Мой брат-боксер и ласточки

Веселая больница

Гога лежит в пятнадцатой палате, на последнем, третьем этаже. Этот этаж для тех, кто скоро поправится.

На площадке третьего этажа стоят больные. Они уже поправляются. Все в пижамах. Не люблю я пижамы. Пусть скорее все поправляются и не ходят в пижамах.

На площадке между этажами стоят две тетеньки в белых халатах. Они следят, чтобы больные не ходили по лестнице, и еще они выдают по пропускам халаты гостям.

Я, Лидия и Семка — гости. У всех в руках какие-то баночки, коробочки. А у нас цветы, а у Лидии еще апельсины.

— Отдайте ей цветы, — говорит Лидии Семка. — И которые я вам подарил. Я не обижусь, я вам еще куплю.

Лидия кивает и, набросив халат, идет наверх по лестнице.

Потом пойду я. Семка не пойдет. Он ведь не знает Гогу. Он просто так, за компанию.

Я очень волнуюсь. Как она меня встретит, Гога? А все кругом смеются. Никогда я не видел таких веселых больниц. Это, наверное, потому, что весна и праздник и все больные скоро поправятся. Лидия решила, что апельсины отдаст она, а я — цветы. Я стою с целой охапкой цветов возле Семки и ужасно волнуюсь.

— Ну, как живешь, парень? — спрашивает у меня Семка.

— Ничего, помаленьку. А ты как? Чего так редко к нам заходишь?

— Э-э, парень… дела. Масса дел. Я ведь теперь — ого! — слесарь-рационализатор. Одну хитрую штуку выдумал.

— Какую штуку?

— Ну… такую. Тебе не понять.

Я не сержусь на Семку, мне на самом деле не понять.

— А ты не собираешься в институт поступать? — спрашиваю я. — Иди прямо с этой штукой, тебя примут.

— Там таких, как я, знаешь сколько? — говорит Семка. — Хотя, может, попытаюсь. На вечерний.

— Это как?

— Ну, днем работаешь, а вечером учишься.

— Смотри, не заболей от такой жизни, — говорю я.

— Не заболею, — Семка смеется. — Дай поступить.

— Сем, — говорю я. — Только честно. Тебе нравится Лидия?

— Да, — говорит он. — Нравится.

— А почему? Ты можешь сказать — почему?

— Как бы тебе сказать… Она… она какая-то плавная. Понимаешь? Нет?

— Нет, не совсем. Разве это обязательно, чтобы плавная?

— Нет, что ты. Просто мне она нравится за это. Она плавно ходит, она плавно говорит, она даже смотрит как-то плавно…

— Она в медицинском учится, — зачем-то говорю я.

— Вот-вот, — говорит Семка. — Именно. Что-то в этом роде. Возьмет больного за руку, и тот улыбнется. Что-то похожее. Плавно. Понимаешь?

— Не-а, Сем, не до конца. А Ишка тебе за что нравится?

— Он резкий. Острый. За это.

— Но это же совсем наоборот!

— Вот именно, — говорит Семка. — И все-таки за это. Странно, правда?

— Да, — говорю я. — Очень. А за что он тебе не нравится? Ты можешь сказать?

Семка молчит и щиплет какой-то цветочек из моей охапки.

— Не могу, — говорит он наконец.

— Ты не хочешь, да? — спрашиваю я.

— Нет, не поэтому. Просто я еще не разобрался толком.

Я не верю, что он поэтому не хочет говорить, хотя, может, он и не разобрался.

— Плавная, резкий — странно, — говорю я. — Я, Сем, чуть-чуть понимаю, ну, чуток, а вообще нет. Это, наверное, оттого, что ты поэт. Да?

— Не знаю. Ужасные стихи: «Вот вам цветы, прекрасная синьора…» Ужасные. Как, по-твоему?

— Да. Неважные, — говорю я. — Ты не сердись. — Я решил, что лучше правду сказать, ведь сказал же он мне, что кое в чем ему Ишка не нравится, не стал врать.

— Спасибо, — говорит Семка. — Я очень рад, что ты сказал правду. А вообще ты любишь стихи?

Я почему-то ужасно смутился, когда он это спросил.

— Не знаю, — говорю я. — Кажется. Я, наверное, не разбираюсь. Пушкина я люблю. Или еще: «Ах, надоел ты нам, Василий. Сейчас уж полседьмого».

— Это что такое? — спрашивает Семка.

— Так, — говорю я. — Ерунда. Одна первоклассница сочинила. Просто запомнилось.

— Непонятные стихи, — говорит Семка, — вернее, строчки.

— Сем, — вдруг говорю я. — Сем! Слушай, что с Ишкой такое? Почему он такой…

Возвращается Лидия.

— Иди, — говорит она, — Гога тебя ждет.

— Гога меня ждет?!

— Да, да, — говорит Лидия и как-то хитро тычет меня в живот пальцем и улыбается.

— Да она меня и не помнит!

— Помнит, помнит.

— Ну, я иду, я иду…

— Погоди, а халат?

Ах да, халат ведь еще!

Лидия кладет всю охапку цветов на окно и надевает на меня халат.

— Смотрите-ка, кто нас ждет, — говорит она.

Я гляжу в окно. Перед входом в больницу стоит Ишка с цветами в руках. Но мне сейчас не до этого. Халат на мне длинный, почти до полу, путается у меня в ногах. И еще мои цветы разваливаются. Я беру их, как дрова, в охапку, и поднимаюсь по лестнице.

— Палата пятнадцать. Она тебя там на диванчике ждет! — кричит мне вдогонку Лидия.

Я вхожу в коридор.

— Где палата пятнадцать?

Тетенька за столиком с градусниками показывает мне налево.

Я иду по коридору. Коридор ужасно длинный. Вон мне навстречу такой же, как я, идет. Белый халат до полу и охапка цветов. «Может, кто-нибудь к Гоге из ее класса?» — думаю я и вдруг соображаю, что это же зеркало, вот балда-то! Это же я сам иду. А где же палата пятнадцать? Налево смотрю, направо смотрю. Вот она. Опускаю глаза — Гога сидит на диванчике и смеется. Нет, я настоящая балда, ведь диванчик-то в коридоре, а я думал, — в палате. Чего она смеется?

— Здравствуй, Гога, — говорю я. — Как ты…

— Садись, — Гога хлопает по диванчику рядом с собой. — Садись, чего ты стоишь?

Я сажусь. Халат на мне прямо как мантия. А Гога в пижаме. Ничего, скоро поправится.

— Это мне цветы? — спрашивает Гога.

— Ох! Да, да, ну конечно! — я вскакиваю. Совсем я сегодня балда. — Поздравляю тебя, поправляйся и не болей.

— Я уже почти, — говорит Гога, берет у меня цветы и раскладывает их у себя на коленях.

— Какой ты смешной в своем халате, — говорит она. — Как дервиш.

— Как кто?

— Как дервиш.

— А ты в своей пижаме…

— Как кто?

— Как черепаха, — говорю я.

— Ну уж и сказал.

— Как сказал, так и сказал. Нечего.

— Приходи ко мне в гости, когда я поправлюсь, — говорит Гога.

— А ты хочешь?

— Глупый ты, — говорит она. — Слушать надо.

— Хорошо, приду, — говорю я.

— Только ты не будешь просить меня поцеловаться?

— Нет, нет, что ты! — говорю я.

— Смотри, — говорит Гога. — А то в поддых — и все.

— Нет, не буду, — говорю я. — Честно. А ты почему тогда не стала со мной разговаривать, ну, тогда, осенью, когда в ракете летела, а я с тобой по телефону говорил?

— Я не помню, — говорит Гога. — Какое это имеет значение? Не стала — и все.

— Ага, — говорю я. — Бывает. А ты знаешь, я недавно видел эту вашу ракету. Один заходил, поздно вечером. Луна еще была. Ракета ничего себе, стоит, только стола «Научный центр» нет и провод управления валяется прямо на земле.

— Да, — говорит Гога. — Зимой мы не совершаем полетов. Только летом, весной и осенью. А зимой соревнуемся за право.

— Я так и подумал, что зимой вы соревнуетесь за право. Но, знаешь что, дверца у ракеты была почему-то открыта, я внутрь залез…

— Наляпал там, наверное, грязи, — говорит Гога. — Зачем ты полез?

— Нет, нет, Гога, — говорю я. — Ноги я вытер. Честно. Не наляпал. Я только немного в космонавтском кресле посидел и ушел.

— Безобразие, — говорит Гога. Но это уже не про меня. — Бесхозяйственные какие. Неужели не могли на зиму ракету запереть!

— То-то и оно, — говорю я. — Замок-то там есть. Когда я вышел, я дверцу прихлопнул, и она закрылась: замок щелкнул. Я подергал — не открывается. Это не твои ребята осенью не закрыли. Здесь дело в чем-то другом.

— Безобразие, — говорит Гога. — Я возмущена. — Она что-то еще говорит, но я почему-то не слушаю ее, я смотрю, как прыгает бант на ее голове, а нос у нее смешной такой, кругленький, как орешек, все совсем такое же, как тогда, на кухне у них дома, когда я сказал: «Позволь, я тебя поцелую». Я смотрю на нее, ничего не слушаю и только потом, будто издалека, слышу, как она говорит:

— Ну, ты иди. До свиданья. Мне почитать хочется. И вообще.

— До свиданья, Гога, — говорю я и иду обратно по коридору. Вот это халатик, а? Так и путается в ногах. Какой-то дервиш. Гога, наверное, смотрит и смеется. Оборачиваюсь — ее уже нет.

Мы одеваемся и выходим на улицу. Ишка нас еще не заметил, и я вижу, как он прикуривает одну сигарету от другой.

— Здорово, Ишка, — громко говорит Семка.

Ишка оборачивается и смотрит на нас.

— Здравствуй, Сема, — наконец произносит он. — Вон вас здесь сколько.

Мы молчим.

— Ты куда? — спрашивает у меня Ишка.

— Домой. Маму надо поздравить.

— Ты ее еще не поздравлял?

— Нет.

— Поезжай. Я приеду попозже.

— Поехали вместе, Леха, — говорит мне Семка, — нам по пути.

Мы прощаемся и уходим.

— До свиданья, ребята! — кричит нам вслед Лидия.

Мы оборачиваемся. Лидия смотрит на меня, а Ишка — куда-то в сторону.

Мы с Семкой машем им рукой и идем дальше. Мы молчим.

— Ты сам доберешься до дому? — спрашивает потом Семка.

— Глупый вопрос, — говорю я. — Конечно.

— Деньги есть?

— Да.

Он пожимает мне руку и уходит куда-то…

Где я нахожусь? Непонятно.

Я лег спать в этот день поздно, Ишка так и не пришел.