На меридианах дружбы

Кальман Сентиваньи В ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Когда мы взлетели с Ферихедьского аэродрома, я сразу оказался в центре веселой компании. Я летел в Москву вместе с венгерской сборной по плаванию. Ребята наперебой обсуждали свои шансы, сыпали цифрами, обозначающими рекорды, гадали, каких результатов они добьются на состязании пяти наций. Как бы между прочим, они перебрасывались репликами о том, каким был перелет над Атлантическим океаном — недавно они летали туда на первенство мира.

Едва только стали взрослыми, а уже объездили полмира; мне кажется, они даже немного бравировали этим.

А нам мало пришлось разъезжать и мало учиться. Когда мне исполнилось двадцать лет, я уверенно мечтал о том, что быстро выучу по крайней мере три иностранных языка. Но из этого ничего не вышло: захватила общественно-политическая стезя; не без успеха я попробовал свои силы в литературе и застрял на меже трудных времен. Но что стоят сейчас эти оправдания?

В Москве, в Союзе писателей меня — официально — ждут только через две недели; в Будапеште я, правда, получил в качестве «командировочного аванса» некоторую сумму денег, и Центральный совет профсоюзов заказал мне по телефону гостиницу, как лауреату литературной премии венгерских профсоюзов. Вот и всё. С сочувствием объяснили мне, как я, один, смогу попасть с аэродрома в город.

Нужно пристегнуть ремни.

Мои молодые партнеры лихо клянутся, что в Москве побьют несколько рекордов, и приглашают меня в бассейн стадиона имени Ленина на состязание. Я обещаю им быть там, а сам с волнением думаю: «Ну, вот мы и прибыли…»

Забегая вперед, скажу, что на состязание я не попал, да и ребята наши вряд ли жалели об этом: дела у них сложились плохо — они оказались на последнем месте.

…Мы потоком вливаемся в здание Шереметьевского аэропорта. Паспортный контроль. Молодой солдат пристально изучает мой паспорт и вежливо осведомляется о моей профессии.

— Писатель? — и он дружески улыбается. Потом с готовностью вписывает наименование городов, которые я по памяти называю ему — это где я хотел бы побывать.

Потом он что-то вежливо говорит мне, желает, как я понял, чтобы моя поездка была успешной, и обещает прочитать то, что я напишу.

Я попадаю в заботливые руки носильщика, который на маленькой тележке везет мои вещи. А как мне попасть на Ленинский проспект, в гостиницу «Спутник»?

Из здания аэропорта высыпают наружу прибывшие пассажиры, соблюдая порядок, одни становятся в очередь на автобус, другие же штурмуют стоянку такси.

В больших стеклянных стеклах аэропорта преломляется и отражается августовское солнце. Небо над Москвой серовато-голубое. Когда наш самолет шел на посадку, я с волнением смотрел на разросшийся город, его далекие башни, кварталы новостроек.

Носильщик любезно предлагает достать мне такси. Я соглашаюсь, но в это время ко мне подходит молодой темноволосый человек; он улыбается и держит в руках небольшой листок плотной бумаги, на котором косыми синими буквами написано: Кальман Сентиваньи.

Я с удивлением смотрю на него — несомненно, это мои имя и фамилия. Молодой человек изучающе смотрит на меня, немного неуверенно кивает головой, что-то говорит, чего, разумеется, я не понимаю. Возможно, он отошел бы от меня, взгляд его уже ощупывает других пассажиров, но тут я прихожу в себя и беру у него из рук бумагу. Он тотчас же оживляется.

— Товарищ Сентиваньи?

С большим трудом я понял, что он послан Центральным советом профсоюзов. По-венгерски он, к сожалению, не знает. Машина ждет нас. Он подхватывает мои чемоданы и отправляет носильщика.

Ради моего удовольствия мы кружим по Москве. Мой спутник показывает мне и называет общественные здания, статуи и памятники, улицы.

На площади Гагарина мы ждем, пока не загорится зеленая лампа светофора. Не так давно я где-то читал, что во время Отечественной войны здесь были огороды. С тех пор Москва очень шагнула вширь, и в эту сторону тоже.

Широкий проспект, кварталы современных домов, по обеим сторонам проспекта — аллеи, обсаженные молодыми деревцами. На скамейках под лучами солнца загорают пенсионеры; на лацканах пиджаков у мужчин — колодки орденских лент; у некоторых в несколько рядов… В неспешном людском потоке, с краю тротуара, — женщины с детскими колясками: за короткий отрезок пути я насчитал семь колясок…

Мой сопровождающий — Цветаев; свою фамилию он написал мне латинскими буквами; он рассчитывал, что я говорю по-немецки, поэтому и отважился меня встретить.

Гостиница «Спутник» — новая гостиница; ее здание как бы отделено от Ленинского проспекта группой деревьев и просторной площадкой для стоянки автомашин.

Моя комната на восьмом этаже. Над морем крыш золотятся купола: это не Кремль, его отсюда не видно, это старинная русская церковь.

Цветаев прощается, оставляя мне наскоро нарисованный план города с обозначением, где центр, на какой автобус мне нужно сесть, чтобы доехать до Красной площади…

Кремль все тот же; солнечный свет, дрожа, сверкает в золоте его куполов. На Красной площади — огромная вереница людей, часами ожидающих своей очереди, чтобы попасть в Мавзолей, в усыпальницу Ленина.

Но вот солнце спряталось, и небо Москвы как бы заволокло жемчужно-серой легкой пеленой.

Меня окликают из очереди — это венгры, их человек двадцать; они приехали из Сегеда, рабочие с консервного завода. Сегодня уезжают домой, с туристическим поездом. Но они обязательно хотят увидеть Ленина.

На площади останавливается такси. Из машины выходят две молодые пары; на обеих девушках — свадебная фата, длинное белое платье. Это обычай: в день свадьбы побывать на Красной площади.

Я делаю несколько снимков.

Торжественно бьют часы на Кремлевской башне.

Сев в такси, я катаюсь по Москве. Шофер — мужчина среднего телосложения, уже лысеющий, наверное, моего возраста. Он смерил меня изучающим взглядом, а когда выяснилось, что я венгр, затянул приятным баритоном печальную венгерскую песню. Слов он не знал и старательно лишь напевал мелодию. Я, конечно, стал петь вместе с ним, и он на свой лад тихо повторял за мной венгерские слова.

Выяснилось, что он был в Венгрии солдатом. Он и сейчас еще помнит названия наших городов и местечек, правда, произнести не решался, и я ему помогал: Секешфехервар, Капольнашнек, горы неподалеку от Балатона… Но вот он снова затянул песню — о капитане, вскочившем в седло и оглянувшемся на своих усталых пехотинцев. Шофер помнил только мелодию.

По дороге он не забывал исполнять и функции гида, то и дело обращая мое внимание на памятники, здания.

Потом мы спели на двух языках «Катюшу» и «Подмосковные вечера».

Мне удалось узнать, что шофер мой из Суздаля; у него двое детей, семнадцати и шестнадцати лет. Если я правильно его понял.

На Ленинском проспекте мы остановились. Я вытащил кошелек и хотел расплатиться, но он засмеялся, махнул рукой и укатил. Я успел лишь заметить номер его машины: 35—05.

Я сел в автобус, и когда надо было брать билет, сообразил, что имею при себе только бумажные деньги. Мне стало неудобно; я показал десятку, может быть, кто-нибудь разменяет? Тогда мужчина, лет сорока, в очках, сутулый, бросил в автомат мелочь и, жестом показав, чтобы я убрал в карман свои деньги, протянул мне билет. Он пытался заговорить со мной, но, к сожалению, выяснилось, что я ни по-русски, ни по-английски, ни по-французски, ни по-немецки не понимаю. Но он терпеливо пытался меня расспрашивать и что-то объяснять. Я понял, что он — учитель средней школы, что он знает наших поэтов Петефи и Вёрёшмарти.

Когда я пришел в себя от удивления, ему нужно было выходить. Я собрался было поблагодарить его, а он поднял шляпу и сошел с автобуса.

Я вновь сделал попытку разменять десятку в закусочной, но, как я понял кассиршу, у них только началась смена и она не может мне дать сдачи.

Услышав это, ко мне подошел подполковник. Он был невысок ростом, крепко сбитый, круглолицый, с ямочками на щеках и для своего звания еще молодой. Он постарался объяснить мне, что, дабы не задерживать очередь, он расплатится за меня, и тотчас это сделал. Мы представились. Его звали Иваном. Он бывал в Венгрии. Будапешт, по его мнению, один из красивейших городов мира. И с улыбкой добавил: «Там очень интересные девушки».

Потом мы, переговариваясь жестами, знаками и междометиями, медленно пошли к станции метро. Здесь Иван разменял мелочь и бросил в автомат деньги за себя и за меня, а оставшиеся два пятачка, несмотря на мое сопротивление, сунул мне в карман.

Пожав мне руку, он исчез в толпе москвичей.

Вечером я спустился в ресторан «Спутник». Два просторных зала, один рядом с другим. Я, конечно, не знал, что столы были заранее заказаны гостями и делегациями. Я было сел за пустой столик, но официант объяснил, что стол занят.

Заметив мою растерянность, из-за стола, стоявшего около входа, поднялся и подошел ко мне широкоплечий мужчина в темном костюме с густыми черными усами и, не желая слушать возражений, буквально потащил меня к своему столу.

Мне стало даже как-то неловко. За столом сидели пожилые мужчины, наверное, из одной из южных республик. Среди них были и генерал в парадной форме и несколько старших офицеров. Все приветливо закивали мне и приняли в свою компанию. Я подумал, не из одного ли воинского соединения они, может быть, ветераны войны.

Во главе стола сидел бородатый старик со многими орденами. Он встал, поднял бокал и начал что-то говорить, а остальные в это время выразительно поглядывали в мою сторону. Я без труда догадался, что был произнесен тост за вновь прибывшего гостя.

Наверное, мои радушные хозяева по столу были грузинами. По команде тамады мы все вставали и выпивали красное вино. Потом пели в сопровождении какого-то струнного инструмента. Пускаться в разговоры я не отваживался, но исправно чокался. Меня мучило любопытство: что́ же они праздновали. Потом — и я это сразу понял — тамада произнес заключительный тост. Рукопожатия у моих хозяев, очевидно, не приняты. Все простились со мною кивком головы. Последним удалился тамада.

Меня проводил до дверей официант.

Уже у себя в номере, на восьмом этаже, я достал кошелек и с удивлением установил, что за этот день в Москве я не потратил ни копейки (впрочем, мелочи у меня и не было). Я разъезжал по Москве, обедал, ужинал, перезнакомился со многими советскими людьми, а потратить мне ничего не пришлось. Более того, в кармане я еще обнаружил два пятачка, которые «всучил» мне подполковник в метро.

Одинокий человек, венгр, не знающий русского языка, я чувствую себя в Советском Союзе, в Москве, как у себя дома.

Перевод с венгерского О. Громова.

Лайош Галамбош ПОД ЗВЕЗДОЙ УЛУГБЕКА

В субботу 19 мая в девять по-местному, а по-будапештски в четыре часа утра, я опустился на колени где-то на плато Голодной степи и попробовал воду Сырдарьи. Вкус ее был точно такой же, как и у Тисы в летнюю пору. Я поднялся и окинул взглядом реку, которая в два раза шире, чем Дунай. В душе моей родилось безмолвное приветствие.

— Когда я был гимназистом второго класса, — сказал я Сырдарье, — и изучал тебя, мне даже снилось, что когда-нибудь побываю на твоих берегах.

Она тихо, величаво катила свои волны и в сорокаградусной жаре улыбалась мне, как бы призывая:

— Искупайся во мне.

Но, к сожалению, программа была до того насыщенной, что на это времени не хватило. К этому моменту я уже проделал семь тысяч километров от Будапешта. Мы приехали сюда, чтобы принять участие в Днях советской литературы. Эти дни впервые проводились с участием представителей социалистических стран. Венгрия была представлена социологом Тибором Замом и автором этих строк. Между прочим, лучше всех переносил жару очень симпатичный, бородатый кубинец Элисео Диего, который, пренебрегая нашими насмешками, тут же надел полученный в подарок узбекский халат, повязался шелковым платком, поскольку пуговиц на нем не было. Если мы говорили ему, что жара уже под сорок градусов, он только снисходительно махал рукой на солнце и, поглаживая бородку, молча улыбался. Мы часто обедали и ужинали с ним за одним столом. Говорил он очень тихо, из его слов я понял, что он хотел бы переводить стихи Ади. «Стоит тишина, и кажется, что все недвижимо, а мы в революцию мчимся», — декламировал он на ломаном венгерском языке. В Азии, в сердце Средней Азии.

Несколько причин было для того, что упомянутые мероприятия проводились именно в Узбекистане. Во-первых, 50 лет назад республика вошла в состав Союза Советских Социалистических Республик; во-вторых, Самарканд, второй по величине город республики, праздновал 2500-ю годовщину со дня своего основания; в-третьих, Ташкент, столица республики, полностью восстановлен после катастрофы, вызванной несколько лет назад ужасным землетрясением. Но кроме этого, можно было бы назвать много других причин: завершение преобразования Голодной степи; открытие огромных месторождений газа, в центре которых за десять лет построен город Навои с населением в 75 000 человек. Оттуда газ поступает не только в Таллин, но и в самые отдаленные уголки Восточной Сибири.

В Голодной степи, как повсюду в Узбекистане и в Средней Азии вообще, люди носят на голове «корону». Так, по крайней мере, считает моя пятилетняя дочь Андреа. Перед моим отъездом в это длительное путешествие по венгерскому телевидению передавали узбекский вечер. Тогда-то Андреа и обратила внимание на «короны» и тут же попросила меня, чтобы я обязательно привез ей такую же. Мне не представило это большого труда, поскольку по приезде в Голодную степь все мы получили тюбетейки. Мужчины — вышитые серебром по черной основе, а женщины — шитые бисером по голубому бархату. Андреа тоже получила свою, хотя и не была там.

В Ташкенте солнце встает на пять часов раньше, чем в Будапеште.

Встречали нас государственные деятели республики и руководители Союза писателей. Звучали зурны, гремели восточные барабаны и всюду — море цветов. Наш приезд транслировался по радио и телевидению, затем мы поехали в приемную правительства. По пути мой коллега толкнул меня в бок:

— Ты заметил нашего шофера?

— Как же, высокий, красивый мужчина.

— Он похож на моего дядю Йошку.

— А мне напоминает старшего брата Шандора. Точь-в-точь такой же, разве что немного темнее лицом.

Но вот эскорт замедлил скорость, давая нам возможность осмотреться. В Ташкенте есть улица, названная именем великого венгерского исследователя Востока — Армина Вамбери. Немного погодя опять сбавляем скорость у той виллы, где умер президент Индии Шастри во время переговоров по мирному урегулированию индийско-пакистанского конфликта. Эта улица, эта вилла названы его именем.

Да, разве здесь можно обойтись без истории?

Я принялся искать следы землетрясения. Их нет. Между тем еще дома я узнал, что во время землетрясения здесь погибло 5 миллионов квадратных метров жилой площади, 70 процентов всех зданий города с населением в 600 000 человек. Это случилось в 1966 году. Разрушительное землетрясение продолжалось всего 15 минут. Казалось, не бывать здесь больше жизни. И могу ли я назвать счастьем в несчастье то обстоятельство, что во время катастрофы погибло несколько человек. Бессмысленная смерть любого человека для живых — всегда трагедия.

— С тех пор, — сообщил сопровождающий нас узбек, — вместо 5 миллионов мы построили 6 миллионов квадратных метров жилой площади. Со всех концов Советского Союза нам приехали помогать юноши и девушки 90 национальностей.

Понятно: дома теперь в городе невысокие, всего лишь семь общественных зданий, подобно небоскребам, возвышаются над четырех-пятиэтажными домами.

Мы разместились в гостинице. Легко, приятно поужинали. И пошли гулять по улицам. Все казалось таким, будто я глядел с Розового холма на Будапешт. Но время от времени в глаза бросалась предупредительная надпись: «Осторожно! Провал!»

Дороги, автострады, шоссе везде приведены в порядок. Но на тротуарах еще кое-где зияют щели шириной до 15—20 сантиметров. Пенясь, сердито ворча, бежит в них вода. Наш гид-узбек сказал: дойдет очередь и до тротуаров, не нужно будет обходить провалы. Но в садах, на полях щели останутся. Нельзя совсем забывать о случившемся! Наоборот!

Хотя дневная жара упала до 10 градусов, я не мог уснуть. Вышел на балкон своего номера и долго-долго любовался ночными огнями восстановленного города.

Площадь Узбекистана ровно в 5 раз больше, чем Венгрии, число жителей — 7 миллионов. Количество осадков не превышает 155 миллиметров (!) в год. Это, подходя реально, по сути дела равнозначно смерти, и было бы равнозначно, если бы человек не встал на борьбу с природой. Три крупные реки — Сырдарья, Амударья и Зеравшан — дабы сделать почву плодородной, связаны мощными оросительными каналами. Голодная степь примерно в 20 раз больше Хортобади, со всеми ее характерными особенностями, с солончаками, перелесками, болотами и присущим этому краю животным миром. В этой степи земля более тяжелая, чем в Хортобади, наносные иловые и глинистые почвы становятся плодородными, только когда их орошают. Приходившие на эту землю чужеземцы с древних времен не раз пытались сделать Голодную степь плодородной; но до установления Советской власти это удалось лишь однажды. Во II веке пытались тюрки, в VIII веке — арабы, в XIII веке — татары, в XIV — восточные монголы. Успеха добился только Тимур, вернее, его внук, великий астроном Улугбек. Их творения за прошедшие столетия разрушило жестокое время. В 1914 году профессор Караваев, выдающийся ученый-экономгеограф, написал книгу о возможности использования Голодной степи. Царь, поскольку это место, подобно Сибири, в ту пору было местом ссылки политических, перечеркнул план Караваева одним росчерком пера. В 1918 году книга попала в руки Ленина. Триста ученых и специалистов в шести огромных томах разработали общий план использования этой территории. И вот уже план претворен в жизнь.

Узнавшему все это, мне не терпелось побывать там, в Голодной степи, где не так давно было только 80 000 человек, а ныне живет около полумиллиона. Но программа есть программа, наш гид Антон Антонович еще не отдал команды: «По машинам, курс — Голодная степь!»

В Ташкенте мы возложили венки к памятнику Ленина и посетили фантастически многолюдный современный музей Ленина. Меня поразило и само здание. Восточный ажурный дворец из искрящегося белого мрамора! Я снова пришел к мысли, которую постоянно повторял и дома: только творческое воображение народа может по-настоящему абстрагировать. Поймать суть одним-единственным штрихом, так, чтобы она тем не менее оставалась бесспорной реальностью, — это чудо.

Или, возможно, и не чудо. Так должно быть.

Узбеки свою национальную литературу считают от Алишера Навои, философа, прозаика и поэта, родившегося в городе Герате. Навои был сыном очень бедных родителей, а умер другом властелинов, боровшихся друг с другом за него. Даже японский император прислал ему подарок — дивно расписанную фарфоровую вазу в человеческий рост. Как оказалась эта хрупкая вещь здесь в то время, при тогдашних возможностях перевозки, с учетом расстояния — просто тайна. Но, пожалуй, еще больше меня поразило то, что здесь, в 7000 километрах от Будапешта, я впервые прочел по-венгерски несколько строк Навои. Право, мне было неловко. Не стану отрицать.

Венгерского поэта, схожего с Навои, нет, потому не знаю, с кем его сравнить. Он оставил тридцать три тома трудов. Восемь книг стихов, шесть поэм; остальное — проза, романы, автобиография, два портрета ханов и философские труды. Из его рисунков до нас дошел только один — Косой Лев. Навои умер от эмболии в 60-летнем возрасте. В Герате, в его родном городе, где он построил на свои деньги школу и больницу, семь дней люди оплакивали своего певца, не ели, не пили, молились за вечную жизнь Алишера Навои.

И он гарантировал себе вечную жизнь в народе — его именем названы не только театры, университеты, улицы, но и новейший город Узбекистана, центр газовых месторождений.

В тот же день мы участвовали в литературном вечере в Ташкентском театре оперы и балета, рассчитанном на 2500 зрителей и носящем имя Навои. Весь вечер передавался по радио и телевидению.

В полночь, очень усталые, мы поужинали. В разгар ужина послышался бас Антона Антоновича:

— Утром в пять часов (в полночь по будапештскому времени) выезжаем в Голодную степь.

Ну, наконец-то.

Нет нужды говорить, что в Голодной степи мы не встретились с голодом. За пять дней мы посетили шесть колхозов и три совхоза. У Сырдарьи, где я попробовал воду реки, нас встретил начальник управления Голодстепстроя, лауреат Ленинской премии товарищ Баймиров. К ливню цветов и звукам зурны мы уже успели привыкнуть. Но не могли привыкнуть к тому, что по всей степи впереди нас всегда ездил один и тот же зурнист.

Я тоже попытался было сыграть на зурне, издающей какой-то бодрящий звук, но безуспешно. У меня едва хватило сил поднять эту двухметровую махину, заставить ее играть я не мог.

Посетив огромную электростанцию, заехав по пути в колхоз имени Ленина, мы направились от Сырдарьи в Яндыр. Здесь находится музей Голодной степи. Музей? Скорее в нем можно узнать о настоящей действительности. О том, что до 1966 года орошалось уже 200 000 гектаров степи и с тех пор за минувшие годы искусственное дождевание получили еще 281 000 гектаров. В настоящее время водой пользуются 37 совхозов и 45 колхозов. Их число благодаря возникновению новых поселков увеличивается. Поэтому к концу года эти данные уже устареют. Я спросил товарища Баймирова, во сколько обходится преобразование одного гектара степи.

— В 4500 рублей.

— И это оправдывает себя?

— Я живу здесь с 1957 года. Приехал сюда, окончив институт инженеров транспорта. Женился, у меня трое детей. За это время меня меньше всего беспокоило то, оправдывает ли эта земля труд и вложенные деньги. Скажу так: каждая копейка по истечении трех лет дает тройную прибыль.

Об этом же я расспрашивал и председателя колхоза имени Ленина Назире Юлдашеву. Назире Юлдашева крепкая, как камень, узбечка. Во время войны она с первого и до последнего дня была на фронте, затем ей поручили руководить колхозом, имеющим площадь в 2300 гектаров плодородной земли. Она оказалась на месте и в мирной жизни, семь раз удостоена за это время высоких наград и звания Героя Социалистического Труда. Нынче ее колхоз производит ежегодно 50 000 тонн хлопка и почти 25 000 тонн фруктов, клубники, черешни, помидоров, овощей.

— Разве это не оправдывает себя? — спросила она в ответ. — У вас сколько дохода получает в среднем член кооператива?

— Это зависит от уровня развития и мощности хозяйства.

— У нас рабочий ежемесячно получает 160 рублей, а механизатор — 260.

— Это больше, чем средняя зарплата заводского рабочего в городе?

— Больше. Но мы этого заслуживаем. Работаем в тяжелых условиях, при средней годовой температуре 28 градусов, но работаем хорошо. Известно ли вам, что мы поставляем хлопок и Венгрии?

Какое хозяйство нам поставляет хлопок, этого я не знал. Но что Среднеазиатские республики удовлетворяют наши потребности в нем, это мне было известно.

На прощанье я поцеловал руку Назире Юлдашевой, председательнице, матери девяти детей.

Гюлистан, центр Голодной степи, город, которому всего лишь пятнадцать лет. И раньше мы видели здесь новые поселки, например, поселок городского типа Сырдарья с 33 тысячами жителей, где занимаются главным образом производством риса, кроме традиционного и обязательного садоводства, — но с таким красивым городом мы еще не встречались.

Мы уже привыкли к тому, что даже в самом отдаленном глинобитном домике есть электрический свет и газ (отказаться от глинобитных домиков в степи бессмысленно, ведь в жару они единственное убежище, где человек может отдохнуть после работы), но то, что новый город живет так по-восточному, с такими шумными базарами и рынками, будто ему две тысячи лет, — нас поразило.

Было воскресное утро, и нам предстояло отправляться в дорогу только в 10 часов. Поэтому мы пошли посмотреть торговые ряды на базаре. Покупать не собирались, да и денег было мало, хотя они там нам и вовсе не были нужны, ведь нас повсюду встречали и принимали по-царски, но хотелось увидеть, какой он — восточный продавец? Стоит только человеку замедлить шаг, как его уже хватают за полу пиджака, приглашают посмотреть товар, выбрать, купить что-нибудь.

Огромные горы фруктов. Сахарные головки на белоснежных скатертях. Кучи риса, помидоров, других овощей. Куры. Баранина. Верблюжатина. Кочаны капусты. Вагоны черешни. Галантерея. Изделия из меди. А там, в углу, хозяин сразу на двадцати шампурах готовит шашлык.

— Посмотрите вот это, товарищ, этот дивный персидский настенный коврик.

Тонкая, седая борода старого продавца свисает чуть ли не до колен.

— Мы не собираемся покупать, только смотрим.

— Откуда же вы, товарищи?

— Мы венгры.

— О, венгры, — и мне было неловко, что он склонился почти до земли. — Что вам показать еще? Чем угостить?

— Мы не будем покупать.

— Не надо. Не важно. Поговорим немного. О великолепной росписи этого кувшина. Доводилось ли вам когда-нибудь видеть нечто подобное? Всего пятнадцать рублей. Пустяки. А вы, товарищ, во сколько цените?

— Откуда нам знать?

— Ладно. Братьям отдам за четырнадцать рублей. Называйте свою цену.

— Мы в этом деле профаны.

— Ладно. Настоящим братьям — двенадцать рублей.

Мы с трудом расстались с говорливым, добрым стариком. Наша переводчица немного погодя сказала нам: как видно, торговцу оказался полезным разговор с нами, вон у его шатра остановились другие покупатели. Нас приглашал и хозяин шашлычной откушать его жаркого. Мы же с трудом справлялись с тем, чем нас обильно угощали на официальных приемах. К тому же я и дома ем мало. А тут еще жара. Бутылка холодного пива для меня была дороже всего. Но что поделаешь, в Средней Азии не очень-то пьют пиво и мало курят.

Стоит, пожалуй, рассказать об одном таком приеме — обеде или ужине. Обед, как правило, начинался в три часа дня, а ужин всегда после десяти вечера. Итак, к примеру, меню 14 мая в самаркандском совхозе:

Первое блюдо: зеленый лук, петрушка, укроп.

Второе блюдо: масло, лепешка, огурцы и помидоры.

Третье блюдо: холодная курица, клубника, черешня, минеральная вода.

Четвертое блюдо: блинчики с мясом, верблюжий язык, водка.

Пятое блюдо: пилаф, легкое вино или шампанское.

Шестое блюдо: картофельный суп и мороженое.

Чай или по желанию кофе и не упоминаю. Но упомяну, что я ел из всего этого. Очередность достоверна, нечего удивляться, что суп подают под конец. У каждого народа есть свои обычаи, культура очередности блюд. Я каждый раз довольствовался блинчиками с бараньим мясом и очень вкусным супом. Но поскольку было очень жарко, я чаще всего ел клубнику, черешню и пил вино. Был один день, 18 мая, когда согласно радио термометр показывал 49 градусов, и я уничтожил пять тарелок клубники и две бутылки холодного вина. И больше ничего. С меня и этого хватило.

Нас захлестывали впечатления. Повсюду мы встречались с сотнями людей. Слова наши люди воспринимали с жадностью. Так было это и на последней нашей стоянке — в колхозе имени Москвы. Центр этого хозяйства расположен уже в предгорьях Памира. Жара здесь, может, потому, что близко горы, стояла невыносимая. Не знаю, как давно ждали нашего приезда те три тысячи человек, которые встретили нас на главной площади поселка. Во всяком случае наш автокараван от последней стоянки проделал сюда пятичасовой путь. Нам даже было неловко, что из-за усталости мы так мало говорили с этими людьми. К счастью, Римма Казакова, Лариса Тараканова и представитель Вьетнама Нгуен Ван Бонг всегда были на ногах. Монгол Лхамсуренгийн Чойжийсурен исполнял свои стихи под звуки кобзы. Автора этих строк хватило только на четырехминутную приветственную речь, которая была встречена восторженными аплодисментами.

По пути ландшафт казался мне похожим на библейский. На картинах итальянских художников Возрождения изображена такая земля. Бесконечные насаждения оливковых деревьев, черешен, абрикосов. Расстояние между деревьями, по нашим подсчетам, 100—150 метров. Но не надо думать, что эти полосы остаются пустыми в междурядье. Повсюду плантации клубники, хлопка.

Итак, после посещения очень богатого колхоза имени Москвы мы оставили позади себя Голодную степь, где с голодом не встречались даже по слухам.

Впереди нас ждал промышленный район.

Звезда Улугбека не что иное, как наше созвездие Большой Медведицы. Улугбек был внуком Тимура, и хотя его больше интересовала астрономия, чем власть, он был убит своим сыном в борьбе за власть. Недалеко от Самарканда обсерваторию обнаружили русские археологи в начале века, и странно в ней то, что она сооружена глубоко под землей, в пещере: через отверстие в скале наблюдается отсюда движение звезд, и для Улугбека исходной точкой всегда была Большая Медведица. К сожалению, из-за болезни ног я не смог спуститься на двухсотметровую глубину по грубо отесанным ступенькам, только сверху наблюдал восторг моих коллег…

Из одиннадцати областей Узбекистана Самаркандская самая развитая в промышленном отношении, а стало быть, и в культурном. В Самарканде, которому 2500 лет, более 300 000 жителей. На территории области живет более миллиона человек. Пользуются заслуженной славой его заводы по переработке хлопка, химические, фарфоровые, машиностроительные. Колхозы и совхозы выращивают главным образом хлопок и табак. Область занимает первое место в республике по производству мяса и молока. На ковровых фабриках, как зачарованные, ходят представители со всех концов земного шара. В городе четыре театра, шестнадцать техникумов и огромный университет. Он назван именем Навои, ведь в его стенах учился в XV веке бедный мальчик из Герата, здесь он стал великим мудрецом сказочного Востока, великим ученым. Радиостанция передает программы на четырех языках — на узбекском, русском, татарском и таджикском. Самаркандцы гордятся тем, что они, пожалуй, первыми в мире решили вопрос о создании системы общежитий для учеников из далеких кишлаков. Характерно, что в переполненном зале огромного университета, где проходил литературный утренник, ректор говорил и об этих достижениях, и о повседневной жизни, и о планах, о будущем университета.

После приема в областном комитете партии и посещения центра древнего города, площади Регистан, где рядом стоят три сказочные исламские школы (медресе), представляющие сегодня архитектурные памятники и доставляющие удовольствие туристам, Антон Антонович до посещения вечернего спектакля в театре предоставил нам два часа свободного времени.

Удивительно. Несмотря на то что все жаловались на усталость, никто не лег отдыхать.

Мы бродили по древнему городу, сидели на скамейках в парке, засматривались на снежные вершины Памира. Мягко, бархатисто спускался волшебный вечер, озаряя улицы гирляндами огней.

Навои, центр газовых месторождений, новый город, расположенный в долине реки Зеравшан. Красоту городу придают секционные и галерейные дома, зеленые насаждения, фонтаны, бассейны.

Божественной была поездка и в Ферганскую долину.

Такого уютного города, как Фергана, я еще никогда не видел. Столько деревьев возможно разве только в лесу, столько парков — нигде в мире! Всюду зелень. Зелень всех оттенков. Нам с улыбкой рассказывали, что в какой бы цвет ни красили здания, по истечении времени они принимают окружающий их основной тон. В этом центре богатой долины мы, разумеется, жили тоже по программе: были на приеме в горкоме партии, посетили предприятие, благодарили за подарки, а затем поехали в предгорья Памира и Тянь-Шаня, на высоту почти 2500 метров. Там мы возложили венки на могилу убитого поэта Гамзы. Гамза (1889—1929) был одним из руководителей коллективизации в Средней Азии. Басмачи и остатки белогвардейцев подстерегли его, поймали, подвергли пыткам и расстреляли.

Изнывая от жары в долине, мы поехали в горы в одних рубашках. Если раньше пришлось иметь дело с температурой плюс 49 градусов, то теперь познали холод.

Мягко, чуть заметно кружились снежинки.

Это было величественное чувство!

Когда на прощальном приеме в Ташкенте мы сказали об этом первому секретарю ЦК КП Узбекистана Шарафу Рашидовичу Рашидову, этот высокий, стройный мужчина улыбнулся:

— Попробовали немного жизни?

— Вероятно.

— И как полагаете, что идет впереди — жизнь или литература?

Я сказал:

— Они только вместе могут идти.

— Вы так думаете? — посмотрел он на меня с улыбкой. — Я, что касается литературы, более пессимистичен.

— Почему?

— Потому, что знаю нашего брата. Ведь я тоже писатель.

Действительно, Рашидов окончил филологический факультет Узбекского университета, работал журналистом, в 1945 году вышел его первый сборник стихов. Был председателем Правления Союза писателей Узбекистана, председателем Президиума Верховного Совета республики, и вот уже многие годы — первый секретарь ЦК КП Узбекистана. Но и сегодня пишет романы, критические статьи. Название его большой трилогии романов: «Сильнее бури».

— Знаю, что вы устали, — сказал товарищ Рашидов, — исколесили много дорог, проделали большую работу.

Произнося тост, я сослался на Жигмонда Морица, на его мысль, что «ходить пешком — хорошо», и то, что труженика можно познать лишь тогда, когда мы будем ходить по земле с открытыми глазами. Но настоящая работа начнется только тогда, когда каждый из нас передаст свои впечатления людям у себя на родине.

И этот тост мы подняли в память о Жигмонде Морице под звездой Улугбека.

Перевод с венгерского И. Салимона.