Мы в разводе. Не возвращайся

Глава 22

Он

Сознание возвращается медленно, тяжело, как будто я всплываю со дна темной, вязкой топи.

Первое, что я чувствую — это тупая, ноющая боль во всем теле. Голова раскалывается.

Во рту сухо и горько. Я медленно открываю глаза.

Белый потолок. Резкий запах дезинфекции. В руке — катетер, от него идет тонкий шланг капельницы.

Прихожу в себя в больнице.

Первый, кого я увидел, это врач. Молодой парень в белом халате, с усталым, но внимательным лицом.

Он что-то проверяет в моей карте.

— Ну, здравствуйте, — говорит он ровным, профессиональным тоном. — Вы нас изрядно напугали.

Он объяснил мне, что происходит. Говорит четко, без эмоций, как будто зачитывает инструкцию.

«Передозировка»

«Несовместимые препараты».

«Сердечные гликозиды в сочетании со стимуляторами»

«Острая интоксикация»

«Вам повезло, что вас вовремя доставили».

Каждое слово падает, как камень.

Но странно — я не чувствую ни страха, ни паники.

Внутри как будто образовалась выжженная пустыня. Полная, абсолютная пустота.

Даже пепла нет, только холод и лед.

Осталось только кристально ясное понимание, с кем я связался.

Я уже давно понял, что Эмилия не принцесса, но чтобы до такой степени…

Чтобы травить? Чтобы систематически подмешивать мне что-то, чтобы я был слабее, податливее, зависимее?

Это не ошибка.

Это — расчет. Это — преступление.

И она — не принцесса, а монстр.

Следующий посетитель — следователь в гражданской одежде. Его лицо непроницаемо.

Он задает вопросы. Четкие, прямые.

Что я принимал? Кто давал? Знаю ли я о последствиях?

Отвечаю, как есть:

— Не принимал ничего. Сознательно.

И тут он произносит ключевую фразу.

— Пока вы были без сознания, ваша семья дала показания. — говорит он, и в его голосе нет ни капли осуждения, только констатация факта.

Моя семья. Эти слова отзываются в пустыне внутри жгучей болью.

Он раскрывает папку.

— В том числе дочь, рассказала, что психолог систематически нарушала профессиональную этику.

Полицейский продолжает. Его слова сыпятся на меня, как удары бича.

— Характеристика Эмилии была разослана всюду. Руководству школы, в департамент образования, в профессиональную ассоциацию. На свет вылезли ее шашни и с другими родителями учеников…

— Что?!

Полицейский едва заметно ухмыляется и закрывает блокнот, позволив себе высказаться.

— Признаться, я не люблю мозгоправов. Один из таких умников моего крестного до веревки довел. Я к ним всегда настороже. И вот, нате… Такое дело. С виду, ничего особенного. Но у меня на таких тварей… — поднимает палец. — Профессиональный нюх! И я, едва получив начальные сведения, уже точно знал, что здесь скрывается большая и вонючая куча грязного белья. Я не ошибся! Оказывается, вы были не единственным ее «проектом». Но стали самым успешным трофеем. И это еще не самое мерзкое.

Он делает паузу, смотрит на меня, проверяя реакцию.

— Она еще и старшеклассника в койку укладывала… — он произносит это тихо, с отвращением. — Три года тому назад. А отец этого старшеклассника был ее любовником, пока не развелся с женой и не оказался на улице с пустыми руками. Потом загремел за решетку, а Эмилия упорхнула на новое место… Гадить. Об этом не говорили открыто, но я добился откровенного разговора.

Меня от этих слов физически тошнит.

Я резко откидываюсь на подушку, закрываю глаза.

Позор. Это уже даже не про меня.

Но я был с ней!

Был…

Я будто на дне клоаки, по уши в дерьме. Я в него окунулся сам, добровольно, отвернувшись от всего светлого и настоящего.

И в этом дерьме, на самом дне колодца, я знаю, что в моей жизни есть и всегда был только один источник света.

Арина.

Ее лицо в день похорон.

Усталое, печальное, но полное достоинства.

Ее тихий голос, сдержанные жесты, полные достоинства.

Мягкие, теплые руки, нежные губы.

Ее сила, с которой она держалась, пока я разваливался и морально разлагался.

— Что требуется от меня?

— Дать показания. Как потерпевший. И не отказываться от них, если дело пойдет в суд.

— Хорошо, — отвечаю без колебаний.

Я должен поставить точку, пока эта женщина, как чума, не распространилась дальше…

Следователь взял показания и умчался.

Ретивый, исполнительный.

Это расследование отзывается в нем его личной болью, поэтому он заинтересован в том, чтобы закрыть Эмилию.

По этой же самой причине он звонит поздно вечером и с досадой сообщает: квартира, в которой я жил с Эмилией, пустует.

Как только поднялась шумиха, как только пошли обсуждения…

До нее дошли слухи.

Вероятно, и о том, что я нахожусь в больнице.

— Она очень спешила. Но все-таки сбежала…

После разговора с полицейским у меня совсем не остается сил.

Но рука сама тянется к телефону на тумбочке.

Пальцы дрожат.

Номер Арины я знаю наизусть.

Я звоню ей без надежды, что она ответит.

После всего, что я натворил.

После моего предательства.

После всех слов и поступков…

Но отвечает почти сразу же…

Едва слышный звук ее дыхания

И потом — ее голос.

Тихий, но теплый и с нотками волнения.

— Алло?

У меня перехватывает дыхание.

Я не могу вымолвить ни слова.

Просто слышу ее дыхание.

Этот простой, человеческий звук кажется единственным якорем спасения в этом аду, который я себе устроил.

— Никита? — в голосе Арины проскальзывает легкая тревога. — Ты там?