Мой брат-боксер и ласточки

Лида, Лидия

Пока я снимаю пальто и галоши и приглаживаю ладошкой волосы и прямо дрожу от волнения, Георгий Анисимович спокойно наливает чай себе и еще кому-то и раскрывает мою тетрадку.

— Что ж, правильно решил, — говорит он. — Садись чай пить.

— Это мне?..

— Садись, садись.

Я сажусь. Ложечка дрожит у меня в руке, сахар так и сыплется на скатерть.

— Все верно, молодец. А почему к уроку не был готов?

Правильно говорят, будто самые хорошие решения — это те, которые принимаются сразу. Уж это точно.

— У меня брат вчера стал чемпионом Ленинграда по боксу, — начинаю я, еще не зная, что скажу дальше…

— Ну да? Поздравляю, — говорит Георгий Анисимович.

Дальше все вдруг идет легко и просто.

— Вот и его поздравляли, — говорю я. — Знаете, сколько гостей нашло. Человек двадцать. Целый бал устроили. Я ведь не знал. Я думал, вечером уроки сделаю, а они пришли. (Как легко и приятно врать, даже противно. Ишка бы так не смог. Наверняка.) Гости ведь, их не выгонишь.

— Безобразие, безобразие, — говорит вдруг Георгий Анисимович. — Тебе же заниматься надо, разве нельзя было брату подождать до субботы?

— Не знаю, — говорю я, сбитый с толку.

Вот и доврался. Я думал, он скажет: ну, ладно, мол, смотри учись хорошенько — и все, а тут еще выходит так, будто мама и Ишка виноваты. А правду я сказать не могу.

— Не знаю, — говорю я.

— Лида! — кричит Георгий Анисимович. — Иди сюда.

Дверь из соседней комнаты открылась, и вошла девушка. Когда я ее увидел, со мной что-то произошло. Я сидел и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой и глядел на нее во все глаза. Дело не в том, что она была какая-нибудь необыкновенная или просто понравилась мне. Дело было в чем-то другом, а в чем, я не знал. Просто со мной что-то случилось. Будто и мама, и Ишка, и папа, и дядя Лева, и Семка, Ишкин друг, и я, и Валерка Бурцев — давно знаем эту девушку, только давно не видели и даже забыли, как ее зовут.

— Это мой ученик, Алеша Пряжников, — сказал Георгий Анисимович, — а это моя дочка Лида.

Она протянула мне руку, я ей свою, но даже не встал, просто не смог.

— Сиди, сиди, — сказала она.

Если бы она знала!

— Понимаешь, Лида, — сказал Георгий Анисимович, — у него брат стал чемпионом Ленинграда по боксу.

— Вот как? — сказала она.

— Да, — сказал я.

— У них дома вчера целый бал устроили по этому случаю, и ему даже заниматься было негде. Он арифметику не приготовил.

— Забавно, — сказала она. — Бокс?

— Да, — сказал я.

— Сходи с ним, пожалуйста, Лидочка, и поговори с братом. Так же нельзя.

«Можно! — захотелось крикнуть мне. — Можно!» Но я даже не пошевелился. Я совсем не знал, что мне делать. Я про все забыл: и про Гогу, и про то, чтобы узнать у Георгия Анисимовича, как он думает, смогу ли я получить четыре в четверти, про все. Я знал только одно: если она пойдет ко мне домой, будет плохо.

Все время, пока я надевал пальто и галоши и пока одевалась она, а Георгий Анисимович снова пил чай и, по-моему, снова что-то говорил про мою задачу, я думал, как же мне быть. Потом Георгий Анисимович прощался со мной, а я все думал. И на лестнице я думал. И когда мы вышли из дома, и на улице. Все время.

— Ты что, тоже собираешься стать боксером? — вдруг спросила она.

— Да.

— Ну и глупо, — сказала она и засмеялась.

— Да, — сказал я.

— Зачем же это делать, если сам знаешь, что глупо?

— Да, — сказал я.

— Что «да»?

— Что?

— Фу! — сказала она. — С тобой необыкновенно скучно разговаривать. И вообще ты похож на испуганного зайца.

— А ты на лебедя.

— Ух ты, мой зайчоночек, — сказала она.

— Послушай, Лида, — вдруг громко, так громко, что я даже вздрагиваю, говорю я и останавливаюсь.

Она оборачивается.

— Лидия, — говорит она.

Прохожие смотрят на нас.

— Послушай, — говорю я, — мне надо тебе что-то сказать. Я хочу тебе сказать, что… Понимаешь, Лида…

— Лидия, — говорит она.

— Давай сядем, Лидия.

Мы переходим улицу и садимся в сквере на скамейку.

— Зови меня всегда Лидия, — говорит она.

Я смотрю на нее и вдруг понимаю, что только так я ее и буду звать всегда.

— Меня никто иначе не называет, — добавляет она. Она не врет, я это знаю; Георгий Анисимович не в счет, он сам по себе.

— Что ты мне хотел сказать? — спрашивает она.

— Только ты должна пообещать, что не скажешь никому ни слова, — говорю я. — Никому, ясно?

Она кивает, и я даже не прошу ее поклясться мне.

— Слушай, — говорю я. — Я поспорил с Валеркой Бурцевым на американку, что за два месяца научусь играть на трубе «Поезжайте на трамвае «А», которую играет сам Глен Миллер.

Лидия не спрашивает, зачем было спорить и для чего мне вообще это надо. Она слушает внимательно и только кивает головой.

— Я исполню «Поезжайте на трамвае «А» на весеннем вечере старшеклассников. Валерка сказал, что у меня нет слуха и воли.

— А что ты потребуешь от него, когда выиграешь?

— А ты уверена, что я выиграю?

— Уверена.

— Тогда заберу у него обратно мой складной нож.

— А еще?

— Месяц будет выносить за меня мусор во двор.

— Это жестоко.

— Пусть не говорит, что у меня нет воли.

— Так… Ну, а еще?

— Пока не придумал. Что-нибудь полегче. Например, килограмм мороженого.

— Зачем так много?

— Мы пойдем с тобой вместе, хочешь?

— Пойдем, — соглашается она. — Откуда только у него деньги на мороженое?

— Это не мое дело. Пусть не болтает языком. «Воли нет». Видали?! Знаешь, я играю на трубе каждый день. Мой дядя, дядя Лева, дал мне трубу, он мастер музыкальных инструментов и сам играет. Он мне ноты написал и какую как брать.

— Это же, наверное, очень громко. Где ты играешь?

— На заднем дворе. В сарае. Теперь у нас паровое, но сараи не снесли. Мне один парень — слесарь — ключ сделал, а трубу я под корзину прячу, если вдруг кто зайдет.

— Все равно ведь громко, наверное?

— Не-а. Я потише стараюсь. А там еще стена небольшая, а за стеной — Фабрика-прачечная, такой шум оттуда, что меня и не слыхать.

— Я приду к тебе туда как-нибудь, можно? — спрашивает Лидия.

— Да, только потихонечку, — говорю я. Я жду, когда она меня спросит, зачем я ей все это рассказал, но она молчит, и тогда я сам спрашиваю ее:

— Ты знаешь, зачем я тебе рассказал про все?

— Знаю, ты мне веришь… разве нет?

— Да… но, — говорю я, — но ведь я там вчера сидел. Я там был, понимаешь? Заигрался и просидел весь вечер. Поэтому и арифметику не выучил. А не потому…

— Та-ак, — медленно произносит Лидия. — Скажи, а у тебя брат кто, боксер?

— Да! Это да! Это все правда. И то, что он чемпионом стал. Но никакого бала не устраивали, я наврал Георгию Анисимовичу.

Лидия молчит. Долго молчит.

— Лидия, — говорю я, — ты зря…

— Нет, не зря! Ты просто трус! Ты боишься, что брат про все узнает, что ты наврал. Так бы ты и не сказал мне про трубу.

— Нет, я не трус, — уговариваю я ее. — Зря ты! Я правда не хочу, чтобы брат про все узнал, но сама подумай, — я ведь мог бы тебе сказать, что никакого бала не устраивали и что-нибудь еще наврать, а про трубу вовсе и не говорить.

Я смотрю на Лидию, верит она или нет.

— Лидия, — начинаю я.

— Ну, тогда ты врун, — наконец говорит она. — Папе соврал… — и чуть улыбается.

— Это верно, верно, — соглашаюсь я. — Только я в последний раз. Куда же мы теперь пойдем? — добавляю я, чтобы больше не говорить об этом.

— К тебе домой.

— Зачем же теперь?! Ведь бала-то не было. А?

— Пойдем. Не бойся. Брат дома?

— Да.

— Пойдем. Я никогда в жизни не разговаривала с настоящим боксером.