На меридианах дружбы

Земля, над которой мы летим, была ареной и революционных событий и наиболее кровавых боев во время гражданской войны, видимо, потому, что там было очень много политических ссыльных, заразивших революционными идеями все остальное население, или же потому, что народ и многочисленные народности не в силах уже были переносить двойной гнет — социальный и национальный. Не удивительно, что волна революции за несколько месяцев прокатилась по всей Сибири. Так уже в 1917 году в Иркутске был образован Центросибирь, Центральный исполнительный комитет Советов Сибири. Помимо Советов, во многих областях Сибири появлялись различные буржуазные и «национальные правительства», во Владивостоке в 1918 году высадились японские войска, а затем и войска других интервентов — английских, французских и американских. Хорошо вооруженный чехословацкий корпус занял всю Транссибирскую железную дорогу и поддерживал контрреволюцию всех видов. В Омске в 1918 году было образовано белогвардейское правительство. Царский адмирал Колчак при поддержке интервентов провозгласил себя верховным правителем России. В Сибири началось наиболее кровавое время в ее истории, хотя она и без того вся пропитана кровью, которой ее обильно поливал царский режим. С помощью интервентов белогвардейские армии вскоре заняли почти всю Сибирь. В 1919 году отряды Колчака стояли у Волги. В апреле этого же года передовые части Красной Армии под командованием М. В. Фрунзе перешли в наступление и отогнали Колчака вновь в Сибирь. А в тылу его войск уже действовали сибирские партизаны. Летом 1919 года началось генеральное наступление Красной Армии. В ноябре этого года был освобожден Омск, а в январе следующего под Красноярском были ликвидированы остатки колчаковской разбитой и деморализованной армии. Сам Колчак через месяц был расстрелян в Иркутске. Вскоре и вся Сибирь была очищена от белогвардейских элементов. Убрались восвояси американские и европейские интервенты, а также чехословацкий корпус. Остались лишь японские оккупанты и мелкие группы белогвардейцев.

В этой одной из самых суровых гражданских войн, какие знала история, так или иначе принимали участие и югославы: хорваты, сербы, босняки, словенцы, бывшие австрийские подданные и бывшие военнопленные, которые по Транссибирской железной дороге пробирались к Тихому океану, чтобы морским путем вернуться на родину. Многие вступили в ряды Красной Армии и сражались за великие идеи Октябрьской революции. Были и такие, кто пошел с белогвардейцами, их судьбы, как правило, трагичны и бесславны. Но большинство все же не принимало активного участия в этой гигантской битве в сибирских степях и тайге и стремилось как можно быстрее добраться до Владивостока, попасть на родину, где в то время уже образовалось новое государство — Королевство сербов, хорватов и словенцев…

Встреча с соотечественниками

Рано утром мы пошли осматривать Новосибирск. Красный проспект был почти пуст, магазины еще только открывались, машин было мало, часто ходили только трамваи и автобусы. А солнце уже поднялось высоко и жарило вовсю. Мы шли то по правой, то по левой стороне и разглядывали здания. Четырех-, пяти-, семиэтажные. Большинство из них, видимо, построены после войны, встречаются очень красивые здания. Поистине величественно здание Театра оперы и балета. Портал выполнен в псевдоклассическом стиле, с могучими колоннами, огромным железобетонным куполом, имеющим шестьдесят метров в диаметре. Зрительный зал вмещает две тысячи зрителей, балконы украшены имитацией античных скульптур. Театр этот, один из самых больших в Советском Союзе, начали строить в 1932 году, строили его и во время войны. Открытие состоялось в самый День Победы, 9 мая 1945 года, балетным спектаклем. Помимо этого театра, прославившегося своей труппой не только в Советском Союзе, но и за границей, в Новосибирске есть еще пять театров, два из которых молодежные.

Мы дошли до конца бульвара. Большие здания кончились, пошли двух- и одноэтажные деревянные дома и домишки. Тесные дворы забиты штабелями дров. Таким, наверное, когда-то был Новониколаевск.

Улица привела нас на берег могучей Оби. Бурлящая, пенящаяся вода расстилалась до самого горизонта. Лишь вдали, на другом берегу виднелись верхушки деревьев. Мост длиной в километр связывал оба берега. К пристани то и дело подходили лодки и катера. Ждали своей удачи рыбаки.

Мы стали потихоньку возвращаться. Теперь уже улицы стали оживленные, люди спешили на работу, в магазины.

По пути мы завернули в книжный магазин. Здесь несмотря на ранний час полно покупателей, особенно молодежи. Полки буквально ломятся от книг. На одной из полок я увидел «Неделю» Жупанчича в русском переводе. Рядом стояла «Антология югославской прозы», вышедшая в двух томах тиражом в 30 000 экземпляров в издательстве «Художественная литература». Открываю: Левстик, Юрчич, Тавчар, Трдина, Керсник, Цанкар, Финжгар, Бевк, Козак, Кранец, Космач, Потрч, Инголич. Как приятно так далеко от дома встретиться с соотечественниками, со знакомыми и друзьями и даже с самим собой.

Мы пошли по главной улице Новосибирска, живущей своей обычной бурной жизнью, и вернулись в отель.

На заводе

На следующее утро мы еще немного побродили по городу. Потом поехали осматривать турбогенераторный завод на другом берегу Оби. У входа в дирекцию табличка со следующей надписью:

«Здесь хранится письмо пионеров средней школы № 109 пионерам 1980 года.

Май 1962 года».

Было много других дел, поэтому я забыл спросить, что же пионеры 1962 года поручали пионерам года 1980-го. В парткоме заместитель секретаря, высокий, стройный, энергичный, средних лет мужчина, рассказал нам, что раньше на территории, где сейчас стоят корпуса завода, на котором трудится более семи с половиной тысяч рабочих, из коих половина инженеров и высококвалифицированных специалистов, росла картошка. В 1953 году встали первые корпуса завода. Кадры для него готовили в Свердловске и Ленинграде. Теперь это предприятие одно из крупнейших такого рода в Сибири, выпускает более двухсот наименований различных изделий, прежде всего турбогенераторы больших мощностей для сибирских гидро- и теплоэлектростанций. Его изделия расходятся по всему Советскому Союзу и экспортируются в тридцать шесть стран мира, в том числе и в Югославию…

Узнав все это, мы отправились в цеха завода.

Помещения просторные, высокие и светлые. Кругом идеальная чистота. В первом цехе собирают большие турбогенераторы, один из них настоящий великан…

Степы украшены огромными транспарантами, призывающими рабочих повысить производительность труда, и маленькими листками бумаги. Я сначала думал, что это объявления о собраниях, оказалось, — это вывешены приказы. Почти в каждом цехе висят большие доски с фотографиями лучших рабочих и плакаты. Конечно, вывешены также показатели, которых каждый добился в выполнении плана. Повсюду стоят аппараты с холодной «газировкой» и висят изречения классиков марксизма-ленинизма и руководителей партии и правительства. Очень много изречений Ленина.

Сибирский совхоз

Как и в большинстве районов Сибири, все здесь начиналось с тяжелого труда в тяжелых условиях: пришли люди, поставили палатки, засучили рукава и вонзили лопаты в целину, тысячелетиями ждавшую приложения человеческих рук. Пленум ЦК КПСС принял постановление об освоении целинных и залежных земель, которых в Советском Союзе было очень много. Их было триста пятьдесят, молодых, энергичных, преданных идеям коммунизма комсомольцев. Они пришли сюда, где во все стороны простиралась ровная степь с высокими травами и редкими березовыми перелесками. Дорог не было, механизации почти никакой. И все же их это не испугало. Сообща они строили дома, потом тракторами вспахали целину. Так в первое лето 1954 года, того же года, когда проходил этот Пленум ЦК КПСС, они уже вспахали три тысячи восемьсот гектаров плодородного чернозема. Это было хорошим началом. Постепенно из палаток они перебрались в добротные дома. И продолжали работать дальше. Пахали, строили жилищные блоки, а также все остальное, что необходимо для жизни в степи: механические мастерские, больницы, столовые, школы, детские сады и ясли, дома культуры, ветеринарные лечебницы. Осваивали все новые и новые гектары целины, покупали скот, трактора и другие сельскохозяйственные орудия, построили современную молочную ферму, посадили деревья, полученные из Барнаульского ботанического сада, рассадили плодовый кустарник.

Съехались сюда люди почти всех национальностей. Они были едины: они хотели построить счастливую жизнь для себя и для потомков.

А что сейчас?

Совхоз «Комсомольский» имеет 26 000 гектаров земли, из которой 21 000 гектаров отведена под пахоту, а остальное — под пастбище. Пшеницей засеяно 13 000 гектаров, 250 гектаров картофелем, 300 — сахарной свеклой, 30 гектаров занимают плодовые сады. В совхозе насчитывается 6000 голов скота, из коих 2000 коров.

«Завтра мы пойдем, и вы увидите все сами», — сказал мне смуглый и очень энергичный молодой человек в белой рубашке, Иван Игнатьевич Польников, секретарь партийной организации.

«Да, это будет лучше всего», — поддержал его председатель профкома Александр Григорьевич Петренко, сибиряк, в числе первых вспахавший на тракторе эти земли.

На следующий день мы сели в «Волгу» и отправились осматривать совхоз.

Мы ехали по широкой пыльной дороге среди пшеничных полей. Куда ни кинешь взгляд — всюду желтые поля пшеницы, над ними синее безоблачное небо и немилосердно палящее солнце.

— Какой ожидается урожай?

— Из-за засухи слабый. Хорошо, если с гектара соберем тысячу килограммов зерна.

— А в прошлом году?

— В прошлом году тысячу, а в особо благоприятные годы тысячу семьсот и даже две с половиной тысячи. А у вас?

Начался полупрофессиональный разговор о сельском хозяйстве.

— Искусственных удобрений не применяем, — рассказывает Петренко, — только пашем, сеем и убираем урожай. Урожай мог бы быть большим, если бы не разразившаяся этим летом засуха. Скоро будет построена плотина гидростанции на Оби, образуются искусственные моря и озера, тогда можно будет оросить и наши безводные земли. Строятся также химические комбинаты, крупнейший в Кемерове уже построен. С применением искусственных удобрений повысится урожайность. Мы станем житницей Советского Союза.

Кое-где вдоль дороги стояли щиты с прикрепленными на них фотографиями.

— Это наши ударники и новаторы.

Еще несколько минут езды среди полей пшеницы — и мы вдруг выскочили к огромной плантации малины.

— Прошу попробовать! — гостеприимным жестом пригласил нас секретарь парторганизации.

Дважды мы не заставили себя просить. Малина уже созрела: ягоды красные, крупные, сочные. Чуть дальше в малиннике школьники с корзинами собирают урожай.

Набрав малины, мы отправились на пасеку. Нас встретила миловидная пасечница с полной миской меду и караваем черного хлеба. Расположившись в тени небольшого березового перелеска, мы продолжили разговор.

— Рабочий день у нас, как правило, длится семь часов. Но не всегда. Например, в уборочную страду приходится работать намного больше.

— А зимой какие работы?

— Работы хоть отбавляй, безработицы мы не знаем. Во время уборки мы вынуждены даже нанимать сезонных рабочих, приезжают также помогать студенты.

Сидим и наслаждаемся. Мед с черным хлебом и малина. Поистине — пища богов. Не хватает малого — глотка холодной воды. Вода там, на пасеке. Но туда страшно идти: пчелы злые, как черти. И вот, о чудо, пасечница принесла нам кувшин холодной воды. Лучше, чем эта вода, я никакой другой в Сибири не пил!

Но надо двигаться дальше. Мы поднялись, помыли руки, сердечно поблагодарили пасечницу и поехали.

Нам показали детский сад и ясли. Ребятишки, полуголые, загорелые крепыши, возились в песочницах, играли в тени низких развесистых сибирских яблонь. В спальнях и в столовой сверкающая на солнце чистота.

— А что теперь? — спросил я наших «гидов».

— Купанье, а потом обед, — предложил секретарь парткома.

Блестящая идея!

Каких-нибудь десять километров среди полей — и мы у большого пруда. Выкупались, но показалось слишком мало: вода была очень теплой. А потом обратно в центр, где нас уже ждал обильный обед с прохладительными напитками. Потом — осмотр современно оборудованных механических мастерских.

— Много у вас сельскохозяйственных машин?

— Хватает. У нас 80 комбайнов, 127 тракторов, 100 грузовиков и много другой техники.

— А зимой что вы с ними делаете? — удивленно спросил я, когда возле механических мастерских увидел множество стоявших на открытом воздухе машин.

— Здесь и стоят. Они работают уже десять лет, сейчас ремонтируются.

Мне показалось это бесхозяйственным, поэтому я ничего не сказал, и мы пошли дальше. Такого обращения с техникой у нас нет, и мне было обидно видеть, как механизмы, в которые вложено столько человеческого труда, ржавеют и портятся под солнцем и дождем.

— У нас, как вы уже знаете, мало осадков. А мороз и солнце механизмам не вредят, — пояснил секретарь парткома, словно угадав мои мысли.

Осмотрели мы и Дом культуры, который отовсюду виден так же хорошо, как хорошо видна в наших селах церковь. Портал украшают могучие белые колонны. Зрительный зал с большой сценой очень просторный. Три раза в неделю здесь демонстрируются кинокартины, часто приезжают артисты из Барнаула и Новосибирска, даже из Москвы и Ленинграда, хотя их разделяет огромное расстояние в тысячи километров. В библиотеке много специальной литературы и беллетристики, в читальном зале в распоряжении читателей специальные, а также литературно-художественные, иллюстративные журналы. Некоторые помещения предназначены для репетиций художественной самодеятельности, есть и фотолаборатория. Сейчас здесь пусто, все в поле. А осенью здесь жизнь будет бить ключом…

«Дядя, дядя, дайте нам адрес!»

— А теперь — в пионерский лагерь! — решительно сказал секретарь парткома. — Пионеры уже давно ждут.

Лагерь был неподалеку, в километре от центра. Уже издали мы заметили березовый лес и множество белеющих в нем палаток. У входа нас встретил дежурный пионер в пилотке и с красным галстуком. Он доложил, что пионеры для торжественной встречи построены. В сопровождении начальника лагеря я прошел вдоль шеренги, как полководец, и душа моя пела, поскольку меня еще нигде так не встречали. Я приветствовал шеренгу пионерским салютом, улыбающаяся смуглая девчушка повязала мне на шею пионерский галстук и вручила букет полевых цветов. Это был знак признания Югославии и югославской детской литературе, так во всяком случае воспринял это я. А детскую литературу здесь представлял не только я, но еще и советский детский писатель Игорь Пантюхов. Потом мы все сели на простые деревянные скамейки. Я поблагодарил за теплый прием и рассказал о том, как живут и чем занимаются наши пионеры. После этого Игорь рассказал о своей службе на крейсере «Яков Свердлов». С особым вниманием слушали, когда он рассказывал о медвежонке, которого команда крейсера получила в дар от сибирских пионеров. Чтобы поставить медвежонка на довольствие, его нужно было зачислить членом команды. А как член команды он должен был исполнять какие-то обязанности. И медвежонок «нес вахту» и проходил морскую «школу дрессировки». Когда он подрос, его пришлось «списать» в ленинградский зоопарк.

Потом пионеры показали нам свою художественную самодеятельность: читали стихи, пели в сопровождении собственного оркестра русских народных инструментов. Целый час выступали пионеры. Вот уже и солнце клонится к закату. Стало не так жарко. Тихий ветерок шелестел ветвями берез. Окруженный пионерами, которые все спрашивали, что я еще хочу увидеть, я вернулся в лагерь.

Потом нас пригласили на «полдник» и угостили чаем с печеньем и малиной, которую «заработали» пионеры на той самой малиновой плантации. Сами сборщики, вернувшиеся с работы, сидели за соседним столом и, как видно, не жаловались на отсутствие аппетита. Когда «полдник» кончился, все встали и дружно проскандировали: «Спа-си-бо!»

Я уже собирался садиться в машину, как вдруг меня окружила целая толпа пионеров с листками бумаги в руках.

«Дядя, дядя, дайте нам адреса ваших пионеров! Мы хотим с ними переписываться!»

Я дал им адрес нашей гимназии.

Многие стали просить автограф. Все просили нас остаться на ночь, посидеть у пионерского костра, попеть пионерские песни, послушать рассказы о жизни пионеров. К сожалению, пришлось отказаться — нас ждала встреча с барнаульскими писателями. Долго еще мы слышали восторженные приветствия провожавших нас пионеров.

Вечером мы говорили о нашей и советской литературах, о литературной тематике и стилях, о методах, прежде всего о социалистическом реализме и абстрактном искусстве, о возможности напечататься и гонорарах, о наших и советских журналах, о нашем и советском уровне жизни и о многом другом. Барнаульских писателей интересует не только наша литература, но и наша система экономики, о которой у них нет ясного представления. Чем дальше, тем беседа становится все более оживленной, все более конкретной.

— Как вы попали в Сибирь? — спросил я молодого писателя родом из европейской части России.

— Как? Так же, как тысячи и тысячи других людей. После войны на той стороне Урала было очень трудно. Вот мой отец и отправился в Сибирь. Немного поездил туда-сюда, а потом нашел работу здесь, в Барнауле. Пообжился и написал, чтобы и мы приезжали. Мы приехали и остались.

— И быстро привыкли?

— Мы, дети, быстрее, чем старшие. Те все время вспоминают речушку, которая течет возле нашего села, родственников и друзей, которые там остались. А малыши, вроде меня, и не помнят ни дома, где жили, ни улицы, где играли со своими сверстниками.

Перевод со словенского В. Ерунова.

Сквозь Голодную степь

Мы едем по Голодной степи, как ее здесь называют, и моя спутница Надя рассказывает мне, что вскоре эта степь превратится в хлопковые поля, в обширные пастбища, где будут пастись сотни тысяч необыкновенных узбекских овец с завитой колечками, длинной, шелковистой шерстью, так называемых «каракулевых», известных в Европе своим каракулевым мехом, и еще больше обычных овец. Строго говоря, каракуль это не шерсть овец, а шкурки еще не родившихся ягнят, операционным путем извлекаемых из овец, чтобы шкурка была мягкой, как бархат. В Самарканде существует специальный Институт каракулеводства, единственный такого рода институт в мире, занимающийся научными исследованиями по улучшению каракулевого меха, по изучению его цвета — от черного, темного, серого до серебристого. Несмотря на красоту каракулевого меха, мне становится не по себе при мысли о неродившихся ягнятах.

Долог путь сквозь Голодную степь. Вокруг нас кустарник, редкая трава и влажная от утреннего тумана земля. Судя по этой земле, неплодородной и голодной, как ее называл народ, в Узбекистане ничего не растет. Но не надо делать поспешных заключений, поскольку здесь, в окрестностях Ташкента, Самарканда и других городов, есть настоящие богатые оазисы, обильно напоенные водой, где растет не только знаменитый узбекский хлопок и тутовые деревья, служащие пищей тутовому шелкопряду, но и великолепные фрукты, поражающие огромными размерами: орехи величиной с куриное яйцо, ароматные яблоки, виноград, груши, огромные арбузы и дыни, ягоды, которые мы видели на рынке в Ташкенте, хотя уже стоял конец октября. Арбузы по вкусу больше напоминают японские яблоки, сладкие, почти приторные, у них, так же как у дынь, другой вкус, чем у наших арбузов. Не нужно никакого сахара.

Виноград необыкновенно вкусный, очень сладкий и кисловатый одновременно. Сначала мы не хотели его даже пробовать, помня наш терпкий и кислый виноград. Еще более вкусны гранаты, хорошо утоляющие жажду.

Только теперь я убедилась, насколько права была жена писателя Сергея Бородина, которая во время обильного ужина у нее дома посоветовала нам: «Возьмите с собой в путь через пустыню гранаты и жареный арахис. Арахис будет вам пищей, а гранаты лучшая консервированная вода для путников пустыни». Она объяснила мне, что зрелый гранат надо хорошенько помять пальцами, а потом проткнуть дырку, что я и сделала шпилькой, а потом пила сок, как из консервной банки. Попейте, сколько хотите, и положите про запас. Сок не прольется, дырка сама закроется. Захотите пить еще — проткните дырку вновь. Гранаты эти освежают лучше всякого лимонада.

Земля начинает меняться

Мы едем по Голодной степи. Время проходит за беседой и размышлениями, а земля постепенно начинает меняться. Та дикая, поросшая кустарником черная земля начинает белеть и приобретать какой-то необычный цвет. Чем дальше мы едем, тем она становится белей, приобретает белоснежный оттенок.

Нам объяснили, что этот снег на самом деле соль и что Голодная степь, как только сойдет утренняя влага, становится белой от соли, выступающей на поверхность. Такого я еще никогда не видела. Товарищ, сопровождавший меня, — Мирзо напомнил мне о зеленых окрестностях Ташкента, а ведь все там выращено на точно такой же земле. Ее обводнили, и теперь город и окрестности утопают в зелени парков и садов. В узбекской пословице говорится: «Прежде чем срубить дерево, посади три или четыре новых!» И люди, верные доброй традиции, подобной нашей с маслинами на побережье Адриатики, каждый год сажают сотни тысяч деревьев, кустов, зеленых живых оград и цветников. Здесь вам в каждом селении скажут точное число посаженных за год деревьев, кустов и цветов, и этим гордятся. Не только в городах, но и в селах каждая улица — это аллея парка с рядами деревьев, и у каждого дома непременно сад. В путеводителе, изданном в царское время, говорится, что эти земли пустынны, что город Ташкент насчитывает 21 000 домов, 250 мечетей, 12 религиозных школ — медресе, 8 бань, 5000 мастерских и… 1 больницу.

Может быть, именно эти условия способствовали тому, что первая социал-демократическая группа рабочих образовалась в Ташкенте уже спустя несколько дней после кровавого воскресенья 9 января 1905 года и вскоре здесь прошла всеобщая забастовка рабочих текстильной и металлургической промышленности и массовые демонстрации протеста. Это были кровавые столкновения с казаками, стрелявшими в демонстрантов. На улицах Ташкента было много убитых и раненых.

Позже разгорелось восстание солдат ташкентской крепости, потом наступили годы реакции, затем восстания 1912 года. И, наконец, революция 1917 года, установление Советской власти, гражданская война вплоть до 1919 года и позже, поддерживаемая интервентами, белогвардейцами и басмачами. Оторванные блокадой от Москвы и от остальной части страны, коммунисты Узбекистана сумели с августа 1919 года по февраль 1920 года во главе с Михаилом Васильевичем Фрунзе выдержать ожесточенные битвы с контрреволюцией. Лишь в сентябре 1920 года сдался бухарский эмират, окончательно была установлена Советская власть, провозглашен Советский Туркестан. В 1925 году была образована Узбекская Советская Социалистическая Республика.

С волнением товарищ Мирзо рассказывает о 14 комиссарах, которых зверски замучили контрреволюционеры. Это было в январе, листья в том году еще не опали, и лишь холодный ветер гулял над городом. Все произошло за несколько дней, началось 19 января, 21-го рабочие задушили контрреволюцию, а 26-го торжественно хоронили павших в боях. Мы видели памятник погибшим.

Это история. А есть современность, действительность, которая завтра станет историей. Мирзо с гордостью говорит, что в Ташкенте из общего числа 450 депутатов верховного органа республики, 157 женщин. Эти девушки и женщины приняли на свои хрупкие плечи огромные обязанности и успешно их выполняют.

В своей повседневной жизни они — ткачихи и инженеры, учителя, профессора, работницы сферы обслуживания, здравоохранения, продавщицы, библиотекари и представители многих других профессий. Дома они матери или заботливые дочери и сестры — молодые девушки, которые работают и учатся, таких тоже много.

Я смотрю на бесплодную Голодную степь и думаю о 200 гектарах парков, посаженных на месте пустыни, думаю об очередях, выстраивающихся с утра перед книжными магазинами, открывающимися в 10 часов утра. Очереди выстраиваются намного раньше и ждут, когда откроются двери магазина, чтобы купить книжные новинки. Не учебники, а просто книги для чтения. В Ташкенте очень много студентов. Не меньше их в Самарканде, Бухаре, Душанбе, Ашхабаде. По окончании высших учебных заведений многие юноши и девушки отправляются работать в Сибирь, в соседние Таджикистан и Туркменистан, на север, в Поволжье, в Казахстан — край целинный.

Салтыков-Щедрин, некогда писавший об отсталости этой земли, сегодня бы растерялся, подсчитывая в Узбекистане количество новых школ, больниц, культурных заведений.

Известна отсталость многих краев царской России, классическая нужда русского мужика. А земля, по которой мы едем, была к тому же периферией царской империи. Меня радуют те огромные перемены, которые здесь произошли.

Мне хотелось увидеть людей в их домах, увидеть их жизнь. И я увидела под ярким солнцем радостных и хорошо одетых людей, здесь, где когда-то господствовала холера и малярия, черная оспа и многие другие болезни, уничтоженные только во время Советской власти. Для этих болезней здесь была очень подходящая почва из-за постоянной нехватки воды. А вода вообще самая большая драгоценность в этих краях. Я видела, что проблема воды в основном решена, причем самым современным образом. Наряду с арыками повсюду возникают артезианские колодцы, создаются водохранилища.

Мы проехали уже через несколько сел. Это, конечно, не те села, что были в самом сердце узбекских хлопковых полей или плодородной Ферганской долине. Здесь неплодородная земля, которую очень трудно обрабатывать. Это сотни квадратных километров земли, которую когда-то было совсем невозможно обрабатывать. И сейчас люди с большим трудом отвоевывают метр за метром: орошают землю, удаляют соль, а она выступает вновь, уничтожают сорняки механическим и химическим способами, а ветер пустыни вновь наносит семена сорных трав, вносят искусственные удобрения, а тот же ветер уносит их. И все-таки пустыня постепенно отступает. И я верю, что и здесь будет зеленый оазис.

Смотрю — на поверхности опять будто снег. Если бы не плюс 23 градуса и не сияющее солнце, я бы подумала, что это действительно снег, тот самый, какой сейчас лежит в Москве.

Каналы, выкопанные вдоль дороги, изрезали все вдоль и поперек, и, когда падает дождь, редкий в этих местах, вода растворяет соль и сносит ее в эти каналы. Так постепенно земля освобождается от соли, чтобы стать плодородной. Одновременно каналы дают возможность добывать соль. С самолета Голодная степь похожа на огромную снежную пустыню, по которой там и сям разбросаны темно-желтые пятна полузасохшей травы. На самом деле это сравнительно большие кустарники, но летом здесь настолько жарко, что солнце сжигает все. Поэтому даже кусты становятся похожими на высохшую траву.

Снежные дороги

Мы остановились возле одного из хлопкоуборочных комбайнов. Поздоровались с комбайнером, с шоферами, и Мирзо объяснил им, откуда и кто мы. Знакомимся. Двое помоложе просто протягивают руки, а третий, постарше, слегка кланяется и прикладывает правую руку к сердцу. Они искренне обрадовались нам. Тотчас принялись объяснять, как работают их машины.

Чем дальше мы едем, тем все больше скота, все меньше хлопковых полей. Фермы тонкорунных овец. И наконец — только пашни, которые постепенно переходят в степь. Здесь пасут тонкорунных овец. Поездка затягивается. Чтобы преодолеть какие-то 300 километров, мы затрачиваем целый день: то и дело останавливаемся или сворачиваем на проселок посмотреть уборку, идем пешком в ближайшее селение на базар, заходим в чайхану выпить зеленого узбекского чая, а то просто выходим из машины и стоим, рассматривая окружающий пейзаж.

Вот мы свернули в село.

Здесь нет канализации и водопровода, но в прихожей чайханы стоит большой бак с водой, чтобы можно было умыться и помыть руки. Чайхана — это колхозный ресторан.

Народу много, в основном мужчины. Большинство пьют чай. Сидят и не спеша прихлебывают. Мы тоже пьем чай, несладкий, но очень ароматный и хорошо утоляющий жажду. Близится полдень. Многие приходят обедать. Столы застелены белыми полиэтиленовыми скатертями, очень чистыми, а деревянные полы такие же грязные, как и в наших деревенских корчмах. Люди приходят прямо с полей, с работы, естественно, в грязных ботинках.

Продолжаем путь. Дороги, белые от хлопка. Поначалу кажется, что на дорогах лежит снег. Хлопок нас обманул так же, как та соль, которая устилает земли Голодной степи. И вот сейчас мы второй раз видим «снег», издалека, во всяком случае, так кажется. Крестьяне тонким слоем расстилают хлопок на ровных чистых асфальтовых дорогах, чтобы солнце равномерно просушивало его. Так, говорят они, получается хлопок более высокого качества, чем при сушке на больших фабричных сушилках. Поэтому мы то и дело вынуждены сворачивать с основной дороги на проселочную. А чаще всего приходится сворачивать прямо на хлопковые поля.

Вдруг прямо перед нами неширокий арык. Я невольно вздрогнула. Но машина с таким искусством перескочила через арык, что мы даже не успели опомниться и поскакали по кочкам дальше.

Все здесь напоминает Боснию и Герцеговину, Санджак, Космет: люди, которые в каждом селе спокойно сидят в чайхане или на низенькой завалинке перед чайханой, скрестив ноги, пьют зеленый или крепкий черный чай, реже кофе, и ведут спокойный, неторопливый разговор. И площадь в центре села, где мы остановились, и сельский базар, и крестьяне, спускающиеся с гор на ослах со своими товарами, — все похоже на Боснию и Герцеговину.

Все жители здесь носят своеобразные квадратные шапочки с вышитым своеобразным узбекским орнаментом. Их называют «тюбетейки». Я долго недоумевала, как эти маленькие шапочки держатся на голове, когда дует сильный ветер пустыни.

Я купила две тюбетейки у одной крестьянки, а потом вдруг увидела у другой крестьянки тюбетейку, орнамент которой показался мне более интересным. Крестьянка заметила, что я остановилась и разглядываю тюбетейку. Тогда сопровождавшая меня Надя вернулась к первой крестьянке и спросила ее, можно ли вернуть ей купленные тюбетейки, поскольку мы хотим купить другую. Она не сказала, что мы иностранцы, мы говорили между собой по-русски, крестьянки подумали, что мы из Москвы, и тут же согласились на замену, причем осуществили ее очень просто: дали понравившуюся мне тюбетейку, а вопрос о цене уже решали между собой. «Так будет лучше, — улыбаясь, сказала одна из них, — пусть в Москве будут разные тюбетейки». Слово «Москва» здесь звучит чарующе, и все мечтают когда-нибудь побывать на Красной площади. Я говорила по-русски с небольшим акцентом, и когда они узнали, что я из Югославии, радость их стала еще больше. Между собой женщины говорили по-узбекски, с нами — по-русски. Узбекский относится к семейству тюркских языков, поэтому некоторые слова, например, «бахор» (весна), «арык» (канал), «китаб» («читаб» — книга) звучали знакомо.

С проселка мы вновь вернулись на главную дорогу, но ненадолго. Перед нами опять расстилаются «снежные дороги» хлопка. Машина резко сворачивает в поле и прыгает по кочкам. Тряска страшная, бросает из одной стороны в другую. То мы на дороге, то на пашне, то дорога круто поднимается вверх, то падает вниз, то мы едем прямиком по хлопковому полю, то опять возвращаемся на дорогу, чтобы не забыть, как вести машину по широкому, гладкому асфальту, и вновь объезжаем белые реки хлопка.

Повсюду на дорогах кипит работа. Люди спешат захватить последние лучи предзимнего солнца.

Гидроэлектростанция в пустыне

Город живет своей жизнью, зелень и вода, проблема которой решена, его самая большая гордость. Самарканд сегодня утопает в зелени. Помолодел древний город, выросли десятки заводов и фабрик, открыт единственный в мире Институт каракулеводства, здесь и предприятия тяжелой индустрии, химической, пищевой, вырабатывается шелк отличного качества и всевозможных расцветок, во все концы страны идет узбекский виноград и вино, фрукты и фруктовые соки. Среди пустыни возведены две гидроэлектростанции, одна тепловая и целый ряд более мелких электростанций, объединенных в единую энергетическую систему, что позволяет в пять раз снизить стоимость электроэнергии. Город все больше отапливается природным газом, которого здесь очень много и потому он дешев.

Самарканд славится и своим хлебом, изделиями из теста самой разной выпечки. Я вошла в одну из булочных. Дом, как в Македонии, с открытой террасой. Хлебных изделий, пожалуй, побольше, чем в Италии. Бублики самых разных размеров, замысловато переплетенные, с орнаментом лепешки. Такие лепешки часто вешают в качестве украшения на стенах домов, вероятно, это какое-то старое поверье. Две такие лепешки я видела еще в Ташкенте в доме писателя Бородина, который собирает коллекцию произведений восточного искусства. Женщины в булочной одеты в традиционные пестрые платья.

До революции в городе было 21 000 квадратных метров жилой площади, а сейчас за год сдается 15 000 квадратных метров жилья. За последние годы особенно много посажено деревьев и кустарника. Вот несколько данных, интересных для наших жителей гор: 110 000 декоративных кустов, свыше 1 750 000 саженцев цветов, не считая посеянных семян, высажено только за один год в основном руками пионеров и молодежи. Несколько удивительно, что известно точное число, но в то же время это и хорошо. Отмечен труд каждой молодежной и пионерской группы.

Повсюду живые ограды из кустарников, аккуратно подстриженных. Вокруг цветут оранжевые ноготки, разноцветные георгины и красные канны. Когда человек видит знакомый цветок, он как бы видит знакомых людей, и окружающие люди становятся ему еще ближе.

Вечером я одна вышла прогуляться по городу. На главной улице оживленно. Иду по парку. Деревья еще зеленые. На небе звезды. Звезды над Самаркандом. Небо ясное и чистое, по краям темно-фиолетовое, и звезды выглядят больше и ярче. Нет, не обманула меня восточная сказка.

Существует еще и старый Самарканд, есть еще и кривые улочки из глинобитных домов с побеленными стенами, очень похожие на дома в нашем Новом Саде. Такие же дома я видела и в Ташкенте. Но и в эти дома властно врывается новое: в каждом доме электричество, радио, телевизоры и главное — вода. Вода — драгоценность древнего Самарканда.

Строгая медсестра из медпункта

В эффективности службы здравоохранения в Самарканде мы убедились, что называется, воочию. Ни я, ни мои товарищи никогда не забудем добросовестную сестру, которая в полночь пришла, чтобы моему товарищу, повредившему руку, сделать укол против столбняка.

Выходя из автомобиля, мой спутник Мариан Маткович глубоко оцарапал руку, и мы, приехав в Самарканд, зашли в первый попавшийся медпункт, где дежурит медсестра, всегда готовая оказать первую помощь, сделать укол, направить к врачу. Помещение медпункта сверкало чистотой, а сестра показалась нам настолько строгой, что мы уже были готовы повернуть назад. Но она взяла шприц и, несмотря на все наши уверения, что мы приедем сюда через полчаса, как только устроимся в гостинице, сделала укол.

Можете себе представить удивление Мариана Матковича, когда в самый разгар торжественного банкета, где-то около полуночи, та же сестра, с тем же самым заботливо-строгим выражением лица появилась в дверях банкетного зала, вызвала его из-за стола, увела в номер и сделала ему укол против столбняка. Он вынужден был клятвенно обещать, что утром придет в медпункт делать третий укол и не покинет Самарканд, пока не пройдет весь курс лечения.

Я узнала, что она точно так же добросовестно и строго относится к любому гражданину Самарканда. Любой больной должен своевременно являться на уколы, если же он этого не сделал, она обязательно разыщет его, где бы он ни был, и тут уж прочтет ему «лекцию» о необходимости соблюдения законов здравоохранения.

Кто знает, какой здесь климат, какое невыносимо жаркое долгое лето, тот может понять эффективность здравоохранения, изгнавшего болезни, которые раньше здесь буквально косили людей.

В этом медпункте, как и в аптеке на аэродроме в Москве, я ощутила, насколько велик авторитет работника здравоохранения. Равен ему разве что авторитет работников просвещения, воспитателей детских садов, педагогов, профессоров.

Огромен авторитет учителей. Это я замечала и в Москве, и в Ленинграде, и в Киеве, и в Ташкенте, и в Самарканде. Их уважают ученики и родители. Когда выступает какой-нибудь видный общественный деятель, ученый и т. п., он непременно сначала выразит благодарную признательность своим учителям. Их помнят, о них вспоминают добрым словом. Отсюда, мне кажется, и высокая дисциплина в школах, а потом — и на заводах, в институтах, учреждениях. Привитая с детства дисциплина проявляется позже и в высокой дисциплине труда.

Из школы дети выносят и привычку к чтению. В Самарканде очень много школьных библиотек, а в центральной библиотеке насчитывается свыше 600 000 томов. И здесь, как и в России, очень любят театр. В одном из театров дают «Отелло» Шекспира, а в другом идет пьеса местного автора. В центральном кинотеатре долго демонстрировалась наша «Козара». Для меня это было своего рода сентиментальной неожиданностью: на улицах Самарканда я встретилась с нашей Козарой.

Улыбки друзей

Есть здесь и необычная мастерская — это художественная мастерская по керамике, она помещается в маленьком домике рядом с комплексом старинных храмов. Она не значится в туристических проспектах. Домик этот скромный, но в нем руками умельцев творятся настоящие чудеса. Художник из народа с несколькими своими помощниками делает не только копии старой самаркандской керамики тем же древним способом, но и воспроизводит старые детские игрушки из глины: коняшки, змеи, буйволы, сказочные кони, зебры, ослики, стилизованные много веков тому назад.

Старый мастер долго показывал мне только что вылепленные из глины фигурки, пока мои друзья ворчали в машине, что я опять их задерживаю. А потом, когда я принесла целую груду игрушек, они дружно высмеяли меня, говоря, что эту «глину» я с успехом могла купить и в Москве.

Зато в Москве смеялась над ними уже я. В Москве меня буквально умоляли уступить крылатого коня — детскую свистульку, птицу с кружевным веером над головой, зебру, буйвола с животом до земли, ослика с кривой головой, дикого барана с витыми рогами — было весело и смешно раздаривать в гостинице детские игрушки из обожженной глины, которые буквально рвали из рук. Так у всех нас в руках оказался кусочек старого Самарканда.

А водила нас по старому Самарканду вполне современная девушка Майя, восточная красавица, студентка Института иностранных языков. Это была ее преддипломная практика. Майя изучает французский, английский и урду. По-французски она говорит так, будто никогда не выезжала из Парижа. Но она родилась и выросла в Самарканде и не хочет из него уезжать. После окончания института она хочет преподавать иностранный язык в школе.

Мы бродим с Майей среди старинных храмов и вдруг натыкаемся на киносъемочную группу. Майю здесь приветствуют как старую знакомую, и она в свою очередь знакомит меня со сценаристом, режиссером и лично с Улугбеком и его витязями. (Группа как раз снимала фильм «Звезда Улугбека».) Улугбек поверил мне тайну: Майе предлагали главную роль в фильме, но она отказалась — красавица Майя не хочет быть актрисой, она хочет быть преподавателем иностранного языка в школе.

Майя принадлежит новому Самарканду. И когда она с теплотой и дружеской приветливостью к нам, гостям издалека, рассказывает нам легенды своего народа, я чувствую, насколько близка нам эта далекая земля, где так часты улыбки друзей.

Сейчас, когда я вспоминаю Майю, я не могу не упомянуть председателя Союза писателей в Самарканде (Союз писателей Узбекистана имеет два отделения — Ташкентское и Самаркандское) товарища Душана (имя Душан здесь народное имя, есть даже город Душанбе), его гостеприимство, вспоминаю гостеприимство писателей из Ташкента товарищей Хамида и Мирзо. Я вспоминаю также гостеприимство русского писателя Бородина, который женился на узбечке, полюбил этот край и остался в нем навсегда.

Не могу не отметить повсеместного стремления показать узбекскую национальную кухню, как это в общем-то делают и в наших селах, когда хозяева хотят удивить дорогого гостя всеми своими кулинарными яствами. Вот и здесь нас угощали пирогом из ржаной муки с мясом, изготовленным по домашнему рецепту, напоминающем наш слоеный пирог с мясом, но с каким-то иным вкусом, а затем салатом из маринованного лука с какими-то неведомыми травами и узбекскими лепешками.

Если бы вы только увидели этот стол, уставленный всевозможными блюдами! Жареных цыплят было гораздо больше, чем гостей, стояли какие-то огромные тарелки с дымящимся ароматным мясом, по большей части бараниной, груды различных овощей и фруктов. И обязательно плов — любимое узбекское блюдо. Необычны и салаты. Нарезаны овощи самых разных видов и вкусов, все это перемешано с мелко нарубленным мясом. Похоже на русский салат, но с другими овощами и заправлен майонезом.

На столе навалены мандарины и гранаты — крупные гранаты, которые я здесь научилась есть, точнее пить их сок. После ужина подаются сухие сливы, сухой виноград, несколько сортов семечек, абрикосовые косточки, орехи. Особенно необычны абрикосовые косточки «по-самаркандски». Мне рассказали, что эти косточки долго вымачивают прямо в скорлупе в соленой воде. После этого скорлупа легко открывается просто ногтями на две половинки, а ядрышко, пропитавшись солью, по вкусу напоминает соленый миндаль.

Может быть, кому-нибудь покажется, что я слишком много распространяюсь об узбекской кухне. Но каждого, кто так думает, я смею уверить, что это лишь небольшая часть того, что было хозяевами выставлено на стол и что я перепробовала.

Я увезла из Самарканда еще один драгоценный подарок после встречи с молодыми археологами: девушка, которая работала над реставрацией керамических фресок, подарила мне на память несколько старых мало поврежденных кусочков. Эти кусочки они заменяют новыми, которые делают сами. Но вот получаются они не такими блестящими и крепкими, пожаловалась мне она. Секрет старых строителей до сих пор не разгадан. Но есть и такое, что наверняка старые строители не смогут сделать. Одна из двух симметричных башен минарета в Регистане угрожающе накренилась. Ее поднимут, не разрушая, из земли и чуть-чуть передвинут. Точно так же, как это было сделано с целой улицей в Москве, которая «переселилась».

«Салам бахор, Узбекистан!»

После всего того что я здесь видела, что уже начинает осуществляться, что еще в мечтах (а я как поэт верю в мечты), мне не остается ничего другого, как сказать: «Салам бахор, Узбекистан!» Я хотела бы сказать до свидания народу поэта Алишера Навои, который пел о тщете власти и о величии науки, народу Улугбека, наследника престола, уступившего престол, чтобы заниматься наукой и астрономией.

Я прощаюсь с землей, где лучшее время года весна, которую я не видела, но где и осень похожа на весну. С землей, где оазисы были самым большим богатством и где сейчас еще большее богатство — ее люди, с тех пор как красное знамя развевается над Регистаном. С землей, где считают деревья и на память знают число посаженных цветов, ярких цветов, которые будут радовать глаз человеку.

Перевод с сербскохорватского В. Ерунова.