На меридианах дружбы

Самолет АН-10, похожий на огромную рассерженную птицу, взревел четырьмя своими двигателями и оторвался от взлетной полосы московского аэропорта в одиннадцать тридцать утра. После пяти часов полета мы должны были прибыть в Алма-Ату, столицу Советского Казахстана. Внизу, в просветах между облаками, виднелась похожая на рельефную географическую карту коричнево-серая земля.

На моих часах только четыре, а иллюминатор покалывают уже голубые лучи первых звезд. И я только сейчас вспоминаю, что разница во времени между Алма-Атой и Москвой составляет три часа и здесь уже семь вечера. Итак, под крылом самолета, летящего в небе Средней Азии, необъятные просторы казахской земли, прославленной тем, что советские люди подняли здесь огромные массивы целины и титанический труд их породил на этих землях небывалые перемены. Еще сравнительно недавно здесь простирались бескрайние засушливые степи, где лишь изредка попадались кочевья скотоводов, а сегодня Казахстан, — могучая и цветущая республика, богатейшая хлебная житница и сокровищница полезных ископаемых.

В колхозе «Горный богатырь»

Прежде, чем ехать в целинные районы, я решил побывать в каком-нибудь из старых здешних колхозов. Мне хотелось поглядеть, как живут люди в давно уже налаженных хозяйствах, для сравнения с тем новым, которое я увижу на целине.

Утром, взглянув на горную цепь Алатау, высившуюся на горизонте к югу от города, я вдруг увидел, что она совершенно преобразилась. Ночью в горы прокралась зима и выбелила снежной кистью их вершины и складки. Порывы северного ветра, шумя, прогоняли с неба все дальше и дальше к югу блеклые краски осени, и множество снежинок кружилось в воздухе. Снег, улегшийся ночью на крыши, растаял под первыми лучами солнца, а после снова застыл в сосульки — где короткие, а где и длинные. Солнце играло и переливалось в них, словно вдоль крыш развешены были прозрачные украшения из хрусталя. Из двери вышла женщина; подошвы ее башмаков проложили по хрупкому, еще молодому снегу цепочку черных следов. Старые дубы вдалеке, на обочине, стали вдруг тоже черными, каждая веточка их под белой шапкой из инея яснее и резче вырисовывалась на фоне неба. Если в Ленинград резкую, колючую стужу приносил ветер, здесь холод, казалось, поднимался из сердца земли — сухой мороз, какой бывает всегда при континентальном климате.

Этим снежным и солнечным утром, миновав по пути множество поселков, мы приехали в колхоз «Горный богатырь».

В колхозе 1450 дворов; живут здесь большей частью казахи, есть русские и украинцы. В общем-то здесь целых три села. В колхозе 550 дойных коров, 35 000 овец, 1500 свиней; ну и поскольку в здешних селениях издавна принято разводить лошадей, табуны их насчитывают 16 000 голов. Здесь выращивают пшеницу, кукурузу, овощи, сахарную свеклу. Очень много и фруктовых садов; под яблонями и грушами в колхозе занято свыше тысячи гектаров. Яблоки вообще одно из главных сокровищ Казахстана, их вывозят даже за границу. На казахском языке Алма-Ата значит «отец яблок». В каждом казахском ауле сады с множеством яблонь. В хорошие годы в саду иногда можно сорвать красные яблоки «апорт» весом в полтора кило каждое.

Все три деревни колхоза «Горный богатырь» тянутся вдоль подножия гор, словно и впрямь некий богатырь присел здесь.

Я гляжу на горы, и издали зеленые склоны их кажутся мне знакомыми, — наверное, все горы на свете похожи друг на друга, — и я чувствую себя так, словно в который уже раз приехал по делам в горы у себя в Западном Вьетнаме и перебираюсь с вершины на вершину, направляясь из Фиенг-ша[2] в округ Туа-тюа, где зеленеют старые сосны, никогда не теряющие своей хвои. Но стоит взглянуть с горы вниз, на землю, и замечаешь разницу. Да, лес тут, в горах, не похож на наш, пустынный и безлюдный. Здесь даже у самых скал теснятся селения и отдельные домики с деревянными стенами под красной черепицей. В одном из них распахнуто окно и узорная белая занавеска спускается прямо на небольшой горшок с цветами. Из окна выглядывает хозяин в красивой теплой куртке и улыбается странному прохожему. К домам ведут переброшенные через поток деревянные мостики. По ближнему мостику шагают не спеша девочки с школьными сумками, за спиной у них болтаются косички. Они размахивают руками, и рукава их цветастых красных блузок отражаются в воде, словно алые лепестки роз.

За перекрестком, у самого въезда в деревню — здание правления колхоза. Я здесь, конечно, впервые, но мне кажется, будто все это я уже видел. И люди здесь похожи на крестьян из романа Шолохова, живущих на равнине, по берегам Дона, хотя Дон и течет за тысячи километров отсюда. Пейзажи и черты лица разные; но в облике и поведении советских людей всегда есть нечто схожее, может быть, это энергия и уверенность, заметные в каждом их взгляде и жесте. Дождевики их шуршат, задевая резиновые сапоги. Они торопятся, весело разговаривая и смеясь на ходу.

Стол и скамейки в комнате правления сколочены из простых досок. На столе — ничего, кроме графина с водой и телефонного аппарата. Здесь повсюду, и в городах, и в деревне, учреждения обставлены по-деловому — ничего лишнего. Зато в жилых квартирах всегда увидишь новую и красивую мебель, а это значит: во всех домах достаток и жизнь людей постоянно улучшается.

В большую комнату правления набился с табуретками народ — не протолкнешься. Облака синеватого табачного дыма застилают окно. Можно подумать, что это чад от плиты, на которой куховарят вовсю. Сейчас урожай с полей уже собран и колхозники заготовляют корм на зиму для лошадей и скота, готовятся отогнать в горы отары овец и складывают в садах яблоки, чтобы потом отправить их на машинах в город на продажу. Вместе со мною пришли в правление председатель колхоза Ануфриев и трое его заместителей. Многие члены правления, занятые обычно в производственных бригадах, обещали прийти сегодня, и я вижу, что они сдержали слово. Мною, как гостем, приехавшим из страны, лежащей далеко на востоке, здесь интересуются все. Мне задают десятки вопросов: как и что у нас выращивают, какие берут урожаи. Потом говорят улыбаясь: «Мы, колхозники из «Горного богатыря», шлем дружеские приветы вьетнамским крестьянам-кооператорам, строящим у себя в стране социализм». А вот к нам присоединяется и председатель здешнего сельсовета. Он только что вернулся из командировки в райцентр и спешит повидаться с гостем. В общем-то беседа наша в правлении длится не очень долго. Председатель Ануфриев, человек невысокого роста, быстроглазый и словоохотливый, улыбаясь, обращается ко мне:

— Вы знаете, пожалуй, для гостя, заглянувшего к нам всего на день, за стенами этого дома найдется немало вещей поинтересней наших разговоров.

Я тоже улыбаюсь, соглашаясь с его словами.

Тут как раз в дверях появляется инженер Турищев, высоченный и широкоплечий мужчина; фигура его в темном пальто заслонила весь дверной проем. Выслушав предложение Ануфриева, он тотчас подхватывает:

— Это дело! Пойдемте на наш винзавод. Кроме как у нас, в «Горном богатыре», такого нигде не увидите. Я сам все вам покажу. И с продукцией нашей познакомитесь.

Я, конечно, согласен; мне и самому хочется походить по деревне, ведь, как говорится, лучше увидеть, чем услышать. Мне хочется до отъезда увидеть как можно больше и запомнить, о чем я бы смог потом написать.

Прямо перед домом правления — «центральная площадь» — просторный красивый луг. Вокруг нее высятся здания, составляющие гордость и украшение колхоза: ресторан (по вечерам здесь играет музыка и бывают танцы), больница и школа-десятилетка. (В других деревнях есть еще две школы — четырех- и семилетняя.) У ворот школы суетятся ученики: они вместе с учителями развешивают флаги и лозунги, готовясь к предстоящей годовщине Октябрьской революции. Чуть подальше — клуб со зрительным залом почти на тысячу мест. Во всех деревнях есть свои клубы, и в них каждый вечер демонстрируются фильмы. Мы заходим в клуб, осматриваем библиотеку, книжный ларек, буфет. И я вспоминаю чайные, что стоят близ околицы каждой деревни у нас, в Северном Вьетнаме, или — кофейни в деревнях на юге. Ведь все это отвечает традициям и привычкам людей и стало необходимым в их повседневной жизни. Здешние колхозники, возвращаясь после работы с поля или с садовых участков, оставляют возле клуба свои велосипеды и мотоциклы и заходят сюда выпить кружку пива, купить газету или книгу и поговорить с друзьями.

Я иду по деревенской улице. Она совершенно прямая и обсажена рядами высоких тополей. Снег растаял и большак сделался грязным и скользким. Но здесь это — не беда; в отличие от наших деревень, тут в раскисшей глине видны лишь отпечатки автомобильных шин и рифленых подошв резиновых сапог и нигде нет следов босых ног.

Напоминаю тебе, читатель, я иду по колхозному поселку, расположенному в предгорьях, а не где-нибудь на равнине, скажем под Москвой. Ну, а если сравнивать с Вьетнамом, чтобы ты, мой читатель, мог легче представить дорогу, по которой шагаю сейчас, вообрази себе, к примеру, деревню народности тхай в Майшоне или деревню мыонгов в округе Да-бак, какими они станут через десяток-другой лет. Нет, колхоз «Горный богатырь» не похож на низинные деревни у нас, во Вьетнаме. Это настоящий горный поселок.

Красные крыши, зеленые крыши; оконные рамы, выкрашенные белой масляной краской. Каждый дом похож издалека на ладно сработанный скворечник. Сегодня падает снег, белые снежинки сливаются с белыми оконными рамами и наличниками. Из садов, разбитых вокруг домов, выглядывают любопытные козы с колокольцами на шеях. Медленно вышагивающие вдоль обочин гуси гогочут, словно вопрошая или пререкаясь о чем-то.

У поворота дороги инженер Турищев предупреждает меня:

— Ну-ка, начинайте считать, сейчас увидите ровно сто двадцать новеньких домов!

Действительно, я вижу новые дома и их ровно сто двадцать. Построены они по последним типовым проектам и все, как один, были закончены совсем недавно, после нынешней полевой страды. А рядом, неподалеку, стоят дома старой постройки, с деревянными стенами, как у классических русских изб, тоже под зелеными и красными крышами. И над коньками всех крыш — будь то новый дом или старый — торчат перекрестья металлических прутьев — телевизионные антенны.

Запряженные лошадьми возы с соломой неторопливо отворачивают в сторону, уступая дорогу грузовикам, в кузовах которых тоже высятся скирды соломы.

Время от времени у обочины возникают привычные уже для глаза дощатые павильоны; книжный киоск, закусочная. В деревне в этот час тишина, народ не вернулся еще с поля. Над трубами домов, зябко кутающихся в снег, пока не видать дымков; значит, время обеда еще далеко. На приусадебных участках кудахчут куры, крякают утки, гогочут гуси; они роются в земле и в палой листве и гоняются друг за другом. Коза борется с веревкой, которой ее привязали за шею к стволу яблони. У одного из крылечек я вижу старуху с двумя ведрами на коромысле. Она возвращалась от водонапорной колонки и остановилась взглянуть на диковинного гостя. Свободной рукой, чего зря терять время, она проверяет на ощупь сохнущее на натянутой проволоке белье. Старуха, видать, управляется дома по хозяйству, а молодежь работает в поле.

Скоро годовщина Октябрьской революции, и колхозники стараются приумножить к празднику свои трудовые успехи. За ударную работу в предпраздничные дни правление колхоза предусмотрело специальную надбавку к трудодню. Значит, в каждой семье будут к празднику подарки и обновки!

«Горный богатырь» похож на огромный дом, где день ото дня живется все лучше и веселее. Здесь кого ни встретишь, каждый, улыбаясь, пересчитывает тебе, для наглядности на пальцах, насколько вырос уровень жизни за последние шесть-семь лет и кто чем успел уже обзавестись. Налоги снизились, а закупочные государственные цены на сельскохозяйственную продукцию повысились. Появились новые машины, новая техника и методы работы (в зерновом хозяйстве уже механизировано до 98 процентов всех трудовых операций); а значит, сократилось время, затрачиваемое земледельцами на тяжелый физический труд. Облегчается труд, сокращается рабочее время, стало быть, увеличиваются возможности и время для повышения культурного уровня и полезного отдыха. У людей улучшается настроение.

Мне захотелось зайти в какой-нибудь из домов, в любой дом, прямо здесь, у дороги. Мне всегда интересно вот так, без особых приглашений и церемоний, заглянуть прямо в живую жизнь, увидеть ее истинные стороны и хитросплетения. Я в нерешительности останавливаюсь перед дощатыми воротами. Калитка оказывается запертой. Но тут на дороге появилась женщина в ярком нейлоновом плаще, точно розовый лотос расцвел над белой, запорошенной снегом землей. Увидя нас, женщина прибавила шаг, подошла к воротам и, отперев калитку, широко улыбнулась:

— Прошу, прошу дорогих гостей в дом.

Хозяевами этого — одного из полутора тысяч здешних домов, оказались Ничетовы, муж и жена. Во дворе у дома — амбар, рядом — птичник для кур и уток. Едва мы входим во двор, толстые утки, обеспокоенные нашим появлением, вереницей направляются к забору. За домом небольшой огород и хлев (у Ничетовых есть корова и коза). Глава семьи, мастер-садовод, еще не вернулся с работы. В колхозных складах, как я уже говорил, готовят к отправке в город яблоки. Хозяйка работает счетоводом в правлении колхоза. Сын у них учится в военном училище в Алма-Ате. Ничетова, очень милая и гостеприимная женщина, ведет нас из комнаты в комнату по всему дому. Везде чистота и порядок, как на картинке. Пол устлан ярким цветастым ковром, в тон ему подобраны покрывало и подушки на кровати. В столовой я вижу приемник с радиолой. В гостиной, рядом с книжным шкафом, стоит телевизор. А за окном виднеется поблескивающий красным лаком мотоцикл, он стоит молча, словно задремавший сказочный конь. На этом «скакуне» хозяева по выходным дням выезжают на прогулку. Может быть, в доме царит такой идеальный порядок потому, что у Ничетовых дети уже выросли и некому нарушать каждый раз порядок и симметрию. Но потом я убеждаюсь, что и там, где есть малыши, хозяйки блюдут чистоту своих квартир с великой аккуратностью. Ничетова включает телевизор, а мне все это немного напоминает чудо: телепередача в дальних горах, в обычном крестьянском доме…

Хозяйка уговаривает нас остаться у нее пообедать, а потом, вечером, посмотреть по телевизору футбольный матч из Алма-Аты. Но мы должны сдержать слово, данное инженеру Турищеву, и я, извинившись перед Ничетовой, отправляюсь дальше — на винзавод.

Инженер Турищев, русский по национальности, обслуживает все оснащенные техникой колхозные предприятия в здешнем районе. Вот уж три года как здесь появился «свой» инженер и «Горный богатырь» обзавелся собственной «промышленностью» — выстроил винный завод. Все здесь — от электрогенератора до пресса, отжимающего сок из фруктов, приобретено колхозом. Конечно, рядом с теми предприятиями, которые в Советском Союзе принято называть «заводом», скажем, с Московским автозаводом имени Лихачева или с Одесским заводом сельскохозяйственных машин имени Октябрьской революции, где мне довелось побывать и где я видел огромные цехи и автоматические станочные линии, завод инженера Турищева кажется забавным и маленьким и каким-то бесхитростным, как понятный всем нам труд земледельца. Но если припомнить и самые крупные предприятия, работавшие в наших вьетнамских джунглях в годы войны Сопротивления[3], то они, пожалуй, были поменьше завода местного значения в «Горном богатыре».

В углу просторного заводского двора куры деловито раскапывают мусор. Неподалеку выстроились в ряд, дожидаясь очереди у пресса, бочонки с яблоками. Рядом стоит небольшая электростанция. В сортировочном цехе работницы разделяют яблоки по зрелости и качеству, потом их нарезают и отправляют под пресс. Привычным движением перебирая плоды, они весело смеются и поют песни, время от времени кто-нибудь из них нет-нет да и поднесет ко рту спелое, наливное яблоко. Если яблоко чуть примялось или слегка припорчено, говорит Турищев, и его нельзя пускать в продажу, подавайте такое яблоко мне, у нас на заводе оно пойдет в дело!

Винзавод и впрямь помог колхозу решить проблему некондиционных яблок, которые в прежние годы просто выбрасывали или продавали по очень низким ценам. Каждый год, начиная с июня месяца, на завод поступают яблоки, их сортируют, режут и отжимают под прессом сок, который потом выстаивается и бродит. А с октября начинается приготовление наливок. Сейчас завод выпускает три сорта наливок: яблочную, персиковую и тутовую.

Мы входим в помещение лаборатории и ОТК. Приятно пахнет сосновыми досками, из которых склепаны бочки для наливок. Сегодня в лаборатории не производится никаких анализов и ОТК не делает контрольных проверок и дегустаций, но лаборантка приносит нам бутылки с разными наклейками и яблоки. Турищев предлагает нам попробовать каждой наливки. Сознаюсь, меня не пришлось долго упрашивать!

За это время подошли и закончившие свои дела в правлении оба председателя — колхоза и сельсовета. Вместе с нами они громко смеются, глядя, как Турищев с торжественным и гордым видом дает научные характеристики каждому виду своей продукции. Красноватая яблочная наливка действительно оказывается крепкой, ароматной и очень вкусной.

— Пусть наш завод и мал, а наливка у нас повкуснее, чем на больших заводах! — заявляет Турищев. — Почему? Да потому, что мы здесь обрабатываем фрукты свежими, прямо на месте. А туда сырье доставляют издалека. Ну как, вкусно? Ведь все точь-в-точь как я вам говорю.

Лаборантка улыбается, слушая инженера. А солнце тем временем, потускнев, золотым диском повисает над самым краем поля.

Тогда мы отправляемся в одну из производственных бригад. Собственно, посещение это сначала, наверно, не было запланировано; но хозяева, видя мой непоседливый и дотошный нрав, решили уж до конца удовлетворить мое любопытство. Я, разумеется, не собирался выслушивать доклад о работе бригады, мне просто хотелось самому окунуться в атмосферу повседневного труда этих людей. Мы заглянули в кладовую, где хранился бригадный инвентарь и одежда колхозников. Но рабочий день еще не кончился, инвентарь был весь разобран и никто пока не возвращался из сада. Один лишь старик с пожелтевшими от табачного дыма усами встретил нас и отворил дверь. Это был сторож.

Надо сказать, что старики вообще живут здесь в достатке и покое. Когда человек достигает такого возраста, когда не может уже больше заниматься физическим трудом, он выходит на пенсию, которая выплачивается ему ежемесячно. Пенсионный возраст у мужчины шестьдесят лет, у женщин — пятьдесят пять. Тем, кто проработал двадцать лет или более, как, к примеру, этот старик, назначается самая высокая пенсия. Ну, а если здоровье позволяет им не сидеть без дела, то каждому предоставляют посильную для него работу. Я видел немало работающих стариков и на седьмом и на восьмом десятке. И им выплачивают трудодни дополнительно к пенсии. Старость везде одинакова: и здешние дедушки и бабушки тоже прикапливают деньги, чтобы сделать подарок тому из детей или внуков, который им больше по сердцу. В колхозе есть дом для престарелых, где их ждет заслуженный — после долгой трудовой жизни — отдых. Он предназначен, конечно, главным образом для тех, у кого не осталось детей или близких. Но бывает и так, что старики, свыкшись за долгие годы с кем-либо из соседей, отдают в их семью свою пенсию и живут вместе с ними. В общем, старикам предоставлено право поступать по своему выбору, местные власти и колхоз всячески окружают старых людей теплом и заботой.

Мы идем по холмам, густо поросшим яблонями, они стоят здесь тесными рядами, как в лесу. На каждом холме — группы колхозников. Трудно даже представить, сколько здесь яблок: десятки, нет — сотни тысяч плодов. Сорванные с деревьев, они аккуратно сложены вокруг столов. Сейчас готовят к отправке сорта «ранет», спелые плоды его блекло-зеленые и золотисто-желтые, и «апорт» — красновато-розовые и багряно-фиолетовые.

Яблоки… Яблоки — всюду яблоки! Они громоздятся вокруг зелеными, золотистыми и красными грудами. И в воздухе, пронизанном последними лучами солнца, неудержимо расплывается сладкий и пряный яблочный дух. И все — небо, деревья, трава, дома и люди — утопает в запахах влажной прелой земли и спелых яблок.

Если спуститься к подножию холмов, впереди видны травянистое плато и пустыня. Такие вечера, когда солнечный свет и снежные нити переплетаются друг с другом, почему-то тянутся дольше обычного. В красном зареве заката снежинки белеют и переливаются еще ярче. Из прозрачного вечернего марева, уплывающего к самому горизонту, показываются вдруг то лошадиные морды, то рукоятки кожаных кнутов или лица чабанов с густыми усами и бородами в клубах табачного дыма. И все это, словно в шумном водовороте, тонет в потоке овечьих отар и коровьих стад, бурлящем вокруг лошадей, на которых едут верхом старые и опытные чабаны-казахи, пасущие колхозный скот. Они помнят еще прежнее кочевое житье. Пришла зима, и старые казахи уводят колхозных овец подальше от холодов и бескормицы.

Когда я вернулся обратно в деревню, солнце совсем уже закатилось за далекий горизонт. Последние неясные лучи его растворились в прозрачных беловатых сумерках, опускавшихся на землю. В обступившем меня молчании снежного вечера я глядел в последний раз на колхоз «Горный богатырь»: на красные флаги над школьными воротами и крышею клуба, на разноцветные лампочки, вспыхивавшие над входом в ресторан — там проводилось сегодня молодежное гулянье. У клуба, где скоро начинался киносеанс, девчата и парни — парами — стояли, прижавшись друг к другу, и разглядывали афишу, щелкая семечки.

Придет когда-нибудь время, и я, поднявшись в Тэй-бак, край, где живут тхай и мео, увижу, скажем, в общине Тиенг Донг такие же, как здесь, картины, увижу и там жизнь, подкупающую накалом своего счастья и новизной.

Говорит товарищ Кошельный

Прошло несколько дней, и вот я уже еду по недавно распаханным степным землям.

Я еду к людям, победившим природу.

Наша машина бежит по бескрайней степи. Сегодня частенько проглядывает солнце. По синему небу плывут клочковатые облака, так бывает у нас в пору осенних дождей. Вокруг открывается вид, какого никогда не увидишь вблизи городов: необозримые поросшие травою пространства. Белогрудые сороки летят над плоской степью, похожей на застывшее море, и она кажется еще просторнее… Осенние травы, припорошенные у земли белым снегом, увяли, и листья — удивительное дело — где зеленые, где желтые или белые. Резкий, непривычный дух увядшей, схваченной морозом травы клубится над степью и проникает сквозь дверцы машины.

Массивы распаханной целины, лежащей под паром, черными полотнищами тянутся вдаль.

Где-то далеко на дороге возникают вереницей желтые точки: колонна машин, груженных соломой.

Ростки озимой пшеницы зеленеют на жирной черной земле в ожидании большого снега; под белым покровом продремлют они до весны, а когда сойдет снег, они сразу пойдут в рост.

Осенний большак, скользкий от желтой раскисшей глины.

Распаханные целинные земли тянутся на север до берегов озера Балхаш и на юг — до предгорий хребта Алатау, отсюда видны лишь его покрытые снегом вершины. Слева от нас до самого горизонта лежит нетронутая степь и клочья тумана расползаются над ней, цепляясь за стебли травы.

Друзья, сопровождающие нас в поездке, говорят, что в той стороне пролегал знаменитый Шелковый путь.

Это была дорога лишений и бед, но и дорога надежды. Когда-то, давным-давно, в такую же пору, в преддверие зимы, купцы из Китая пересекали пустыню Такламакан, доходили до берегов реки Тарим, потом проходили Джумхорской долиной, преодолевали бог знает сколько ущелий и перевалов виднеющихся вдалеке высоких гор Тянь-Шаня. Они приводили сюда караваны лошадей и верблюдов, навьюченных тюками с пшеницей, тканями, солью. Казахи знали тогда лишь скотоводство и охоту. Они не выращивали хлеб. И купцы выменивали здесь пшеницу и ткани на сушеное мясо. И каждый год, когда купцы появлялись здесь, перевалив через Тянь-Шань, над степью вились теплые дымы и она становилась чуть веселее.

Я гляжу туда, где лежала Шелковая дорога. Всюду безбрежная степь. А под ногами у меня все тот же утомительный скользкий большак. Но степь пестреет полотнищами пашен, а на полотне большака — узорные отпечатки шин и колеи тележных колес. Да и сами грузовики то и дело мелькают перед глазами — груженные соломой, кочанами капусты, тюками овечьей шерсти. Большак кажется таким же обжитым, как трасса в «Горном богатыре». А Шелковую дорогу — старую дорогу лишений и тщетных надежд — никто теперь почти и не вспоминает, она канула в прошлое.

Мы сворачиваем с большака на проселок и въезжаем в Чемолганский район. Мне говорили, что здесь семь совхозов и семь коллективных хозяйств. Но если «Горный богатырь» стоит на землях, обжитых уже не одним поколением, то здешние хозяйства все, как одно, — целинные.

Солнце клонится уже к закату и лучи его красноватыми отсветами бегут по степи, над которой стоит пряный запах полыни. Чем дальше, тем пронзительнее становится тишина вокруг проселка, где снег мешается с грязью. Блекло-зеленые пятна полыни на красно-буром покрывале степи — невеселые краски последних дней осени. Вялые травы полегли на склонах холмов, где костры или пожары оставили черные подпалины… Мы останавливаемся на минуту и слушаем тишину.

Вдруг на палево-желтом просторе степи, где-то на краю неба, взвиваются кони — табун за табуном. Они мчатся, как птицы, напоминая пословицу «Конь — крылья казаха». А еще дальше, совсем далеко, за спинами лошадей солнце высвечивает белые стены домов. Это и есть совхоз «Каскеленский», стоящий прямо посреди степи. Вот уже хорошо виден совхозный поселок. Еще три года назад он не имел названия и не был обозначен даже самой маленькой точкой на картах республики.

Мы подъезжаем совсем близко и замечаем неподалеку здание птицефермы, стоящее на берегу реки, где сейчас нет воды. Куры, как белые зернышки риса на бурой траве, рассыпались по соседним холмам.

Не знаю, что чувствует странник в пустыне, приближаясь к оазису, но мы, из пустоты степи выезжая к поселку, становимся радостней и оживленнее. Далекие белые стены домов — как пальцы, вытянувшиеся поперек горизонта. Поселок, конечно же, невелик, но кажется почему-то огромным. Рожденный волей и умом человека, он непременно вырастет и станет большим. Человеческий разум покоряет здешние пустыни и степи, скованные молчанием и сном от самого сотворения мира.

Нас встречает директор совхоза «Каскеленский» товарищ Кошельный, рослый широкоплечий человек, веселый, с громким раскатистым смехом. Увидев его, я сразу подумал, что родом он откуда-то с юга Украины. И оказался прав. Вот что он рассказал нам:

— Я — агроном, выходец с Украины. Там родился и вырос, там и начал работать на нашей доброй украинской земле.

Осенью пятьдесят четвертого года, когда началось освоение целины, у нас с товарищами пошли обсуждения и споры. Конечно, спорили не о принципах, не о том, надо или не надо. Кто-кто, а уж мы-то, работники сельского хозяйства, понимали: освоение целины — дело нужное и станет основой дальнейшего развития всего земледелия. Спорили о трудностях этого дела, о том, как из ничего сделать все. В этом ведь вся загвоздка. Каждый делился своими сомнениями и тревогами. Кто начнет наступление на эти трудности и как оно будет разворачиваться? Особенно — кто начнет? Скажу честно, многие сомневались. Ведь целина! Пустое место! У нас у каждого, где мы тогда работали, дела шли в привычном, налаженном ритме; а там, шутка ли, надо все начинать заново. Тысячи вопросов, сложностей, неурядиц. Как тут не призадуматься?! Вы меня верно поймите, ведь человеку, когда он сталкивается с чем-то новым, еще небывалым, свойственно сомневаться и все взвешивать. Но многое нам зато было ясно с самого начала. И когда прояснились сомнения, каждый готов был ехать на целину. Конечно, те, кому непонятны принципы, по которым мы живем и строим наше общество, не могут понять и того, как нам удалось преодолеть свои колебания и во имя чего бросили мы привычную работу и благоустроенную жизнь на доброй украинской земле и перебрались сюда, в эти безлюдные засушливые степи. Сам я убедился в этом, когда разговаривал с американскими журналистами. Согласитесь со мной, им мудрено было нас понять. Я решил ехать в Казахстан по призыву партии коммунистов Украины. Решил я это, само собой, по собственному выбору, добровольно. Парторганизация по моей просьбе дала мне направление на целину. Жена и мать не захотели разлучаться со мной. Оно и понятно. На свете нет ничего тяжелей и страшней войны, но мы перенесли и военную разлуку. И больше расставаться не хотим. Прощался я с семьей спокойно: знал, что расстаемся ненадолго. В прошлом году, когда жизнь у нас в совхозе наладилась, жена перебралась сюда, пошла на работу; мать приехала вместе с нею. Впрочем, все мы с самого первого дня знали, раз партия взяла это дело в свои руки, значит все будет именно так, как оно обстоит сегодня.

Ну, а тогда мы собрались сначала в Москве. Уже на первом этапе наступления на целину только с Украины в Казахстан выехало несколько тысяч агрономов и механизаторов. Конечно, ехали и на сибирскую целину, но большинство направлялось сюда. Здесь решено было поднять более двадцати миллионов гектаров целины. В Министерстве сельского хозяйства СССР я начал знакомиться с материалами, готовился к будущей моей работе со специалистом из Казахстана, казахом по национальности (он работал тогда в Москве), инженером-строителем из Ленинграда и двумя специалистами по организации сельского хозяйства, моими земляками. Мы решили еще в Москве, что это будет руководящее ядро нашего совхоза. В первый же день мы стали наносить свои задумки на большую карту целинных районов — тогда совсем еще новую и чистенькую.

О чем же мы думали, впервые взглянув на эту карту? Двумя словами и не ответишь сейчас. Каждый понимал, глядя на карту, что нет, наверно, дела более трудного, но и более вдохновляющего. Трудного — потому, что очень уж грустно выглядел бумажный квадрат, сплошь белый, с одной лишь сеткой координат. «Белое пятно» — у каждого с детства понятие это связано с абсолютной пустотой, с неизвестностью. Но мы перебороли невольную грусть. На полях карты появилось название нашего будущего совхоза, фамилия директора и других его руководителей. А на «белое пятно» легли разноцветные сплошные и пунктирные линии, прямоугольники и кружки. Все эти существовавшие тогда в нашем воображении жилые дома, производственные здания, поля и сады предстояло создать своими руками. Размах предстоящей работы не мог не воодушевить нас!

Двенадцатого января пятьдесят четвертого года, приехав в Алма-Ату, мы распределили обязанности, создали группы по изучению почв, травянистого покрова, водных источников и еще — по планированию и расчету необходимых нам материалов и сырья. А затем прибыли, как говорится, на место.

Как раз сюда, где мы сейчас находимся с вами. Вы сегодня приехали в совхоз «Каскеленский», посевные площади которого занимают много тысяч гектаров, где есть поселок с хорошими современными домами. Как вы, кстати, находите этот дом? Ну вот. А тогда нас встретила здесь слепая метель. Стужа заледенила и выморозила степь. Мы еле добрались сюда на санях. Остановили сани среди сугробов и сразу начали ставить первые палатки. Практически мы работали, ели и спали чуть ли не под открытым небом. И хоть было нас всего несколько человек, отныне по ночам над степью горели огни. А когда по весне начались первые полевые работы, пахота шла и ночью — при электрическом свете. Степь хотела спать, но мы не давали ей заснуть!

Люди, приехавшие сюда первыми, были все как один коммунисты, добровольно взявшие на себя ответственность за важнейшее общенародное дело. Ну а потом народ потянулся в наш совхоз. Все больше и больше прибывало молодежи. Теперь у нас коммунисты составляют десять процентов всего населения, а комсомольцы — восемнадцать. За четыре года мы здесь приняли в партию двадцать человек — лучших ударников, передовиков труда. Коммунисты и все наши рабочие — это единый, дружный коллектив, боевой отряд, ведущий наступление на целину.

Да, а поначалу мы обошли местных старожилов, расспросили у них, что и как. Потом вроде нашли подходящее место для поселка — рядом с водой. Пробурили скважину, определили: вода хорошая и ее хватит. Решили, тут и будем строиться. Теперь вон какой поселок вырос.

Ну, а когда, как говорится, нашлось куда ногу поставить, начали двигать вперед хозяйство. Земли, которые нам предстояло освоить, были разные: и участки пустыни с песчаными почвами и слабым травяным покровом, и степные массивы. Мы расширяем свои посевные площади в сторону Балхаша, рядом с древней Шелковой дорогой.

Люди ехали к нам отовсюду, и мы сразу распределяли их по производственным бригадам. Заполучили мы семьдесят человек механизаторов. Комсомол развернул по всей стране движение за освоение целины. На первых порах к нам по комсомольским путевкам прибыло двести человек. Постепенно их стало больше. Сейчас всего в совхозе, считая и рабочих и членов семей, — свыше десяти тысяч человек. Люди, как уже вам говорил я, приезжали отовсюду. Здесь у нас живут представители двенадцати национальностей. Дальше всех сюда ехали, наверно, дальневосточники и ленинградцы. Те, кому здесь понравилось, перетянули своих друзей. А вот с начала нынешнего года мы уже стали получать письма с просьбой принять на работу в совхоз «Каскеленский», и таких писем много.

Когда начали создаваться производственные бригады, мы перешли жить в сколоченные из досок вагончики-времянки на колесах. В палатках жить перестали. Начали обжигать кирпичи, завезли цемент и стали строить дома, размечать улицы — в общем, принялись за поселок. К этому времени в совхоз приехало на работу довольно много женщин. Они больше всех радовались, что покончено было с палатками, потому что в палатках, особенно стоявших с краю, не давали покоя змеи.

Наверно, самыми радостными были дни первого сева. Да-а, веселые выдались деньки! Когда улеглись в почву семена, стало ясно: будущее-то вот оно, перед глазами.

Само собой, на первых порах было немало трудностей. Мы их, конечно, преодолели; но, помню, и в те нелегкие дни находились у нас свои радости, пусть маленькие, но — находились. Поначалу, скажем, люди придут в столовую обедать — едят молча, не услышишь ни слова, а сейчас в столовой разговоры, шуточки, смех. А по праздникам, бывало, почти все уговаривались и уезжали куда-нибудь — повеселиться. Нынче же в праздники народ дома гуляет, да еще норовят сюда гостей зазвать. Мы даже в праздничные дни специальные машины выделяем — гостей привозить из города.

Помню день Первого мая в пятьдесят пятом году, когда построили мы первые наши дома. А к осени в поселке было уже пять тысяч квадратных метров жилья. Мы строили дома для рабочих и одновременно стимулировали индивидуальное строительство. На июль того же пятьдесят пятого года у нас построилось пять семей. Вот так и поднялся поселок. Воображаемые значки на карте сделались явью. В первую же весну мы вспахали и засеяли сразу шестьсот гектаров целины. После уж мы не теряли темпа и даже наращивали его. В пятьдесят восьмом году совхоз «Каскеленский» в соревновании всех целинных совхозов завоевал знамя ВЦСПС.

В начале пятьдесят шестого года у нас была уже своя пекарня, больница, школы, начальная и семилетка, столовая и универмаг.

Молодежь, как водится, стала влюбляться и играть свадьбы, а там пошли и дети. Представляете, в метрике у малыша в графе «место рождения» стоит: «поселок «Каскеленский», а ведь раньше и названия-то такого на свете не было. Оно, можно сказать, плод трудов человеческих; теперь же его и в брачные свидетельства и в метрики вписывают. Вот оно как обернулось! В прошлом году у нас, в Каскеленском, было двести новорожденных. Ну, а в текущем году женщины наши расстарались еще больше: никак итогов не подведем…

Сообщив мне об этом, директор громко рассмеялся.

Разговор наш шел в зале совхозной столовой. Насмеявшись вдоволь, Кошельный предложил тост. Он был весельчак по натуре. А когда украинец — весельчак, он еще и непременно добрый человек. Наш директор, в этом смысле, истинный украинец, веселый, добродушный, напористый. Глядя на него, я припомнил свое впечатление от первой встречи с советскими людьми, когда в начале 1954 года у нас в джунглях Вьет-бака меня познакомили с московскими операторами, снимавшими фильм о нашей войне[4]. Странное дело, мне было тогда уже за тридцать, но встреча эта оставила у меня ощущения по-детски наивные и яркие. Право же, я не преувеличиваю. Советские люди показались мне тогда какими-то необыкновенно добрыми, и светлое впечатление это сохранилось у меня до сих пор. Сколько бы я ни встречал потом друзей из России, — в том числе и сегодня, сидя напротив Кошельного, — я прежде всего подмечаю их доброту и сердечность.

Мы сделали круг по «проспектам» поселка и возвратились обратно в столовую. Я давно уже знал добрый обычай, бытующий в советских колхозах и совхозах: вас никто не отпустит, не угостив хоть чем-нибудь. И угощают здесь с каким-то особенным радушием, и я бы даже сказал — искусством!

Я оказался прав. В зале накрыт был прекрасный, хотя и простой стол. Директор придумал все очень здорово. Наш стол не был никак обособлен или отделен от других столиков, и мы сидели в общем зале, вокруг нас ужинали рабочие. Многие заходили в зал и, подойдя к стойке, покупали себе провизию на дом, — ведь только что закончился рабочий день. Мне прочитали вслух меню. Само собой, все было свое, совхозное. Я увидел воочию многое из того, о чем недавно говорил Кошельный. Хозяева, довольные, сообщили мне, что даже хлеб у них своей, местной выпечки. Правда, он, может, чуть-чуть похуже алмаатинского, но зато из собственной муки. Вот колбаса, утиный суп, бифштекс — все из совхозных свиней, уток и телят. Пожалуйста, свои свежие помидоры. Свежие арбузы, соленые арбузы — всего не перечислить! Только напитки закуплены в соседнем совхозе. Планируя выпуск продовольственных товаров, целинные совхозы уславливаются о разделении труда, чтобы не распылять производство.

Директор совхоза Кошельный, парторг Солодилов и другие их земляки наперебой излагали мне все эти детали с вполне понятной гордостью.

Мы подняли бокалы за процветание совхоза «Каскеленский». Люди, сидевшие за соседними столиками, заулыбались и, встав со своих мест, подошли, чтобы тоже чокнуться с нами. Вернувшиеся только что прямо с поля рабочие, в сапогах, заляпанных грязью, взяли со стойки свои кружки с пивом и символически протянули их в нашу сторону.

— В прошлом году, — сказал товарищ Кошельный, — к нам приезжали трое американских журналистов. Не знаем, что они написали про нас там, у себя в Америке. Но они все выспрашивали у меня, как это я решился оставить работу и дом на прекрасной Украине и уехал сюда, в пустыню?! Они считали, что у меня была на это какая-то ужасная причина. И смех и грех! А когда я рассказал им по-честному, отчего я приехал в Казахстан, поделился с ними своими мыслями, они решили, что я их агитирую. Ей-богу! Задали мне уйму вопросов, да только, боюсь, так ничего и не поняли. Они не понимают нас, советских людей, не понимают, что так было, есть и будет всегда — если Родина потребует, мы готовы ехать куда угодно и делать любое дело. Мысль эта, конечно, простая, но смысл у нее очень глубокий.

Парторг совхоза Солодилов, сидевший рядом со мной, кивнул в подтверждение слов своего директора: он ведь тоже виделся с американцами.

На груди у Солодилова множество разноцветных орденских ленточек. Он был офицером и прослужил в армии девятнадцать лет, воевал и на Дальнем Востоке, где участвовал в разгроме Квантунской армии — ударной силы японского милитаризма. Ну а теперь он работает здесь, в совхозе.

В это время в зал вошел пожилой уже человек. Голова у него облысела, а лицо было багровым, как спелое яблоко. Он поставил в угол охотничье ружье, подбежал к нам и, шумно здороваясь со всеми, принялся греметь тарелками, вилками и стаканами, подвигая к себе прибор и накладывая еду. Оказалось, это — заместитель директора Волков, завзятый охотник и отличный стрелок. Несмотря на преклонные годы, был он большой весельчак и балагур.

Волков по национальности — русский, родители его еще при царизме были сосланы в казахские степи, и здесь его родина. Он был среди первых борцов за Советскую власть в Казахстане.

Выпив рюмку, он тотчас завел разговор об охоте. За нашим столом забушевала коварная, переменчивая погода здешних степей, и мы ощутили трепет охотничьего азарта. Нам чудилось, будто мы сами выезжаем в поле с ученым беркутом на плече. Вот он взлетел в небо и стремительно гонится за лисой или волком, и в награду за каждого зверя мы даем ему кусок мяса. Беркут заглатывает мясо и снова несется над степью, а за ним следом скачет охотник с собакой. Это древний казахский способ охоты.

Я заметил, что поэту Гали Орманову, приехавшему вместе с нами из Алма-Аты, Волков понравился с первого взгляда. Вскоре они завели свой, отдельный разговор. Пожалуй, годами они оба были постарше любого из нас, оба успели пожить еще при старом режиме, и было у них немало общего.

Товарищ Гали Орманов, дорогой мой друг, я помню, как, придя в Алма-Ате в Союз писателей Казахстана, рассказал вам, что очень хочу съездить на целину, но, увы, красивым легковым машинам «Интуриста», которые так эффектно выглядят на городских улицах и залитых асфальтом шоссе, не по силам поединок с грязью, царящей в это время года на степных дорогах. И вы, будучи тогда дежурным секретарем Правления Союза, успокоили меня, обещав дать «писательский «газик» и даже поехать вместе со мной. Я приметил тогда в ваших глазах радостный огонек; вам, конечно, хотелось самому показать приехавшему с другого конца света гостю те счастливые перемены, которые произошли на вашей родной земле. И я, по некоторым оброненным вами фразам, вижу, как приятно вам здесь побывать.

И, честное слово, я почувствовал заранее, что вы вот сейчас встанете и попросите тишины, потому что вам очень захочется сказать хоть несколько слов.

— Я казах с берегов реки Или, текущей отсюда к Балхашу, — начали вы, прерывая свою речь привычным уже для меня покашливанием. — В этом году мне стукнуло шестьдесят три. Родился несчастливым, с детства рос голодным оборвышем. И пришлось мне наняться к богатому баю, но за службу мне вместо харчей доставались удары кнута и палки. Только после Октябрьской революции я научился грамоте. Потом начал писать стихи и вот — стал поэтом. Что же еще добавить? Мы, казахи, жили раньше в своих степях и пустынях, годами не встречаясь ни с кем. А теперь мы стали инженерами и учеными, рабочими и писателями, и на всей земле у нас очень много друзей.

Когда говорил Орманов, люди смолкли и за соседними столиками. Он кончил свою речь, а молчание продолжалось, и было слышно, как на кухне, шипя, каплет в огонь сало.

А к стойке по-прежнему подходили люди с бидонами и сумками — купить провизии на дом. Слышно было, как на улице, звонко смеясь и шлепая по грязи, возвращались из школы дети.

Молчаливая пауза за столиками была исполнена глубокого смысла. На раскрасневшиеся веселые лица людей, казалось, улегся вдруг отпечаток прошлого. Пусть прошлое это жило лишь в воспоминаниях и былые страдания и беды никогда не вернутся, но забыть их невозможно.

Я неожиданно вспомнил поэта Бан Тай Доана, выходца из народности зао, а потом и прочих своих друзей: Бан Ван Тяна, Чиену Ван Хыонга, девушек Лиау и Пин — все они тоже были из народности зао и жили на вершине Кыу-куок, что в горной цепи Фиа-биок у нас во Вьет-баке. В годы войны я подолгу жил вместе с ними.

Дорогой мой друг, товарищ Орманов, глядя на вас, я вспомнил себя, каким я был тогда, и друзей, оставшихся Далеко на моей родине.

Целинный совхоз «Каскеленский»

Мы обошли улицы Каскеленского.

Да, он по праву назывался поселком. А здесь, в бескрайней пустынной степи, где распаханной, а где и еще нетронутой плугом, где иногда и человека-то не встретишь, поселок этот казался чуть ли не городом! Улицы здесь заложены были широкие и просторные, и хотя проезжая часть их, еще не замощенная, была скользкой от снега и грязи и больших зданий стояло пока только два — дирекция и школа (трехэтажная), зато совхоз готовился высадить вдоль улиц деревья и, когда они примутся и пойдут в рост, здесь будет бульвар, похожий на городской. Если здешние люди подняли тысячи гектаров целины, то им по плечу достроить поселок и поставить со временем в степи настоящий город.

Мы заглянули в универмаг и продовольственный магазин. Всюду толпились покупатели. Зашли мы и в больницу и в школу. Школьное здание совсем новое, его только что приняла специальная комиссия, приезжавшая из райцентра.

Я постоял на углу Целинного проспекта. Глядя вдоль главной улицы поселка, я видел по обе стороны его свежеокрашенные стены и новые крыши жилых домов. Хозяева красили дома в свои любимые цвета — желтый, голубой, красный, и издали стены похожи были на полотнища цветного шелка, развернутые посреди красивых садов, окружавших каждую постройку. Мы решили зайти в ближайший дом, прямо у перекрестка.

Хозяина, техника-механизатора Варгаша, не было дома. Мы застали только его жену и мать. Старуха с невесткой вышли навстречу нам на крыльцо. Дом этот Варгаш с женой построили сами. Приехав сюда на работу, они два года прожили в совхозном общежитии. Но потом совхоз стал давать рабочим ссуды на постройку жилья, и они тоже решили строиться. Закончили дом и вызвали сюда из Киева мать. Хозяйка рассказывает нам, что строить дом было само собой нелегко, но и интересно. Они выучились делать многое такое, чего раньше вовсе не умели. Иногда у них было такое же чувство, какое бывает у птиц, когда они строят гнездо. По выходным дням товарищи по бригаде помогали им сперва отрыть котлован и заложить фундамент, потом класть стены. И так, день за днем, рос дом.

В доме у Варгашей четыре комнаты, кухня, паровое отопление, радио. В саду вокруг дома несколько десятков яблонь, ветки их тянутся к самым окнам. Две яблони в этом году уже дали плоды. Хозяйка, когда мы пришли, мыла полы да так и вышла навстречу нам с мокрой тряпкой в руке. А старуха выбежала из кухни прямо в фартуке. Обе они на радостях принялись уговаривать нас остаться у них обедать. Во дворе малыш играл с собакой; занятые свои делом, они не обратили на нас никакого внимания. Позади дома виднелась калитка, к которой примыкал хлев. Она была крепко заложена двумя деревянными засовами, из-под которых высовывали свои длинные шеи любопытствующие гуси. Все здесь — и дом, и сад — содержалось в отменном порядке.

Выйдя из дома Варгашей, мы направились к началу улицы — взглянуть на артезианский колодец. Здесь, в засушливых степях, такой колодец — бесценное сокровище. В поселке Каскеленский четыре колодца, построен водопровод с вводами во все дома, распределителями, кранами и прочим. Колодец — это скважина, пробуренная на сто двадцать пять метров в глубь земли, каждую секунду из нее поступает в водохранилище десять литров воды.

Поэт Орманов, наклонившись, зачерпнул ладонью студеную воду и сделал несколько глотков. Потом, распрямясь, он долго еще глядел на прозрачную струю, бьющую из сердца земли. В степи вода всегда была чудом.

Первые три года совхоз брал у государства ссуду. Поскольку в дело сразу пущено было много машин, освоение целины, в общем, обходилось недорого. К 1958 году все ссуды были государству возвращены. Теперь совхозных средств хватает не только на зарплату рабочим, но еще и остается прибыль. Нельзя, конечно, сказать, что с 1955 года и по сию пору показатели только росли и регистрировался один лишь сплошной прирост продукции. Было немало трудностей. В первый год совхоз собрал лишь по семь центнеров зерна с гектара, в 1956 году — уже по 14,6 центнера. Но в 1957 году в здешних степях была страшная засуха. (Теперь-то совхоз «Каскеленский» построил большое водохранилище, чтоб навсегда покончить с сушью.) И удалось собрать только по 2,5 центнера с гектара. Зато уже в следующем, 1958 году совхоз собрал высокий урожай и, благодаря своим трудовым успехам, занял первое место в соревновании целинных хозяйств Казахстана и всего Союза. В 1959 году совхоз продал государству 33 000 тонн зерна (это не считая семенного фонда).

В засушливый 1957 год пришлось взять ссуду у государства, чтоб расплатиться с рабочими. Некоторые люди уехали тогда из Каскеленского в другие места. Но уже на следующий год, услыхав, как пошли в совхозе дела, они вернулись и снова попросили принять их на работу. Совхоз извлек из всего этого опыт, и было налажено многоотраслевое хозяйство. Теперь, если даже плохо уродится хлеб, потери можно будет компенсировать урожаем других культур и продукцией животноводства.

С первого года совхоз начал откармливать 356 голов крупного рогатого скота, 2100 овец, разводить лошадей. После засухи решено было развивать животноводство ускоренными темпами. И вот сейчас в Каскеленском 2000 голов крупного рогатого скота (в том числе 550 дойных коров), 1100 свиней, 54 000 овец, 3500 уток и кур, 600 лошадей. Совхозные специалисты-животноводы в основном казахи, исконные жители этих мест. (На молочной и птицеводческой фермах, конечно, заняты женщины.) Во главе пастухов совхозных отар, табунов и стад стоят умудренные опытом старики казахи. А помогает им молодежь, которая здесь же и перенимает у старых чабанов их знания и опыт. Чабаны, можно сказать, и сейчас ведут кочевой образ жизни и живут в юртах. Ведь отары овец приходится отгонять иногда на сотни километров. Но, кроме совхозных чабанов, других «кочевников» уже не найти. Да и у них семьи живут в Каскеленском; дети ходят в детские сады и школы. Кочуют чабаны по изученным и обследованным пастбищам по специальным маршрутам и разработанным графикам. А если путь неблизкий, бывает, что и овец и людей перебрасывают на пастбища автомашины.

В совхозе два вида оплаты труда: ежемесячная и сдельная. Большинство работ оплачивается сдельно. Очень важное значение имеют премии за высокую производительность труда, за досрочное выполнение плана. Премиальные фонды играют большую роль в стимулировании производственного соревнования.

Местная школа из года в год принимает все больше учеников.

Но учатся не только дети; в совхозе открыты постоянные курсы, где готовят трактористов, комбайнеров и работников других специальностей. В Каскеленском работают прекрасная столовая, универмаг, книжный магазин, клуб и кинотеатр, в котором ежедневно демонстрируются фильмы.

И все это создано трудом, смекалкой и разумом человека здесь, на месте пустынной степи, где бушевали метели и суховеи.

— Совхоз «Каскеленский», — говорит мне поэт Орманов, — это — типичное целинное хозяйство. У нас в Казахстане много таких хозяйств.

Так сколько же нового, небывалого, замечательного появилось на этой древней земле!

Зимние закаты здесь в степи багрово-красны, а кругом стоит тишина. И редкие фигуры прохожих, идущих по степи, навевают какие-то особенные мысли. Я гляжу на моего друга Орманова, шагающего впереди меня по дороге, и глаз мой схватывает все разом. Он из тех старых казахов, что пересекали когда-то на верблюдах здешние пустыни и степи в поисках богатых травою пастбищ. И он в то же время известный поэт, мой собрат по перу, гуляющий вместе со мною по озаренной закатом, таинственно умолкнувшей степи.

— По этим степям, — доносится до меня голос Орманова, — где между реками Каскелен и Аксай лежит здешний совхоз, когда-то часто проходили кочевники. Проходили и терялись в пустыне. А обе реки по весне, когда таял снег, наполнялись водой; но сходил паводок, реки утихомиривались, мелели и тоже терялись в пустыне. Летом мы уходили в горы, а зимой спускались сюда и ставили юрты вон там, где сейчас совхозная птицеферма. Помню, земли, начиная от нынешней железнодорожной станции и как раз до птицефермы, были кочевьем рода Байтелеш, очень бедного и захудалого рода. Зимой они ставили здесь свои юрты, и видно было, как с каждым годом юрт этих становилось все меньше и меньше, а сами юрты выглядели все более ветхими и рваными и все реже над их очагами поднимался жирный чад от приготовляемой пищи. Когда пришла Октябрьская революция, оставалось лишь несколько юрт, несколько семейств. Байтелеш — это мой род, я — один из немногих уцелевших из него. В старину мы не умели выращивать ни пшеницы, ни хлопка, и не было у нас хлеба и тканей. Прежде земля наша была бедняку злой мачехой, а теперь стала щедрой матерью, и мы почувствовали себя ее сыновьями.

В тот день поэт Орманов написал в совхозной книге отзывов стихотворение:

Покидал я Казахстан до рассвета. В небе переливались огромные звезды. Я — высоко в небе — глядел, как приближалось утро.

Зрелище это оказалось необычным. По алмаатинскому времени было пять тридцать утра (значит — половина третьего по московскому). Самолет летел на северо-запад, а следом за ним двигался рассвет. Половина земного шара за моей спиной розовела и светилась все ярче, и ночь отступала прямо перед нами. Когда мы подлетали к Москве, небо над нею уже светлело.

И Казахстан остался в моей памяти похожим на эту зарю, которую я видел с неба.

Перевод с вьетнамского М. Ткачева.