Мой брат-боксер и ласточки

Зря, все зря…

Я стою перед закрытыми дверями кафе «Романтики». Поздно уже. Уже давно пора быть дома, но раньше никак не получалось. Еще минут двадцать назад я разговаривал с Лидией, а теперь вот стою перед дверью, и меня не пускают. Что, у швейцаров сердца, что ли, нет? Как-то не верится.

Когда я первый раз зашел к Лидии, ее не было дома. Я нажал звонок два раза — один длинный, один короткий — и спрятался. Кто-то открыл дверь, не знаю кто: может, Георгий Анисимович, а может, и Гога. Только не Лидия. Она бы спросила: «Кто здесь?» Она так и сделала, когда я через час снова позвонил.

— Это я, Лидия, — зашептал я сверху. — Подымись сюда.

Она поднялась на площадку, где я стоял.

— Лидия, — сказал я, — помнишь, ты обещала мне десять рублей взаймы?

— Помню, — сказала она. — Погоди.

Она ушла и через минуту вернулась ко мне с деньгами.

— Когда тебе их отдать? — спросил я.

— Когда сможешь. Иди, только…

Только я тебе скажу, зачем я их взял, когда ниже спущусь, а то ты у меня еще их отберешь.

— Ну хорошо, — согласилась она.

Я спустился этажом ниже и тогда сказал:

— Я еду в кафе «Романтики».

— Зачем? — почти крикнула она.

Я мог бы сказать ей и остальное, но она уже бежала вниз. Я тоже побежал.

— Алеша! — крикнула она.

Но я уже был внизу.

Я проскочил двор, выбежал на улицу и быстро дошел до угла. Свернув, я пошел медленней, сел потом в автобус и доехал до Невского. Где «Романтики», я знал. Еще когда мы с Валеркой выслеживали американца, я увидал вывеску этого кафе. Я думаю, я приехал куда надо.

Но меня не пускают. И никого вообще не пускают. Я стою первым у двери. Сзади меня еще человек шесть молодых людей и две девушки. Все меня подбадривают, смеются, но я стараюсь не обращать на это внимания. Перед самым моим носом стекло. И вывеска «Свободных мест нет». Мне не надо ни одного свободного места. Почему он меня не пускает? Швейцар. Что у него вместо сердца — ледышка, что ли? Он сидит, такой усатый, усы рыжие, далеко от двери, там, где уже раздеваются. По ковру возле раздевалки ходят красиво одетые мужчины и женщины. Иногда швейцар подходит сюда, чтобы кого-нибудь выпустить. Вторая дверь — крутящаяся. Она крутится, люди проходят через нее, швейцар открывает главную дверь — люди выходят, другие, с улицы, входят, но меня он не пускает.

— Послушайте, — каждый раз уговариваю я его. — Мне же быстро. Мне официантку тетю Марусю надо.

— Мальчик, не мешай, иди. Нет у нас такой официантки. — И отодвигает меня от двери.

— Есть, — говорю я.

Но дверь уже закрыта.

Вот сейчас он выпускает какого-то пожилого мужчину, толстого, в толстом пальто, в шапке из барана.

— Ну чего тебе опять?

Я надоел швейцару, я это по глазам его вижу.

— Мне на одну минуточку. Ну…

Толстый мужчина застегивает пальто на ходу и что-то сует швейцару в руку.

— Дай ты ему на чай, — говорит он мне. — Он тебя и впустит.

— Ну, иди, проходи скорей, — быстро говорит мне швейцар. — Нет у нас такой официантки, сам увидишь.

Он легонько подталкивает меня, я прохожу крутящуюся дверь, потом подымаюсь на несколько ступенек вверх и иду по коврику мимо раздевалки. Гардеробщик меня не видит, читает газету. «Какие зеркала», — думаю я. Я иду прямо, потом направо куда-то и останавливаюсь. Мне как-то неловко здесь, страшно, я делаю несколько шагов назад и сажусь на диван. Играет музыка, посуда звякает, все шумят, как на вокзале. Слева от меня — высокие проходы. Первый проход весь закрыт тряпкой, и, где я сижу, — темно. А чуть подальше прямо — светло. Там большой ковер на полу, стол, диван, кресло, еще маленький столик с телефоном. На диване сидит совершенно лысый человек с девушкой и курит. А второй, кудрявый, разговаривает по телефону. Рядом с ними еще двое: один — с бородой, длинный, второй — скуластый, невысокий. И еще девушка. Носатая. Злая.

Проходы ничем не занавешены, и, если в них войти, там, наверное, и будет кафе. Я слышу, как смолкает музыка, бьют в ладоши, кто-то громко смеется, потом звон разбитой тарелки; вся компания: злая девушка, вторая девушка, лысый, кудрявый, бородатый и скуластый — уходят, снова я слышу музыку. О! Кто это так здорово играет на трубе? Хотел бы я так уметь! Я закрываю глаза и слушаю трубу, а когда открываю — мимо проходит официантка.

— Послушайте, — говорю я и встаю.

Она останавливается.

— Можно у вас спросить… я на минуточку.

Она подходит к дивану, садится и закрывает глаза. Наверное, как и я, слушает музыку. Хорошая, значит, труба. Я жду, когда она наслушается и откроет глаза.

— Ну, что тебе, мальчик? — Она смотрит на меня. Грустно как-то смотрит.

— У моего брата однажды денег не хватило, и он вам оставил часы. Я деньги принес.

— У меня нет никаких часов.

— Ну, а у кого?

— Не знаю, не знаю.

— Узнайте, пожалуйста.

— Думаешь, так просто? Официантов много.

— Я вас очень прошу.

— Ну хорошо, а сколько брат должен?

— Сколько? Я не знаю — сколько.

— А сколько ты принес?

— Десять рублей…

— А если не хватит вдруг?

— Ну, я потом, завтра остальные принесу, вы только найдите, у кого часы.

Она сидит и думает.

— Вы не сердитесь, — говорю я.

— Я не сержусь. — Она улыбается мне — чуть-чуть. — Нет. Только часы тебе все равно не дадут, даже если хватит денег.

— Почему?!

— Подумай сам: во-первых, ты, может, не брата часы возьмешь, а какие-нибудь другие, получше, а, во-вторых, может, у тебя никакого брата и нет. Так, знаешь, каждый мальчик придет с улицы, отдаст десять рублей и получит часы.

— Нет, я не вру, — говорю я. — Брат у меня есть. А чужие часы мне не надо, я их и сам не возьму.

— А мы-то откуда об этом узнаем? Вот почему я и спрашивать не хочу. Все равно тебе часы не дадут…

— Нет, нет, послушайте! Вы уж спросите, пожалуйста. Не будет его часов — и не надо, а если будут…

— Так тебе же их не дадут!

— Пускай. Я деньги официантке оставлю, а когда брат придет, она пусть сама ему часы отдаст.

— Странно, — говорит она, — ну ладно, — и уходит.

Хотел бы я посмотреть, кто это так здорово играет на трубе. Он, наверно, и «Поезжайте на трамвае «А» умеет. Идти туда, где светло, мне не хочется, боязно, но я все-таки иду. Я подхожу ко второму проходу и заглядываю в зал. Наверное, кто-нибудь уже заметил меня и смотрит на меня. Я никогда не был в настоящем кафе, и я боюсь осмотреться кругом. Мне почему-то неловко и стыдно. И очень неприятно, что кто-то смотрит на меня… А я гляжу только направо — туда, где на эстраде сидит оркестр.

На самом краю эстрады стоит трубач, маленький такой, усатый, черноволосый человек. Волосы у него кудрявые. Иногда он закрывает глаза. Наверное, слушает себя. Я тоже так иногда делаю, когда на трубе играю. Хотя у меня в сарае и так темно. Да и сравнивать здесь нельзя — он играет в тысячу раз лучше меня. Я хотел бы…

Кто-то сильно сжимает мне плечо. Я оборачиваюсь.

— Ишка!!!

— Ах ты, щенок! — Он не отпускает меня. — Ах ты!

Как в тумане, я вижу его лицо над собой и лицо Бена рядом с ним. Ишка совсем пьяный.

Бен отворачивается.

— Ах, щенок! Подглядывать за мной?! Следить, да?!

— Ишка, я не…

— Ид-ди вон!

Он хватает меня за пальто, пальто расстегивается, мой красный галстук торчит куда-то вбок, я хочу вырваться, я сам иду как-то боком, но Ишка тащит меня по коридору, я вижу себя в зеркале, а он тащит меня дальше, к выходу, потом вдруг останавливается, я смотрю на крутящуюся дверь — от двери к нам навстречу быстро идут Лидия и Семка.

Они останавливаются, и мы все четверо стоим молча и смотрим друг на друга.

— Та-ак… — произносит наконец Ишка и отпускает мое пальто.

Я, кажется, поправляю галстук, застегиваюсь и почему-то думаю вовсе не о том, что будет дальше, а о том, как же Лидия нашла Семку, и о том еще, что часы на Ишке не его, а он все равно здесь и, значит, его собственные часы где-то в другом кафе, а сюда я приехал зря.

— Та-ак… — снова произносит Ишка и, как-то выпячивая живот, идет к Лидии и Семке. — Значит, опять вы вместе? Опять?! А-а?! А ты уходи!! Уходи отсюда… — говорит он Лидии и потом, я вижу, берет рукой Семку за пальто, где-то у самого лица.

— Ты пьян, — говорит Лидия.

— Убери руку, — слышу я голос Семки.

Я бросаюсь вперед.

Ишкина рука мелькает в воздухе, и я вижу, как Семка валится на пол.

Лидия бьет Ишку по лицу…

— Зачем?! — кричу я.

У Ишки глаза становятся большими и растерянными. Он поворачивается и, шатаясь, но как-то очень быстро, уходит.

Все произошло так неожиданно, что швейцар только сейчас появляется рядом.

Мы втроем помогаем подняться Семке. Семка весь бледный.

— Пошли, — говорит он и проводит ладонью по щеке.

Швейцар открывает нам дверь.

Мы выходим и идем куда-то…

Мы не разговариваем.

— Вот деньги, — произношу я наконец.

Лидия молчит. Она даже не спрашивает, зачем я их брал. Я сую ей деньги в карман пальто. Она так ничего и не говорит.