Муж напрокат

Глава 2

— Это тебе. — Вручает Афанасий букет, и я, улыбнувшись, принимаю его.

Он глубоко вздыхает, словно волнуется, и смотрит на меня, как на огромный кусок торта, осталось только облизнуться. Мне неловко. А замглавы администрации тянется к моим губам. Аккуратно уворачиваюсь и подставляю ему щёку.

— Ни к чему при детях, — шепчу тихонечко, — все эти открытые проявления чувств.

— Понятно, — недовольно кивает Афанасий, но не настаивает, слегка замедляется, касаясь горячим поцелуем местечка возле уха.

На нём сегодня белоснежная рубашка и тщательно отутюженные брюки. Он пахнет свежестью и дорогим импортным парфюмом. Не удивлюсь, если он специально мотался за ним в столицу. Мне подобными вещами заниматься некогда. У меня вообще всегда времени в обрез. Тут бы успеть на пасеку, в огороде что-то сделать, хоть как-то приготовить еду и лечь спать вовремя.

И если встать со мной рядом и принюхаться, то я наверняка пахну воском. На пасеке всегда свой неповторимый, ни с чем не сравнимый аромат. Ни на что не похожий букет нектара, вобравший в себя запахи тысячи цветов. Обожаю его. Но перед встречей с женихом лучше бы, конечно, принять душ.

— Ну как ваши дела, девчонки? — бросается в бой Афанасий. — Я пришёл, чтобы сообщить вам, что планирую жени…

— Стой. — Кладу руку на его сильное, рельефное предплечье, смотрю в глаза. Не хватало ещё, чтобы Афанасий объявил моей дочери, что планирует стать её папой.

Вспоминаю, что из еды, кроме колбасы, у меня в холодильнике только суп. Для детей я готовлю тефтели, большую такую кастрюлю, с подливой. Этим обычно я занимаюсь ночью в воскресенье. Убираю я тоже по ночам, когда Ася и Ника уже спят. Они мне помогают, конечно, но иногда после их уборки нужно собирать вещи по новой. Очень они у меня шустрые и активные.

Так вот, девчонки едят много овощей и ягод. Моют и грызут, прямо с грядки. Но вряд ли Афанасия удивишь огурцами. Надо было забежать к Верочке в магазин и взять у неё чего-то праздничного. Хотя нет, если продавщица заметит среди моих покупок какие-то излишества, сразу же поймёт, что ко мне в гости пришёл Афанасий — свататься. И тогда вся наша деревня будет в курсе событий. А Верочка и так меня ненавидит, при таком раскладе в следующий раз минералку в бутылке с уксусом местами поменяет, чтобы только замглавы администрации ей в мужья достался. А её магазин близко к дому, и туда девчонки без проблем бегают, не страшно отпускать.

Да и вообще. Хватит того, что на прошлой неделе, заметив меня в компании Афанасия, почтальонша мою калину Бульденеж кипятком облила. И куст сразу же загнулся. Я долго понять не могла, что это с моими красивыми белыми цветами случилось? Там соцветия были по двадцать сантиметров. Огромные такие белые шапки. Его ещё моя бабушка сажала, я им дико гордилась. А тут раз, и ветви согнулись пополам, будто подкошенные. А потом Михайловна рассказала, что видела, как давеча в пять утра Татьяна Сергеевна, служащий единственного в городке почтового отделения, уважаемый всеми человек, разносящий письма и газеты, пробиралась к моему забору с чайником в руке. Из него ещё пар шёл. И ведь умная женщина, с высшим образованием, когда-то давно в школе нашей учителем работала, полила дорогое моему сердцу растение. Я до сих пор в шоке. Ну любишь ты мужчину горячей, безответной любовью, куст-то тут причём?

Поэтому в магазин за конфетами к чаю лучше не ходить, там Верочка, и тоже влюблённая. Мало ли что ей в голову придёт, чтобы Афанасия отбить и себе захватить? Хотя я, честно говоря, его не держу, он как-то сам приклеился.

Афанасий стоит посреди зала моего дома и осматривается. Стесняясь того, что не успела собрать на стол, прижимаю к груди шикарный букет, а свободной рукой стягиваю со стульев детскую одежду, прячу её за спину и мучительно напрягаю мозг, представляя перед собой хлебницу. Есть ли там хлеб — вот в чём вопрос.

Колбаса без хлеба и суп без него же — это совсем печальное зрелище. Подняв с пола три игрушки-пищалки и чей-то розовый носок, я быстренько перемещаюсь на кухню. А в это время Афанасий присаживается перед Никой на корточки и вручает ей пёструю коробку с лего.

Боюсь оставлять их один на один. Вдруг Афанасий заявит Никуше, что он её новый папа. Моя дочка устроит истерику.

Заглядываю в зал: мужчина уже давно забыл про мою дочь и разглядывает полки с книгами. Это плохо, там у меня тоже может быть пыль.

Вздохнув, возвращаюсь в кухню. Потом снова пытаюсь собрать на стол. Зову старшую.

— Он мне не нравится, — заявлят Ася, шурша пакетами.

Другого я и не ждала.

— А кто тебе нравится?

— Папа.

— Понятно. Купи, пожалуйста, хлеба.

— А если я куплю хлеба, он уйдет?

— Ася, — вздыхаю, хватаясь за половник. — Просто сходи за хлебом.

— Надеюсь, когда я вернусь, его не будет.

Сдерживаюсь, хотя очень хочется рыкнуть. Если я начну ругаться при Афанасии, это будет совсем не красиво. Приходится ещё четыре раза повторить, прежде чем Ася уходит в магазин, потому что до этого дочка решает полежать на полу, полепить из найденного там же куска пластилина уточку Фанфан, а потом станцевать для меня брэйк-данс на всё том же полу. И я терплю, хотя внутри всё клокочет от негодования. Но, когда Ася наконец-то уходит, я, широко улыбаясь, захожу в зал. Афанасий сидит за пустым столом и бьёт по нему пальцами. Ника высыпала лего и пытается его сложить. Они никак не взаимодействуют.

— Не заскучал?

— Нет, Ася показывает мне своё лего.

— Я Ника, — недовольно бурчит дочь.

А я ставлю перед Афанасием тарелку супа.

— Первое вечером? — кривится он, но тут же, спохватившись, лепит на лицо улыбку.

— Извини, я не успела подготовиться, ты так неожиданно позвонил.

Афанасий, вздохнув, берётся за ложку.

— А хлеба можно?

— Ася пошла за хлебом, — бормочет младшая, стараясь соединить неподходящие друг к другу детали лего.

— Значит, я подожду. — Откладывает он ложку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Обычно она долго ходит. Пока цветы соберёт, пока жуков пересчитает на березе, ещё у неё коллекция камней.

— Я попросила её побыстрее, — говорю как можно ласковее.

Стараюсь как-то сгладить ситуацию.

— Ага, — продолжает Ника впихивать в очередную деталь конструктора невпихуемое.

— Ладно, тогда я, пожалуй, поем. — Пододвигает к себе тарелку Афанасий, запускает в жижу ложку, пробует, а потом сообщает: — Холодный суп.

Как же неловко. Опять опростоволосилась. Я так хочу, чтобы девочки ему понравились. Потому что я не смогу жить с мужчиной, если он не поладит с моими детьми. Не то, чтобы я мечтала выйти замуж за Афанаия, но он хороший, перспективный, и Михайловна права: девочкам нужен отец.

— Ой, прости меня, пожалуйста, я совсем забегалась, — понимаю, что забыла разогреть суп.

— Я тебе помогу. — Афанасий пытается встать и отнести суп на кухню, но неожиданно в процесс вклинивается Ника.

Она старается ему помочь и, схватившись за край, тянет тарелку на себя. Он же не отпускает. Но Ника у меня упрямая. Я привыкла и зачастую не обращаю внимания, но неподготовленного человека подобное поведение шокирует. Тем более мужчину, который, конечно же, считает, что мелкая козявка должна его тут же послушаться и встать по стойке смирно. Но не всё так просто.

— Давай дядя Афанасий отнесёт тарелочку на кухню сам, — он старается как может, цедит сквозь зубы, надавливая.

Ника не обращает внимания и тянет. Но мужики же не любят, когда с ними спорят, тем более те, у которых нет детей, и особенно работающие на должности.

В общем, перетягивание каната оканчивается тем, что Ника опрокидывает тарелку на Афанасия.

Я в ужасе замираю, увидев на его белой рубашке капусту, а на брюках огромное мокрое пятно.

— Ты что натворила?! Это же новые брюки и рубашка! — Вскакивает Афанасий.

Тарелка со звоном летит на пол. Замглавы хватает Нику за руки. Та испуганно жмётся. А я ругаю девочек сама, воспитываю как могу, но, когда кто-то повышает на них голос, не могу этого выдержать, моментом превращаюсь в фурию.

— Афанасий, не кричи на ребёнка и отпусти её руку. Ника, иди, пожалуйста, в свою комнату.

— Он всё равно мне не нравится! — кричит младшая и убегает.

А Афанасий встаёт и, стряхивая на пол капусту, злится, пытается привести брюки в порядок. Я иду к шкафу, открываю, достаю кое-что из одежды мужа.

— Это папино! Не смей ему давать! — с порога орёт старшая. — Это папина одежда!

— Ты вообще их воспитываешь? — не выдерживает Афанасий. — Где у тебя ванная?

Я негодую, я злюсь. Мне всё это активно не нравится. Вся эта ситуация нелепая. Едва сдерживаюсь. В узкой ванной комнате пытаюсь оттереть следы супа с его рубашки. А Афанасий, как только дверь в ванную комнату закрывается, обхватывает меня двумя руками и накидывается с поцелуями.

— Давай просто пойдём ко мне на ночь, там успокоимся и забудем всё, что вышло. У меня ужин есть, и баню натопим.

— Я не люблю баню, — повторяю в тысячный раз.

— Я не могу без тебя, Ксюша. Ты такая красивая. Я с ума по тебе схожу.

Целует шею, подбородок, лицо.

— А дети как же?

— Михайловне оставь. Она присмотрит. А я по тебе скучаю. Нам вдвоём надо побыть, и всё наладится.

Я смотрю перед собой. Только и чувствую, как мужские губы по коже ползают. И злость меня берет за девочек, и всё это раздражает.

— Не получается у нас, Афанасий. — Аккуратно отталкиваю я его, присаживаясь на край ванны. — Не выходит.

— Что же, и замуж за меня не пойдешь?! — злится он.

Медленно кручу головой, опустив руки с полотенцем. Афанасий, психанув, уходит.

Сегодня яркий тёплый солнечный день. С утра я работаю не покладая рук, с хорошим настроением собираю пыльцу в ведро, добавляю рамок в гнёзда. По пасеке сейчас ходить одно удовольствие. У забора расцвели высокие деревья черемухи: душистые, огромные, чуть ли не до самого неба, и белоснежные, как фата невесты.

Неподалеку пышно цветут вишня, айва и черешня, радуя яркой пеной цветов. Необыкновенная красотища. Мой сад, очень сильно разросшийся на склоне за домом, как будто одет в свадебный наряд из розово-белых цветов. Над ним гудит рой пчёл. Обожаю.

Пчёлки работают, переносят пыльцу, а вот с одним из ульев беда.

Здесь пыльца, перенесённая насекомыми, сыплется на пол. Это всё потому, что пчёлы на подлёте к улью забили контейнер. Вот так вот они поработали. Ко мне подходит Егор, вздыхая, предлагает пирожок, испечённый Михайловной. Есть не хочу, работать надо.

— А ты спрашиваешь, зачем я ставлю у входа пыльцесборники. Вот представь, Егор, что вся эта пыльца оказалась бы на рамках, а куда складывать нектар? Пчела-то не понимает, хватит или не хватит пыльцы. Она просто занимается своей работой. Заготовкой будущей перги на зиму.

— Я не это спрашивал, Ксения. Я интересовался, как у вас с Афанасием Петровичем дела обстоят. Сбежал он со сватовства, и дальше что?

— Помирились мы с твоим Афанасием. — Скидываю пыльцу на один большой поднос, любуясь этим кладезем витаминов. — Хотя двадцатилетнему мальчишке необязательно знать мои дела с Петровичем.

— Я взрослый мужчина. У меня так-то своя невеста есть, и ты всего на семь лет старше. Вот любит он тебя, Ксения. Всё тебе прощает. А ты нос воротишь. Вышла бы за него и сад в порядок бы привела, за дом расплатилась.

— В тебе сейчас говорит Михайловна. — Задумчиво открываю крышку улья — семья в нём на двенадцать рамок, она изначально была сильная и трудолюбивая — беру стамеску и начинаю шкрябать рамки, пчелы тут же облепляют руки.

— И как же вы помирились?

— Он товарищ вспыльчивый и темпераментный, но так-то отходчивый. Вечером, после ссоры, когда я уложила девочек спать, снова явился — с букетом побольше — и рассказал мне о том, какая я всё-таки красивая. Потом поцеловал пару раз и обещал нас всех свозить в кино на семейный сеанс.

— Ну вот, хороший же мужик. — Берёт у меня рамку Егор, а я достаю следующую.

Солнышко светит, тепло, приятный ветерок обдувает, на цветах пчёлы жужжат, мёд собирают.

— Кто же спорит-то, просто замечательный мужчина. — Поднимаю вторую рамку на свет, она на солнце переливается золотом.

— И что дальше-то было?

— Он потянул меня в сарай и там достал кольцо. У него вообще необычная тяга к сену, которая, к слову, меня очень пугает.

— И ты сказала… — Приподнимается Егор на цыпочки.

— Я сказала нет, Егор, младший помощник пчеловода.

— Почему сразу младший? Я у тебя один, значит, я просто помощник пчеловода. Так, стоп, — мотает головой. — Погоди. Не путай ты меня. Не может быть. Замглавы нашей администрации, самый видный мужик этого и соседних районов стал перед тобой на колено, а ты ему — нет?

— Ну не люблю я его, Егор, — вздыхаю, разделяя обратной стороной стамески корпуса и раздвигаю рамки, чтобы достать следующую. — Я мужа люблю своего, Ивана. Если бы он ещё с детьми моими поладил как-то. А то ведь вижу я, что не по сердцу ему мои девочки. Да, они сложные, я не спорю. Но это всё потому, что внимания им не хватает.

— Когда это было?

— Да в начале недели, вроде. Или раньше, в конце предыдущей. Он всё время ходит, я запуталась. Короче, когда отказ услышал, взбесился, выбежал из сарая, потом снова забежал в него. В губы поцеловал и сказал, что пока потерпит и понимает, что мне надо подумать. На следующий день детям принёс мороженое.

— Какой же хороший мужик. Представляю, как он расстроился. Это же просто удар по самолюбию.

— Ну так и выходи за него, Егорушка, раз такой хороший. В общем-то, он мне нравится, но не нравится детям. — Поднимаю другую рамку и подношу поближе. — А вот, кстати, матка, Егорушка, которую мы с тобой в прошлый раз пометили. Ну вроде всё хорошо у неё, брюшко здоровое, длинненькое.

— Ладно, — обижается Егор, — больше не буду к тебе лезть с Афанасием, решай сама.

— Да неужели? — смеюсь я, и мы продолжаем работать.

К вечеру я очень сильно устаю. И, съездив в банк, возвращаюсь довольно поздно. Мы слегка просрочили кредит по дому за этот месяц, и банку это активно не нравится. Дом мы покупали, ещё когда Иван был жив, кто же знал, что теперь всё это ляжет на мои плечи. Но ничего, главное, завтра удачно продать партию мёда и тогда я смогу расплатиться. Голова кругом. Сейчас мёд самый ранний, и он же самый полезный. Его хорошо берут.

Дети встречают меня с шумом и визгом. Снова чумазые и босые девчонки играют в футбол. Улыбаюсь и, несмотря на усталость, присоединяюсь к ним.

В этот момент к дому подъезжает какая-то незнакомая машина.

Из неё выходят двое мужчин и женщина. Дама фыркает, едва не поскользнувшись на огрызке. Сколько раз говорила девочкам не бросать где попало остатки фруктов. А может, это Гришкина работа, он вечно всё вытаскивает из мусорки.

Незваные гости здороваются и представляются инспекцией по делам несовершеннолетних, а Аська размазывает грязь по лицу и прячется. Дети не отвечают, словно чувствуют неладное. Мне тоже не нравится эта женщина. На ней типичный костюм административного работника. Я же не успела переодеться, и она с отвращением смотрит на мои грязные джинсы. Хорошо хоть комбинезон сняла.

— Не рановато ли босиком разгуливать?

— Я же вам говорила, земля ещё холодная. Девочки, обуйтесь.

Старшая привычно никак не реагирует, а младшая садится на бетонные ступеньки и начинает натягивать кеды с оборванными шнурками. Я купила ей новые, но она отчего-то всё время таскает именно эти. Говорит, любимые, их ещё папа на рынке брал на вырост, они ей уже маленькие, к тому же шнурки завязывать Ника так и не научилась, и они висят у неё грязными веревками.

— Девочкам на камне холодном сидеть нельзя. — Никуша ничего не отвечает, только смотрит на тётеньку волком.

Дома я ещё не была и примерно представляю, что там творится. Зачем они явились? У меня аж сердце в груди от подозрений стынет. Иду перед ними, всё хватаю со стульев. Гости просятся в детскую комнату.

— И здесь живут дети? — кривится женщина. — Да, мы видим, — осматривается, — что не зря поступил сигнал, мы всё видим. Наше дело следить за тем, чтобы дети нашей огромной страны не страдали. Девочки ваши почему такие чумазые?

— Так ведь на огороде были, играли в футбол. Вы же сами всё видели.

— Да. — Достаёт женщина блокнот.— Мы всё-всё видим. Отца нет, я так понимаю? Вы не знаете, кто он?

— Их папа погиб. Мы были в официальном браке, — шиплю сквозь зубы.

— А ты, — обращается мужчина к моей старшей, — вот сюда глянь, — тычет пальцем в календарь на стене. — Вот что здесь написано?

Ася молчит. Мне всё это не нравится.

— Почему ваши дети молчат? Зашуганные какие-то. Вы что, их бьёте? Орёте? Применяете силу?

— Да как вы смеете! — мигом вспыхиваю я. — Мои дети просто стесняются незнакомых людей!

— А вы, Акимова, голос не повышайте, нас предупредили, что вы особа крайне несдержанная. Очевидно, что ребёнок не умеет ни читать, ни писать, хотя по возрасту положено.

— У нас папа умер, — чуть ли не до слёз возмущаюсь я, — Ася это очень тяжело перенесла. Нам было трудно! Но я стараюсь как могу. Это…

— Мы всё понимаем, Ксения Владимировна. — Разворачивается и идёт к выходу женщина, за ней спешат и мужчины. — Но вы же не враг своим детям и осознаете, — спускаясь по ступеням, уже на улице, — что дети — это огромная ответственность. С ними надо заниматься. Их надо воспитывать. Для вас и для девочек будет гораздо лучше, если мы их определим в госучереждение. Там есть дни посещений, а вы сможете спокойно работать.

— Ды вы что?! — вскрикиваю я от ужаса, схватившись за сердце.

Девочки жмутся ко мне с двух сторон. Старшая тут же начинает плакать.

— Не повышайте голос, Ксения Владимировна. Кто за детьми присматривает, когда вы на работе?

— Я. — Ползёт на шум, опираясь на палочку, наша дорогая семидесятипятилетняя соседка. — Меня Анна Михайловна зовут. Приятно познакомиться. Для меня эти малышки как родные.

Тетка из инспекции смотрит с презрением.

— Ну вот как вы считаете, Ксения Владимировна, это нормально, что за детьми присматривает инвалид на пенсии? Мучается человек на заслуженном отдыхе из-за вашего образа жизни.

Я опускаю голову. Мне дурно. Боюсь уже что-то говорить, очевидно, что каждым словом только хуже себе делаю.

— Значит так, если в ближайшее время ничего не изменится, мы определяем детей в интернат! — завершает тетка и вместе с мужиками уезжает на машине, оставляя после себя столб пыли.