю его, но по-другому у меня не выходит, не выходит, и все тут. Никогда я уже не буду так хотеть приехать к нему в гости.

Или, может, я прав. Не знаю.