Муж напрокат

Глава 1

За месяц до описываемых в прологе событий.

Я задумчиво разглядываю звездное небо. Пахнет сеном, свежескошенной травой, цветами и сосновыми иголками. Влажный вечерний воздух почти неподвижен.

Рядом со мной на стоге сена, закинув руки за голову, лежит Афанасий. Он заместитель главы нашего города. Молодой крепкий мужик тридцати пяти лет, не женат и увлекается рыбалкой.

Потянувшись, он переворачивается на бок и ложится ближе, разглядывает меня, опершись на локоть.

— Почему ты такая холодная, Ксения?

— С чего такие выводы, Афанасий Петрович?

— Да со всего, хоть бы приласкала, улыбнулась. Иногда мне кажется, что я целую мумию.

— Я провела с тобой целый час, вся спина истыкана иголками сухостоя, на голове гнездо, а шея горит от щетины. По-моему, я молодец.

Афанасий смеётся.

— Ты знаешь, сколько у меня денег, Ксюшенька?

— Откуда же мне знать, Афанасий Петрович? Я по чужим кошелькам не лазаю. У меня свой есть.

— А машину мою видела? — Гладит по руке. — А дом, а баню, а бассейн?

Льнёт в порыве страсти и, чмокнув в плечо, улыбается.

— Я баню не люблю, там душно и жарко. В бассейне — мокро, а деньги — это самое грязное, что есть. Знаешь, сколько народу их перетрогает, прежде чем они до тебя дойдут?

Ветерок приносит новую порцию запахов трав и цветов. Дышится легко, но нестерпимо хочется уйти домой. Девочки наверняка ещё не спят. За ними присматривает соседка Анна Михайловна. Ей семьдесят пять, и она ходит с палочкой. А дочки у меня игривые и активные, могут такого натворить, что дом вверх дном. Скорей бы вернуться. Я и так из-за работы на пасеке с ними слишком мало вижусь. Ничего не успеваю. Они вечно перемажутся и бегают по улице, а мне потом неловко.

— Ксения, встречаться раз в неделю для меня очень и очень мало, — он делает опасную паузу, обнимает, — я жить с тобой хочу. Меня к тебе тянет.

— Тянет, Афанасий Петрович, магнит к железному гвоздику, а у нас с тобой постыдная интрижка. Можно я уже домой пойду?

Он снова хохочет.

— Успеется. — Втягивает носом запах моих волос. — Очень мне твой юмор нравится, Ксюха. С тобой всегда весело. До сих пор не могу забыть, как ты над Никифоровичем, водителем моим, пошутила. Вы, говорит, не замечали, Никифорович, что все, кто едут быстрее вас, — козлы, а медленнее — сплошь идиоты? Ой, до сих пор не могу забыть, забавная такая.

Кивнув, снова гляжу на звезды.

— Я за девочек переживаю.

— Ничего с твоими хулиганками не случится. Михайловна, соседка твоя, в детском саду двадцать лет работала, опыт имеется.

— Двадцать лет работала пятьдесят лет тому назад. Афанасий, ты же моих девочек совсем не знаешь, с чего взял, что старушка с ними справится?

— У тебя хорошие дочки, я в этом просто уверен.

— Ты бы хоть познакомился с ними, что ли, Афанасий? В гости бы зашёл, поужинали бы все вместе. Мы бы со старшей пирог испекли.

— Познакомлюсь, обязательно познакомлюсь, Ксюшенька. Мне ты нужна.

Он громко вздыхает и кладёт тяжёлую руку на мой живот. В сердцах жмёт сильно-сильно. На внушительном бицепсе замглавы красуется татуировка золотой рыбы с красиво выделяющейся, искуснопрорисованной чешуей. Афанасий — самый видный мужчина нашего городка. Он в разводе, бывшая жена давно уехала в столицу, детей нет, зато есть хорошая работа и много ценного имущества. В нашем местечке за ним бегает продавщица Верочка, по нему сохнет фельдшер Мариночка, его преследует почтальон Татьяна Сергеевна. А он выбрал меня, и я должна гордиться этим. Я очень-очень стараюсь. Даже накрасилась по случаю свидания. Пять лет как Ивана не стало, а сердце всё ещё тоскует по утонувшему мужу. Но надо ведь жить дальше. По крайней мере, пытаться.

Вздыхаю: как же там дети? Пора собираться.

Зажав мускулистыми руками в тиски, Афанасий шепчет на ухо:

— Я люблю тебя, Ксюшенька. Вот зуб даю, стоит тебе отмашку мне дать, и я сразу женюсь, хоть завтра.Что думаешь? Платье тебе купим белое и пышное. Пир закатим на всю нашу деревню.

Поворачивает моё лицо к себе, заставляет смотреть, в глаза мне заглядывает. Проникновенно так, глубоко. Мне неудобно. Всё-таки важный человек моей руки просит. Видный ведь мужик.

Я на сене приподымаюсь. Сажусь, волосы поправляю. Губы кусаю.Он меня за руки берет, ладошки мои гладит. Ждёт ответа.

— Можно я подумаю? Ответ в следующий раз дам. Мы с Егоркой сегодня больше тонны мёда перетаскали. Я, честно говоря, упарилась.

— С этим надо завязывать. — Натягивает майку Афанасий, злится, ему не нравится моя работа. — Ни к чему молодой женщине фляги с мёдом таскать. Не женское это дело.

— Их перекатывает Егорка, я только помогаю.

— Всё равно, не женское это дело — пасека, — повторяется.

— Но мне нравится, Афанасий. Дед мой пасечником был, и его дед, и мой отец тоже. Кто же виноват, что сына ему бог не дал? Не хочу я это бросать. Я люблю пчёл.

— Да у тебя руки искусны и на щеке вон снова шишка от твоих пчёл.

— Пчелиный яд полезный.

— Очень. Бабы шить должны, в доме убираться, готовить. За малыми смотреть. Но уж точно не рамки с мёдом поднимать и дымом пшикать. Хочешь поваром пойдёшь в наш ресторан? Сергеевна возьмёт хоть сейчас и без опыта, стоит мне сказать ей.

— Нет, — улыбаюсь, — мне нравится пасека.

— Ну как хочешь, — сильнее злится, спрыгивает со стога, рубашку надевает и пуговицу за пуговицей застёгивает. — С ответом на мой вопрос поторопись. Сама знаешь, многие хотели бы на твоём месте оказаться.

Медленно вытягиваю сухой листик и смотрю ему вслед. Он не оглядывается. Мужик с характером. Откуда же мне знать, что будет дальше и что с мужчинами спорить себе дороже.

На следующий день вечером, после работы, я прибегаю домой вся растрёпанная и одуревшая, со слипшимися от мёда волосами и запахом дыма на коже. Влетев в коридор и разувшись на ходу, застаю в доме крайне плачевную картину. Кругом разбросаны игрушки и одежда. Хочется закричать, но я, хоть и психую, сдерживаюсь. Я ничего не успеваю, но это ведь мои девочки: горячо любимые и неповторимые, от розовых пяточек до светлых макушек. Разве я могу на них орать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мама, это ты!? — слышен возглас Аси и какой-то грохот.

Перебираюсь через кучу летней обуви, понимая, что малышки, пока меня не было, умудрились залезть в шкаф.

— Если сюда приземлились инопланетяне, я согласна сдать все секреты планеты Земля, только не надо нас с дочерями мучить и пытать!

— Мама, мама! Это не инопланетяне, — хохочет Аська. — Это я нашла босоножки, которые носила в три года. Они такие хорошенькие, розовые и с бантиком, мне уже маленькие, но смотри, какие классные!

— Супер, — вздыхаю.

Едва удержавшись на ногах, переползаю гору обуви, зацепив свадебные туфли. Старшая дочка бросает лёгкую обувь и хватается за веник, активно им размахивая, стараясь навести порядок. А младшая, сидя за столом на кухне, перебирает гречку. Не то, чтобы я заставляла её это делать, просто ей нравится. Когда отделит все чёрные зерна, она засыплет их обратно в банку с крупой и начнёт всё сначала.

— Лучше бы это были инопланетяне. — Перевожу дух, перемещаясь на кухню.

И тихонечко всхлипываю, глянув на гору посуды. Она выглядит мытой, но вся в пене. Видимо, её прополоскали не до конца и сгрузили на боковую часть раковины.

— Мама, я помыла посуду.

— Класс, Асечка. Ты мамина помощница. — Свожу брови на переносице и говорю тише, самой себе: — Всё-таки инопланетяне, — разглядываю неопознанного вида гору на краю мойки.

Похоже, в качестве тряпки для мытья посуды, старшая использовала что-то из одежды. В доме кавардак. На полу рассыпаны игрушки, на стульях и диванах — одежда. С утра я всё это собирала, но малышки снова разбросали. Психологи говорят, что на подобное не надо обижаться — так дети развиваются. И я стараюсь. Но под подоконником обнаруживается перевёрнутый горшок с цветком, и я, гаркнув, топаю на сделавшего это кота Гришку. Ну на него-то можно, к тому же он взрослый.

— Мама, я всё перебрала! — отзывается младшая со своей гречкой.

— Стой! — не успеваю я её прервать, и Ника высыпает перебранную гречку обратно в миску с чёрными зернами.

Ошарашенно хватаюсь за голову. На детей не ругаюсь, сама виновата — заработалась. Пасека у меня небольшая. Всего тридцать ульев. Тружусь как умею. В детстве отец учил, да пока выросла, всё забыла. Пришлось заново овладевать мастерством по книгам. Пчеловодное хозяйство у меня не самое образцовое, ульи разные. Но я справляюсь, да и жалко всё это продавать, вроде как фамильная ценность. Вместе с Егоркой, внуком Анны Михайловны, веду всю пасечную работу: снимаю рои, качаю и продаю мёд.

Наша почти восьмидесятилетняя няня поднимается с дивана. Она здесь больше для того, чтобы дети не убились, а так-то она им всё разрешает. Перекрестившись, Михайловна радуется, что можно пойти домой.

— Ну, мамочка, — это она мне, — я пошла. Скоро шоу по телевизору начнётся. Мне срочно надо узнать, с кем певцы якшаются и что у них там на сцене с ориентацией, — смеётся Михайловна и, опершись на палочку, движется к выходу.

Останавливаю старушку. И, улыбнувшись, подаю соседке баночку свежего мёда, собранного специально для неё. Мёд с моей пасеки вкусный и ароматный. Он цветочный, с нотками кипрея и липы.

— Хорошая ты девушка, Ксюша, жалко несчастная. — Принимает подарок.

— Тут я не согласна! Никакая я не несчастная. Вот какие две малышки у меня. Золото, а не девочки.

С содрогающимся сердцем наблюдаю за тем, как младшая, помогая старшей, для ополаскивания посуды тащит из ванной таз для мытья полов. Михайловна оборачивается, осматривая бардак и моих чумазых дочек, которые, кажется, снова в течение дня лазили на чердак и кидались в друг друга чернозёмом. И я даже не знаю: то ли хватать детей и нести их к мойке, то ли бежать на кухню что-то готовить, то ли браться за швабру, сгребая всё в кучу.

— Отец им нужен, Ксюшенька. А тебе — муж. Не должна женщина столько пахать. Это неправильно.

Так-то оно так, но кредиты надо платить, как и за газ, свет и воду. А девочки растут очень быстро, у старшей размер ноги каждые полгода меняется. Нужна новая обувь и одежда. И чем больше я накачаю мёда, тем больше заработаю денег. Надеяться мне, кроме себя, не на кого.

— Мой папа на небе, — зло отвечает восьмилетняя Ася, которая даже слышать не хочет, чтобы мама снова вышла замуж.

— И мы когда-нибудь обязательно с ним встретимся, — гордо добавляет Ника.

Не хочу беседовать с детьми о загробной жизни. Мне не нравятся эти разговоры, поэтому я начинаю носиться по дому и собирать одежду. Сегодня днём мне позвонил Афанасий и сообщил, что планирует познакомиться с детьми. Мужик он видный, кавалер на зависть. Все завидуют. Но я, честно скажу, про это забыла. Весь день угрохала, разбираясь с подмором пчёл, связанным с обработкой полей ядохимикатами. И за всей суетой не заметила, как пролетело время.

Не успела прийти заранее.

— Ась, давай-ка, собери всё, что есть на полу, и возьми, ради бога, другой таз. Ника тебе поможет прополоскать посуду. И уберите Григория, пока он снова не наделал луж по всему дому.

— Гриша не такой! Он переучивается и когда-нибудь станет домашним котом.

— Котёнка надо было брать, а не бугая перезрелого.

— Ну, мама! — стонут девочки хором.

— Ася, собирай, пожалуйста, вещи. Я тебя умоляю, и обувь сгреби в кучу.

Но Ася, как обычно, не слушается. И, пока я нарезаю колбасу, умудряется развести ещё больший бардак. Вот всегда она так. Нужно говорить одно и то же по десять раз. И чтобы она что-то сделала, необходимо делать это вместе с ней, подгоняя палкой. И в то время, когда мы выясняем, почему она не выполнила ни одной моей просьбы, к нам в дом является гость.

— Здравствуйте, — замирает на пороге Афанасий, постукивая костяшками пальцев по косяку двери. Осматривается, сканируя помещение. — Как говорится, гостей не ждали, дома бардак, а сами неделю не брились.

Я моментом покрываюсь красной краской. В одной руке Афанасий держит букет, а в другой — пакеты с логотипами столичного детского магазина.

— Проходи, Афанасий, — улыбаюсь во весь рот. — Сейчас всё будет хорошо.

— Я надеюсь. — Наклоняется и проверяет стул на наличие пыли.

Вот позор. Срам и стыдоба колхозная, как говорил мой давно умерший отец.