Муж напрокат

Глава 17

Командир отделения, тушившего пожар, составивший акт происшествия, настроен крайне однобоко, и на всё у него один ответ. Он всеми силами пытается доказать, что всё вспыхнуло само собой. Лес ведь сухой, время то самое — весенне-летнее.

А мне так плохо, что я даже не понимаю его слов. Максим не трусит, уверенно стоит напротив, спорит, а я, привалившись к дереву, продолжаю тихонько плакать.

Пожарный сразу же заявляет, что причина может быть указана, а может, и нет, мол, на этом этапе она определяется исходя из показаний очевидцев. Но так как соседи прибежали позже, а мы никого не видели, начальник караула обходится фразой: «Причина пожара устанавливается».

— Женщина, я вам советую успокоиться, пойти домой и смириться. Я работаю в структуре не первый год. Почему не соблюдали нормы безопасности? Где запас воды?

Я не могу отвечать. Просто не могу, и все.

— Был запас! — кричит Егорка. — Мы с Ксенией и ров вырыли, и лопаты оставили, только всё украл Афанасий.

— Какой ещё Афанасий?

— Котов! Какой ещё?

— Афанасий Петрович Котов? Замглавы администрации поджёг ваших пчёл? Очень мило, — усмехается пожарный, и его ребята поддерживают коротким повсеместным гоготом.

— Девушка, — обращается ко мне. — Милая, вы давайте душу не рвите. В конце концов, это же не детёнка в пожаре потеряли, а всего лишь пчёл. Да, жалко, но поправимо. Время не тратьте, попробуйте в страховую обратиться. Потому что пасека — это не крупный материальный, вряд ли кто-то станет разбираться, вы потратите деньги и время, лучше копите их на новые пчелиные семьи, потому что следующий этап зависит от того, были ли обнаружены при тушении пожара погибшие или нет. Скорей всего, после проведения дознания, чтобы не нагружать систему всякой мелочёвкой, не найдется признаков преступления, свидетельств поджога. И вам составят и передадут постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. При этом вы, конечно, можете предъявить гражданский иск в суд на того, из-за неосторожности которого или ненадлежащего исполнения которым своих обязанностей произошёл пожар. Но мы здесь такого не видим. Это очевидно.

— Как же у вас всё складно получается, — выдавливаю из себя, становится тошно.

— То, что ульи явно сгорели изнутри, а вокруг почти ничего не пострадало, видно и без дознавателя, — строго замечает Максим.

— Причиной может быть несоблюдение правил пожарной безопасности, — тараторит командир одно и то же. Вы говорили, там была бумага и сухая трава, но сейчас там только обгоревшие рамки. И по-прежнему нет доказательств того, что была вода, а лопаты соседи с собой принесли.

— Это сделал Афанасий! Её бывший ухажёр из нашей администрации. И я Ксюше верю, не такая она, чтобы врать, они с Максимом видели, что внутрь ульев были засунуты бумага и сено, — поддерживает меня рыданиями Виолетта. — А он ей не раз угрожал, что если она за него не выйдет, то ещё поплачет! Он это! К бабке не ходи!

— То есть у вас конфликт с Афанасием Петровичем Котовым, и вы решили спихнуть на него вину за пожар на пасеке? — смеётся командир. — Это к делу не пришьёшь, нужны доказательства. Зачем ему это?

— Да Афанасий это!

— И я подтверждаю, — снова Егор, — у него только выгода была!

— Другими словами, единогласно сыплются голословные обвинения в сторону замглавы администрации, но никто из вас Афанасия Петровича рядом с ульями не видел.

— Я заметил человека, бродившего между ульями в темноте. Увидел и сразу же побежал к Ксюше.

— И это был Афанасий Петрович?

— Нет. Конечно же нет. Сам-то он не станет.

— Иными словами, всё-таки не он сжёг вашу пасеку? — и снова гогот.

Таким образом спустя десять минут разбирательств у меня на руках остается копия Акта о пожаре и копия Постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, в которых, естественно, не указаны фамилия и имя-отчество лица, из-за действий которого произошёл пожар. В суд иск о возмещении ущерба подавать не на кого.

Когда пожарные уезжают, Максим решительно вытирает сажу с лица.

— Надо вызвать дознавателя и провести расследование.

— Дознаватель напишет то же самое: неправильно пользовались пасекой и по неаккуратности возле одного из домиков вспыхнула трава, пожар перекинулся на другие ульи, — встревает муж Виолетты. — У нас на заводе был пожар, тоже хотели доказать, что мы не виноваты. Так нас ещё крайними сделали, а не начальство. Все они одним миром мазаны. Его основная задача установить произошёл ли пожар в результате поджога. — Наклоняется он мне, берёт бумагу, читает, подсвечивая телефоном.

Когда пожарные светили фонарями, было светлее. А теперь приходится напрячься, чтобы разобрать написанное.

— Хоть бы на следующий день приехали и светлого дня дождались, а то уже написали: «несоблюдение правил пожарной безопасности привело к возникновению пожара на пасеке». Тут про поджог нет ни слова. Никто разбираться не станет. И никто к нам никакого дознавателя не пришлёт. Всё на ранней стадии заглохнет. Во, тут ниже ещё лучше: «Поджог не подозреваю».

— К кому предъявлять иск, в конце концов ?! — кряхтит Михайловна, размахивая палкой. — И стоит ли вообще в суд тащиться, если непонятно, что представлять в суд для доказательства, потому что на руках только вот эта вот бумажка об отказе, из которой, едрит мадрид, ничего не понятно?! Только деньги потратишь, Ксения!

— Видно же, что трава целая вокруг.

— Возле одного улья выгорело вокруг, мало ли. Афанасий в прошлом году пожарным в Большевик целый спортивный зал для тренировок оборудовал. Держите карман шире, что будут с этим пожаром разбираться.

— Мне надо к детям. — Встаю, пошатываясь. — Они там одни. Неизвестно, на что ещё этот чёрт с рогами способен.

Говорить тяжело. На сердце лежит камень. Максим тут же подходит ко мне и, поддерживая, ведёт в сторону домов, сквозь лесную мглу. Я ничего не хочу: ни дознавателя, ни суда. Если бы не дочки, легла бы рядом с этими домиками и осталась бы до утра на сырой земле… Дед, отец пасеку эту берегли, а я из-за мужиков потеряла… Тошно мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы идём сквозь ночной полумрак, я вся дрожу, мне то жарко, то холодно. Кожу сушит после пожара. Но я ничего этого не замечаю, настолько обессилена. Но он поворачивает меня к себе и обнимает. И мне становится легче. Как будто я опираюсь на обломок доски в бушующем море, и есть ещё надежда выплыть. Он гладит меня по спине.

— Не бойся, Ксюнь, всё у тебя будет хорошо.

— Те люди в форме, что приходили к нему, когда этот... Когда Афанасий взрывал петарды. Они смогут нам помочь, твои люди? — уточняю я.

— Какие мои люди, Ксюш?

Я отлипаю и заглядываю Максиму в глаза. Он был со мной в доме. Да — на кого-то ругался, да — разбирался, да — разговаривал по телефону, но…

— Не знаю, кто эти люди. Я же тебе сразу сказал, что не знаю, кто это, Ксюнечка. У него просто закончились петарды, — пожимает плечами, — и он ушёл вместе с участковым и этими ребятами, — Дубовский сжимает зубы. — Зла не хватает. Просто хочется удавить его голыми руками.

И обнимает крепче. Я так надеялась, что тогда всё разрулил Максим, а выходит, что нет.

— Утром подадим заявление, — говорит Максим, пропуская меня в калитку. — Нельзя останавливаться. Надо всё задокументировать и продолжать бороться. Если мы будем капать им на темечко, рано или поздно они вышлют к нам экспертизу.

— Пока дождь не пройдет и не смоет все улики, — грустно улыбаюсь, утирая под глазами слёзы.

Где-то между началом нашей «деревни» и домом до меня дошло, что пасеку уже не вернуть, а вот детей надо сохранить, чего бы мне это ни стоило. Поэтому, успокоившись и взяв себя в руки, я постаралась ускориться.

Внутри тихо. Девочки спят, я скидываю обувь и как есть — перемазанная растрёпанная, пахнущая пожаром — тороплюсь к ним в комнату. Старшая перебралась в кроватку к младшей и обнимает её.

Так бывает, когда младшая вскрикивает во сне. Несмотря на вздорные и упрямые характеры, девочки очень любят друг друга.

Ася прижимает малышку к себе, словно большого плюшевого медведя, и это так мило, что я невольно улыбаюсь.

Обернувшись, я замечаю, как пристально наблюдает за мной Максим.

В его взгляде читается тепло, от которого мне невольно становится легче.

— Пойдём, тебя нужно помыть, — шепчет Дубовский.

— Я могу сама, — печально, — я уже взрослая.

— Ну какая же ты взрослая? Вон какая мелкая, — имеет в виду нашу разницу в росте.

И эти слова звучат так неожиданно забавно, что я против воли, шмыгая носом и растирая соль слёз по лицу, хихикаю.

Вернувшись домой, я понимаю, что дети — главное, ничего нет важнее, основное сейчас — сохранить детей. Всё другое не имеет значения.

Завтра я устроюсь на работу в столовую. Я снова поеду в банк, попробую договориться. Я наконец-то займусь домашними делами и наведу порядок, выкину весь хлам. Я начну учить старшую читать, я справлюсь. Буду заниматься с ними.

Не может быть у человека так много горя. Должен быть просвет.

— Пойдём, — повторяет Максим.

И ему каким-то образом удаётся меня отвлечь, сконцентрировать всю мою отрицательную энергию на своих губах, шепчущих слова поддержки. Они у него красивые: крупные, с четким привлекательным контуром, словно нарисованные грифелем талантливого мастера.

Дубовский заводит меня в маленькую тесную ванную, пытается снять майку.

— Я сейчас должна реветь и искать документы на пасеку. Мытьё подождет.

— Ну нет. Если бы ты взглянула на себя в зеркало, то поняла бы, что плакать тебе больше не нужно.

Я оборачиваюсь. Мельком глянув на свое отражение и ужаснувшись, прячу лицо в ладонях.

Максим веселится, пытаясь убрать руки. И секундное ощущение силы его пальцев на моих запястьях будоражит. Его прикосновения приятны мне, несмотря на ситуацию. Я чувствую жар от его крупного тела. В моей крохотной ванной невозможно тесно для нас двоих.

— Ты отходчивая, Ксения, это хорошее качество.

— Ты тоже. Недавно злился, планировал расправу, а теперь вот надрываешь животик со смеху.

— Животик? Неправда, у меня пресс, об меня можно пораниться, — бьёт ладонью по животу, вызывая во мне новый приступ веселья.

— Я стараюсь уговаривать себя и искать положительные моменты, — вспоминаю я о том, что было.

— Вот да, — привычно поддерживает Максим. — Это правильно. Моя бывшая жена всегда орала часами, потом снова орала и так по кругу. После того как мы прожили с ней вместе десять лет и у нас родилось двое детей, она сказала, что полюбила другого и уходит от меня. Я тогда тоже сильно злился, планировал план мести.

Наклоняю голову к плечу, заглядываю ему в глаза, игриво поджимая губы.

— Бли-ин, ты больше не ведёшься на это? — подмигивает Дубовский.

— Нет конечно. Нет у тебя никаких жён.

— Однако где-то есть трое детей и годовалый пасынок.

— И крестница.

— Крестница?

— А почему бы и нет? Маленькая рыжая девочка с голубыми волосами.

— Рыжая девочка не может быть с голубыми волосами, ты нарочно запутываешь меня, Ксения.

Он смотрит на меня не отрываясь, я чувствую его желание. Удивительное ощущение легкости. Как будто если будет рядом Максим, то всё будет хорошо. Между нами необъяснимое страстное влечение и ещё особенная трепетность в отношении.

И, проникшись моментом, Максим, стерев большим пальцем правой руки золу с моих губ, наклоняется ближе.

— Никогда не целовал настолько грязную девушку.

— А ты закрой глаза и представь, что я в бальном платье.

— Ну нет, Ксения, я вижу тебя в деревянных башмаках и фартуке, как у Золушки. Ты собираешь для меня помидоры на огороде и шелушишь горох.

— Горох? — гогочу как дурочка, несмотря на то что кое-где кожа горит от ожогов. — У тебя бурная фантазия, Максим Дубовский.

Чувственно выдыхаю, задев мужские губы и забыв обо всем на свете.

Этот таинственный фиктивный жених нашёл лекарство и знает, как вылечить мою израненную душу. Наверное, мне с ним повезло.

Максим прикасается к моему рту, овладевая губами, и этим ласковым, поначалу осторожным, но в то же время сладострастным и твёрдым движением он забирает себе все мои проблемы. С каждым рывком его поцелуй становится всё более дерзким и бесстыжим.