Мой брат-боксер и ласточки

В садике у Казанского

Наконец-то мы его приметили. Чистенький такой, пожилой иностранец в пальто кофейного цвета. Он вышел из гостиницы и по улице Бродского направился к Невскому. Мы с Валеркой стояли на другой стороне, но и отсюда Валерка сумел рассмотреть, что у того один значок приколот к пальто, а два — на большой сумке…

С этого момента Валерку стало не узнать. Он шел как гончий пес по следу. Мы свернули на Невский, к Казанскому. Иностранец несколько раз терялся в толпе, но Валерка был начеку.

— Видишь, как спокойно идет, — зашептал мне Валерка. — Я тебе говорил, что вечером лучше. Вечером они гуляют. Днем одна морока с ними: то «извини, мальчик, мы торопимся в музей», то в магазин, то еще куда.

Три дня Валерка уговаривал меня пойти на охоту за значками. Я все отказывался. Мне не до этого. Послезавтра 8 марта, женский праздник, не хочется маму расстраивать, — я сидел и занимался. Ишку в эти дни я не видел; когда я ухожу в школу, он спит, когда он возвращается, я сплю; днем его дома нет.

Я все время думал о нем и занимался. Даже кое-что из старого выучил, что плохо знал.

Маме я вырезал из пенопласта брошку — белую розу. На трубе не играл, не хотелось.

Валерка все ходил вокруг меня и ныл. Значки — это его страсть. Больше его ничего не интересует. Их у него килограммов шестьдесят, честное слово. Мы всем классом тащили эту тяжесть, когда он в школе выставку устраивал. Когда Валерка идет на охоту, он берет с собой штук десять-пятнадцать значков, для обмена, но я никогда не видел, чтобы он что-нибудь обменивал. Значки ему просто дарят. То есть это даже трудно себе представить, как его любят иностранцы. Они дарят ему значки, карандаши, какие-то открытки с видами, спичечные коробки. Валерка все, кроме значков, сваливает у себя в углу. Иностранцы в Валерке души не чают. Конечно, когда они не торопятся.

Валерка прекрасно говорит по-английски. Его мама научила. Учила с самого детства. Она учительница по английскому. В одном институте. Я думаю, здесь дело не в каком-то Валеркином таланте или усидчивости, просто потому что с детства. Вот, например, по французскому у него тройки. Мы проходим в классе французский. Все удивляются, почему Валерка не перейдет в другой класс, где английский, но он говорит, что мама ему и французский велит выучить.

— В садик идет, к Казанскому, — шепчет Валерка.

Мы быстро перебегаем Невский возле Дома книги и идем за иностранцем. Садик полукругом, мы идем по полукругу и где-то в середине, ближе к собору, Валерка сжимает мне руку и громко произносит:

— Экскьюз ми, сэр!

Иностранец оборачивается.

Что такое «сэр» — всем понятно. «Экскьюз ми» я тоже знаю. Валерка всегда так приговаривает, когда дает мне сайку. По-английски это «извините».

Валерка что-то спокойно и ласково говорит иностранцу. Я смотрю в лицо этого слегка пожилого человека. Лицо сначала растерянное, потом задумчивое, потом добреет, потом он начинает улыбаться, потом смеется, потом хохочет, наконец хлопает Валерку по плечу, а Валерка его, и оба они садятся на лавочку.

Я стою.

— Он американец, — говорит Валерка, — из Лос-Анжелоса.

Американец хохочет.

— Лос-Энджелес, Лос-Энджелес, нес, — говорит он мне.

Я киваю.

Американец хлопает Валерку по плечу, откалывает от пальто и от своей сумки значки и отдает Валерке. Валерка сияет. Один значок он, извиняясь («экскьюз ми» и еще что-то), отдает американцу обратно. Наверное, у него уже есть такой. Американец настаивает, Валерка берет — ладно, пусть лежит для обмена.

— Он спрашивает, почему ты все время молчишь?

— Скажи ему, — говорю я, — что у меня зубы болят. Валерка переводит.

Американец делает грустное лицо и показывает, как это больно. Но тут же снова хохочет. Он дарит Валерке авторучку — Валерка морщится. Мне американец дарит зажигалку. Как-то неловко, неудобно, но я беру: нехорошо обижать человека.

А Валерке все ловко и все удобно. Он отдает американцу свои значки, но тот не берет: он ведь не менялся, а подарил.

Тогда Валерка дарит ему от меня шариковый карандаш, а от себя — какую-то складную книжечку.

— Это виды Нью-Йорка с моим автографом, — говорит мне Валерка.

Валерка с американцем часто хлопают друг друга по плечу и часто, обращаясь друг к другу, произносят слово «гай».

— Что такое «гай»? — спрашиваю я у Валерки.

— «Гай» — это парень, — говорит Валерка.

Ну и дела!

— Он спрашивает, что думают о войне русские мальчики, — говорит Валерка.

— Скажи ему, что мы против войны, но многое зависит и от Америки.

Валерка переводит.

— Он говорит, что они в Америке тоже не хотят войны.

— А их политика? — говорю я. — Напомни ему про их политику. Про гонку вооружения.

Валерка переводит, слушает и долго молчит.

— Ну, что? — спрашиваю я.

— Он говорит… я не совсем понял… он говорит, что гонка вооружения — это еще не вся Америка. Ты понимаешь?

— Да, — говорю я. — Скажи ему, пусть они там не допускают эту гонку.

Валерка переводит: Американец говорит что-то, улыбается и кивает мне.

— Он говорит, — переводит Валерка, — что и он того же мнения… И еще он говорит, что это просто поразительно — все в России занимаются политикой.

— Нет, — говорю я, — просто у меня папа воевал на войне и дядя тоже. А дядю ранило в голову на войне… У него теперь щека и рот не в порядке, и он не может как следует играть на трубе, а ведь до войны он был первым трубачом в Ленинграде. Переведи ему.

Валерка переводит.

Я вижу, как лицо у американца становится серьезным. Он долго молчит.

Потом что-то говорит Валерке.

— Он говорит, — переводит Валерка, — что он сам был на войне. Летчиком. Сорок третий, сорок четвертый, сорок пятый год. У него два тяжелых ранения. Но он говорит, что война — это не то, чем бы он хотел заниматься каждый день. Он любит строить дома. Он архитектор.

Американец пожимает мне руку.

— Спроси, у него есть дети? — говорю я.

— Да. Двое. Мальчики.

— А они играют в футбол?

Валерка спрашивает.

— Да, только этим и занимаются.

Мы все трое хохочем.

Американец прямо заливается.

Я смотрю то на него — как забавно набегают у него морщинки возле глаз, — то на Валерку — Валерка тоже хохочет, — то снова на американца, и вдруг они смолкают и смотрят куда-то влево, мимо меня.

Я оборачиваюсь. Высокий парень в серой шляпе идет по дорожке в нашу сторону. Не знаю, узнал ли он меня, но я-то его узнал. Еще бы. Это Бен. Тот самый тип, который сидел у нас дома, когда я пришел с Лидией.

Бен медленно проходит мимо нас, внимательно разглядывая американца. На меня и Валерку он не смотрит. Он идет медленно и все оборачивается и глядит на американца. Я слышу, как Валерка шепчет: «Потрясающий тип», как что-то говорит американец, я вижу длинные удаляющиеся ноги Бена, все дальше, дальше, и вдруг что-то сжимается во мне, я вздрагиваю и бегу за Беном.

Он уже почти у самого выхода. Я догоняю его, забегаю вперед и останавливаюсь перед ним. Он тоже останавливается и смотрит на меня. Неужели до сих пор он не узнал меня?! Все во мне кипит. Я так ненавижу его в этот момент, что дрожу весь и слабею.

— Слушай, ты, — говорю я, и, как тогда, на черемухе, или в классе, перед Георгием Анисимовичем, мне кажется, будто это говорю не я, а кто-то другой. — Слушай, ты, верни Ишкины ботинки!

— Какие ботинки? — удивленно спрашивает он, но я вижу, что он узнал меня.

— Не притворяйся. Ты что, не узнал меня?!

— Первый раз вижу.

— Не ври… — шепчу я ему в лицо снизу вверх. — Я Ишкин брат. Верни ему ботинки! Слышишь?!

— Ид-ди, мелочь, — говорит он и боком отталкивает меня, чтобы уйти.

Я хватаю его за ремень, потом я чувствую какую-то вспышку в голове и сильную боль в руке, куда-то лечу…

Я поднимаю голову — Валерка что-то говорит американцу, трясет ему руку и бежит ко мне.

Бен большими шагами уходит направо по Невскому.

— Давай за ним! — вскакивая, говорю я Валерке. Про руку я и не думаю.

— Ты его разве знаешь? Я-то его видел несколько раз, все возле иностранцев трется.

— Потом, потом. Давай быстрее!

Прячась за людей, мы выслеживаем Бена до самого Гостиного двора. Там он садится в троллейбус. Мы тоже. Мы едем куда-то, неизвестно куда. В окно я не смотрю. Надо следить за Беном, когда он выйдет, но так, чтобы нас он не видел.

— Надо выследить, где он живет, — шепчу я Валерке.

— А вдруг он не домой едет?

— Там посмотрим.

Мы едем долго. Я боюсь, что станет мало народу и Бен нас заметит. Наконец он выходит, мы за ним, но он тут же скрывается в парадной.

— Как теперь? — говорит Валерка.

— Будем ждать, — говорю я. — Если не выйдет до часу ночи, — значит, здесь живет.

— Зачем он тебе?

— Я хочу ему отомстить за то, что он меня ударил. Самому, что ли, не понятно?!

— Понятно, — говорит Валерка. — Ты Ишке скажешь?

Я молчу.

Из парадной выходит дворничиха.

— Послушайте, — говорю я. — Этот длинный здесь живет?

— Какой длинный?

— Вот только что прошел. В серой шляпе с загнутыми полями.

— Здесь, здесь, — говорит она, — в девятой квартире. А вам зачем, мальчики?

— Пошли, Валерка, — говорю я. — Пойдем посмотрим, что это за улица. — Рука у меня болит изо всех сил.

Валерка кивает.

Теперь я знаю, где живет этот гад с черными ногтями.