Мы в разводе. Не возвращайся

Глава 23

Он

Я слышу взволнованное дыхание Арины и свой собственный, сдавленный, неровный стук сердца в ушах.

Она ждет, не бросает трубку.

Это больше, чем я заслуживаю.

— Спасибо за все. Тебе и детям, — выдыхаю я. Мой голос полон смирения и принятия того, что я был неправ. — Вы могли бы бросить меня, как я бросил вас. Оставить гнить в этой палате с последствиями моего же выбора. Не приезжать. Не давать показаний. Не… спасать.

На том конце провода — легкое, почти недоуменное фырканье.

— Что за бред ты несешь? Ты не бросил нас умирать. Ты ушел. Оставил, да. Но разве можно казнить за нелюбовь? Это неприятно, но не смертельно, мы справились.

Ее слова такие простые, но с глубоким смыслом. В них — вся ее сила, которую я раньше принимал за слабость.

Вся ее стойкость, которую я считал обыденностью.

— Я был неправ, когда говорил, что никогда не любил. Я любил, но под ее нашептываниями начал считать наши спокойные, ровные отношения чем-то ненастоящим. Просто привычка, говорила она. Есть мнение, что если человеку десять тысяч раз говорить, что он — осел, однажды он им станет. Так вышло и со мной. Я вдруг начал думать, что если у нас в браке не кипят бразильские страсти, то значит, любви нет, а если все началось стремительно и сразу с вынужденного брак, то никогда любви и не было. Эмилия умеет нашептывать, и я слушал ее, как идиот!

Арина вздыхает. Глубоко, как будто вспоминая что-то тяжелое.

— Постой, дай сказать… Я же тоже с ней беседовала, когда у дочери были проблемы. Она и мне нашептывала. О том, что я, возможно, не самая лучшая и понимающая в мире мама для своей дочери, о том, что в каждом некрасивом поступке детей, в каждом их поражении кроется тень наших неудач и ошибок. Если бы я продолжила ходить к ней, то не знаю… Не знаю, Ник, до чего бы я ее наслушалась.

— Ты говорила с полицейским?

— Да. У меня волосы от ужаса на голове шевелятся, когда мне рассказали, что творит эта мадам.

Я сжимаю трубку так, что пальцы белеют.

— Она сбежала, — сиплю я, и горечь заполняет рот. — Полиция объявила ее в розыск. Собрала вещички и испарилась. Я и здесь облажался. Не смог даже задержать ее, чтобы она ответила за все. Снова оказался слабым. Снова проиграл.

Наступает пауза. Я слышу, как Арина обдумывает что-то.

Жду очередного упрека. Он будет заслужен.

Но вместо этого она говорит:

— Ты и не подозревал, какая она больная на всю голову! Она же не только тебя обвела вокруг пальца… Будем надеяться, что ее задержат. Уже поздно, Никита. Я очень устала, и тебе самому тоже не помешает отдохнуть.

— Да, конечно. Арина… — я замолкаю. — Я могу мозоль натереть на языке, умоляя меня простить. Просто знай, что мне очень жаль. Я никогда так ни о чем не сожалел. Это сожаление о том, что уже поздно что-то изменить, самое горькое, что я пробовал в этой жизни. И самое невыносимое.

Мы молчим.

Я слышу, она всхлипывает, тихо плача.

И у меня тоже — слезы.

Но они молчаливые внешне, а внутри — надрывные, отчаянные и злые.

— Мне жаль нас. Так жаль, Ник, — тихо вздыхает она. — Все, давай закончим этот разговор. Я не хочу окончательно расклеиться, иначе утром я встану с огромными мешками под глазами, а завтра утром у меня — прием. У меня к тебе только одна просьба. Позвони детям по отдельности. И, если ты любил их хотя бы немного, найди особенные слова. Для каждого из них.

Немного помолчав, она добавляет:

— Им тебя не хватает. Но они ни за что не признаются. Будут кричать, злиться и материть тебя.

— Заслуженно… — говорю я. — Ладно, Ариш, иди спать. Сладких снов.

— Сладких снов, Ник.

Вряд ли они будут сладкими.

Вряд ли я вообще усну и говорю напоследок со всей искренностью, на которую способен:

— Я счастлив знать, что ты когда-то была моей.