Мой брат-боксер и ласточки

Сайка

Что такое сайка? Я думаю, это всякий знает. Подходит к вам какой-нибудь человек, например Валерка Бурцев, махнет у вас перед носом рукой, вы, понятное дело, пугаетесь; раз испугались, — значит, сайка. Сайку делают так: ставят вам к плечу ладошку, самыми кончиками пальцев, потом пальцы ослабят и — хлоп ладошкой в плечо! — сайка за испуг.

Мне не нравится, что Валерка делает мне сайки. Только я не хочу, чтобы он махать руками перестал, я хочу, чтобы я не вздрагивал, Тогда он и махать перестанет. Вообще я хочу, чтобы ни от чего не вздрагивать. И ничего не бояться. Нас учителя в школе за сайки ругают. Говорят, что это некрасиво. Это, наверное, так, но все равно, сайка — это справедливо. Не бойся. Даже самого неожиданного. Когда я стоял на верхушке черемухи, мне было страшно. Если бы ребята внизу знали об этом, они могли бы дать мне сайку. Это было бы справедливо. Они, я думаю, так и не узнали, что я трусил. Но мне этого мало. Я бы хотел вообще не трусить. Чтобы никаких не было саек — ни тех, которые дают, ни тех, которые могли бы дать.

Я сижу дома один. Мама еще не вернулась с работы, а Ишка в институте. Задачка наконец получилась; я возьму тетрадку с собой, к Георгию Анисимовичу, чтобы не так бояться. Мне и боязно идти, и хочется. Там, в квартире Георгия Анисимовича, живет одна девочка; я бы хотел еще раз с ней поговорить. Она, наверное, не знает, что я трушу с ней разговаривать, а то бы могла сайку мне дать. Только, мне кажется, ей безразлично, трушу я или нет, хочу или не хочу с ней поговорить, и на сайку ей наплевать.

— Чего размечтался? — говорит Ишка. Я и не заметил, как он вернулся.

— Ухожу, — говорю я.

— Куда?

— К Георгию Анисимовичу.

— Это зачем?

— Я арифметику не выучил. Велел прийти.

— А почему?

— Нипочему, — говорю я. Мне не нравится, как он со мной разговаривает. Раньше, пока он на фабрике работал, этого не было. Непонятно как-то.

— Матери скажешь? — спрашивает Ишка.

— Нет.

— Боишься?

— Нет.

— Боишься.

— Не боюсь. Я ее расстраивать не хочу. Поставь чайник.

— Ишь ты начальник, — шучу я. Мне не хочется, чтобы он был такой.

— Поэт, — говорит брат. — Иди поставь. Я устал.

— Ладно, — соглашаюсь я.

Я иду по улице и думаю про Георгия Анисимовича, про девочку из его квартиры и про Ишку.

Сначала про Георгия Анисимовича. Что мне сказать ему? Врать не хочется, но сказать правду я не могу. Не могу, и все. Придется врать. Я думаю, что бы мне такое соврать, чтобы он не подумал, что я вру. Я буду врать ему, а он будет смотреть на меня, слушать и всему верить. Противно. Не люблю я врать. Вру иногда, но надо отучаться. Вот совру сегодня последний разок и больше не буду. Может, когда и придется, но лучше поменьше. Отучаться надо. Если бы девочка знала, что я вру, она бы мне руки не подала, она бы решила, что я трус, и сделала бы мне сайку. Лучше не врать. Вообще не врать. Никогда. Сегодня в последний раз. Сегодня это необходимо. А так больше не буду. Хотя она все равно мне руки не подаст. Она такая.

Я помню, как я в первый раз пришел к Георгию Анисимовичу. Это еще осенью было. Мне завуч велела, чтобы я ему тетрадки отнес. Я позвонил в звонок, и мне открыла какая-то девочка.

— Ты чего так громко звонишь? — спрашивает.

— Мне Георгия Анисимовича, — сказал я. — Я ему тетрадки принес.

Его нет, он в булочную пошел. Скоро придет. Давай я передам.

— Нет, — сказал я. — Я сам.

— Ну и глупо, — сказала она.

— Я его немного обожду, можно? — спросил я.

А мне-то что, лестница не моя. Жди.

«Ох, — подумал я, — что это я глупости говорю?» Наверное, у меня вид был такой — глупый и растерянный, потому что она сказала:

— Можешь посидеть на кухне.

Я так ничего и не понял, вошел в кухню, сел на табуретку и сижу. И она сидит.

— Тебе, наверное, противно, что я здесь сижу? — вдруг ни с того ни с сего ляпнул я. Что со мной случилось?!

— Пожалуйста, мне все равно, — сказала она.

И вдруг мне в голову одна мысль пришла.

— Ты врешь, что тебе все равно! Ты тогда для чего здесь сидишь?!

— Сижу и сижу. Не твое дело.

«Ага, — подумал я, — попалась!»

— Ты, наверное, боишься, что я чего-нибудь украду, — сказал я.

— Я боюсь?!

— А кто же, я, что ли?

— Да я тебя ни капельки не боюсь.

— А что бы ты сделала?!

— Я?!

— Нет, я.

— Да я бы тебе по шее и в поддыхало…

«Ну и девчонка», — подумал я.

— …и бы тебе подножку сделала, я бы тебя повалила, я бы вызвала милиционера…

— Трусиха! — сказал я. — Милиционера.

— Ну ладно, без милиционера. Я бы тебе руки связала, я бы…

Носик у ней вздернулся. Такой кругленький, хорошенький, как орешек. Вся румяная стала, синий бант так и прыгает, так и скачет на ее голове. Никогда раньше я не видел таких девочек. Не знаю, что на меня нашло в тот день, но я вдруг встал с табуретки и сказал:

— Позволь, я тебя поцелую.

Я думал, что она меня ударит, или заплачет, или еще что-нибудь, но она вдруг сказала такое, такое сказала, чего я себе и представить не мог. Она сказала:

— Не позволю. Ты мне не нравишься.

Сказала и ушла.

Я сидел один в этой кухне, и было мне так, будто меня раскрутили изо всех сил и бросили неизвестно куда. Я только тогда и пришел в себя, когда Георгий Анисимович вернулся. Я отдал ему тетрадки и, уходя, спросил:

— Как вашу девочку тут зовут?

— Гога.

— Как??!

— Гога.

— Гогочка! — сказал я. — Поразительно!

— Нет, она Галя, а когда была маленькая, ее звали Гога.

— Просто удивительно, — сказал я, — гогочка!

— Гогочка! — повторял я, уходя. — Вот это да!

Я хорошо знал, что она вовсе не такая. Мне даже нравилось, что ее так непохоже зовут. На другой день я искал ее по всей школе, и еще три дня, но так и не нашел. А сегодня я ее увижу. Что бы такое соврать Георгию Анисимовичу, почему я арифметику не сделал?

Я начинаю думать об этом, но вдруг замечаю, что думаю вовсе о другом. Я думаю о брате Ишке. Что с ним случилось такое? Он так теперь со мной разговаривает, будто я не брат ему, а дальний родственник. Мне это не понятно. Мне нравится Ишка. Я хочу брать с него пример. Он ничего не боится. Он такой смелый человек. Уж ему никто не даст сайку. Я хочу быть на него похожим. Вчера он стал чемпионом Ленинграда по боксу. В институте учится. Чудо, а не брат. И вдруг так со мной разговаривает. И с мамой. Как это может быть?

Я вхожу во двор Георгия Анисимовича. Вот его парадная. Что же мне сказать ему?

Я поднимаюсь по лестнице. Вот сейчас постою перед дверью, подумаю, а потом уже позвоню.

Я ему скажу, что…

Дверь открывается.

— Входи, Алеша, — говорит Георгий Анисимович. — Я тебя увидел в окно и вышел встречать. Я только потом вспомнил, что ты, может, забыл мою квартиру. Не забыл?

— Нет, — говорю я.