На меридианах дружбы

Роберто Бранли СИБИРЬ ЛЕТОМ

Для человека, живущего на другом краю планеты, на одном из островов Карибского архипелага, омываемом водами Мексиканского залива и Карибского моря, овеваемом пассатами и находящемся в двадцати градусах к северу от линии экватора, чуть южнее Тропика Рака, Сибирь представляется чем-то вроде далекой галактики, покрытой звездной пылью вечных снегов, окутанной преданиями и легендами, местом, где вечный холод делает еще более непроницаемой завесу времени.

И вдруг — Иркутск. Прозрачно-голубоватые воды Байкала, один из поселков Бурятского национального округа, расположенный в нескольких километрах от областного центра, колоссальная Братская гидроэлектростанция — настоящее электрическое солнце, гигантские турбины, приводимые в движение водами Ангары, вокруг — холмы, увенчанные соснами, березами — малая часть огромной, бесконечной зеленеющей тайги. Разгар лета, август, отличающийся от нашего, кубинского, лишь континентальной сухостью да свежим ветерком, дующим с наступлением ночи и напоминающим о нашей жаркой «тропической зиме». Таковы первые, разумеется, весьма поверхностные впечатления. Образы, запахи, звуки сливаются в единый водоворот, как будто бы перед нами прокручивают с большой скоростью киноленту.

Возможно, все это — лишь взгляд туриста. Суровость природы возмещается поистине братским теплом окружающих нас людей. Расстояние между Сибирью и Кубой существует лишь в географическом смысле: Азия — огромный континент, простирающийся на восток от гор Урала и Кавказа. Но нет границы между Сибирью и Кубой в области идеологии: люди самого большого из Антильских островов составляют вместе с сибиряками часть единого целого.

Именно поэтому и поэт Марк Сергеев, и прозаик Альберт Грулев, и преподаватель Георгий Болгач, являющиеся членами Иркутского отделения Союза писателей, и Раиса Александровна Митенова, секретарь по идеологическим вопросам комитета партии в Усть-Ордынске (Бурятский национальный округ), и корреспондент АПН, горячий поклонник испаноязычной поэзии Александр Гуревич, и рабочие, праздновавшие летней августовской ночью в ресторане гостиницы «Тайга» День железнодорожника, — все они по-братски протягивали нам руки, и мы, двое кубинских поэтов, впервые наблюдавшие широко раскрытыми от изумления и восхищения глазами величественные шаги Сибири, постоянно ощущали их искреннюю заботу и внимание.

Эти летние дни были заполнены встречами: приветствия, беседы, обмен мнениями, стихи, мелодичное звучание которых преодолевало языковый барьер, рассказы о различных памятных событиях. В книге почетных посетителей, неподалеку от колоссальной стены из железобетона, запись, сделанная рукой Рауля (Кастро. — Прим. перевод.), А несколько выше там же запечатлены свидетельства пребывания здесь, в Иркутске, Хуана Маринельо[6] и Сихифредо Альвареса Конесы[7]. Это, как и все виденное ранее, — одно из многочисленных свидетельств дружбы. И эти проявления дружбы хранятся в памяти и воплощаются в солидарности, объединяющей наши народы.

Мой коллега Освальдо Наварро что-то записывает, о чем-то размышляет. Здесь, на берегу Братского моря, солнечным летним сибирским днем он и Гуревич ведут разговор о поэзии. Да и как можно не говорить о поэзии перед лицом такой величественной природы! Солнечный свет, льющийся с ярко-голубого неба, подобен гимну человеческой фантазии. Но подлинная поэзия заключается в том, что пейзаж, окружающий нас, был преобразован человеческими руками. Это поэма, созданная человеческим трудом, поэма, сотворенная без слов, написанная человеческим потом. День ото дня среди снегов студеной сибирской зимой и туч москитов — жарким сибирским летом росла плотина, которая потом была названа «Имени 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции». Революция. Советы. Обращение партии к комсомолу. Братское солнце меркнет при сравнении с тем морем электрического света, которое заключено в потоке вырабатываемой здесь электроэнергии.

Братск стал известен всему миру благодаря многочисленным репортажам, хроникам, документальным кинолентам. Весь мир знает о каждодневном героизме его строителей. И все же, почему не сказать несколько слов о товарище Константине? Инженер Константин Князев — начальник ГЭС. Присущая ему скромность и простота, проявляющиеся во всем, не мешают увидеть величие этого человека. Родился Константин в Казани в 1910 году. Ему было всего лишь год, когда его семья переехала в Сибирь. Семнадцати лет от роду он поступает в Казанский университет, а несколькими годами позднее защищает диплом в Ленинградском институте инженеров связи. Работает в различных местах, в частности, принимает участие в электрификации железных дорог. В 1950 году его назначают начальником строительства Барабинской гидроэлектростанции. Четыре года спустя он возглавляет стройку в Новосибирске. В 1960 году его переводят в Братск, а год спустя он назначается начальником Братской ГЭС. Однако этот короткий рассказ не дает полного представления о величии этого человека: оно под стать делу рук его.

«Кинолента впечатлений» продолжает стремительно крутиться.

Между Иркутском и Байкалом течет Ангара. Вначале она устремляется на север, затем, миновав Братск, поворачивает на северо-запад и впадает в Енисей. Древняя бурятская легенда так повествует об этом: «У отца Байкала было 336 сыновей (рек, впадающих в озеро) и лишь одна дочь, самая любимая из всех детей, Ангара. У нее был жених, река Иркут. Отец Байкал хотел, чтобы они поженились. Но Ангара любила другого: реку Енисей. Однако Байкалу не нравился Енисей. И тогда глубокой ночью Ангара убежала, чтобы встретиться со своим любимым. Проснувшись, отец Байкал бросил гигантский камень — Скалу колдунов, чтобы преградить путь Ангаре. Но ничто не могло остановить ее. В свою очередь, Иркут тоже кинулся в погоню за своей невестой, но местность, по которой он пробегал, была каменистой. Иркут должен был преодолевать горы, перепрыгивать через пропасти, поэтому он потратил много времени, и Ангара смогла уйти от погони и соединиться с Енисеем».

И в самом деле, Скала колдунов отделяет Байкал от Ангары. Эта река, носящая женское имя, превращена на подходах к Иркутску в огромное пресное море благодаря сооруженной под Иркутском плотине и гидроэлектростанции. С другой стороны Скалы колдунов — Байкал, что на бурятском языке означает «Большое озеро». Согласно данным Лимнологического музея, расположенного на берегу озера, Байкал имеет следующие характеристики: возраст — 20 миллионов лет; местоположение — 56° северной широты и 104° восточной долготы; наибольшая глубина — 1620 метров; протяженность береговой линии составляет две тысячи километров; длина с севера на юг — 635 километров; наибольшая ширина — 80 километров; со дна Байкала поднимается 22 острова, самый большой из них носит имя Ольхон и занимает площадь в 730 квадратных километров; флора и фауна Байкала насчитывает 1800 видов, три четверти из них эндемичны, то есть не встречаются больше нигде в мире.

Конечно, Иркутск и Братск — всего лишь две точки на огромной карте Сибири. В Сибири успехи советского человека в деле освоения природы, овладения колоссальными природными богатствами этого огромного района и использования в целях промышленного развития особенно наглядны. Если отразить их на графике, то мы увидим устремленную ввысь стрелу: построенные города и промышленные комбинаты, освоенные целинные земли. Все это подобно вызову вековому молчанию. Время сейчас течет в том направлении, которое указывают ему руки созидателей. Так, в Иркутске, который был основан в 1661 году как деревянная крепость-тюрьма, построенная царскими казаками, строятся все новые и новые заводы и фабрики. Первые политзаключенные были сосланы в Острог (первоначальное название Иркутска) во времена Ивана Грозного. Позднее слово «острог» стало синонимом слова «тюрьма». В XIX столетии здесь были заключены некоторые из декабристов. Тогда же царизм начал воздвигать новые остроги вблизи различных сибирских рек. В XVII веке в Братск был сослан протопоп Аввакум, который считается первым сибирским писателем, поскольку именно он оставил первое описание Байкала.

Несмотря на жару, которая стоит здесь в августе, Сибирь имеет лишь 80 жарких дней в году. Все остальное время здесь царят холод и снег, что определяет весь уклад жизни. Советский человек, будучи тесно связан с суровой природой своего края, борется и побеждает среди природы, которую он преобразует биением своего сердца, в соответствии со своими самыми сокровенными стремлениями, во имя нового мира, вырастающего среди тайги, обогащает этот мир прекрасными и полезными творениями рук своих.

Было бы, наверное, излишним делать эти краткие записи более подробными, приводить новые детали. Пусть «кинолента впечатлений» продолжает крутиться в нашей памяти. Сибирь, Иркутск, Братск остаются где-то вдали, на другом конце Земли, отделенные от нас двенадцатичасовым барьером разницы во времени. Ну, а нас вновь зовет Куба, зовут влажность ее моря, ее зелень, зовут ждущие своего решения повседневные задачи нашей Революции.

Перевод с испанского А. Кабанова.

Густаво Эгурен НА ЗЕМЛЕ ТЮМЕНСКОЙ

«Более трех месяцев понадобилось Великому Адмиралу — Христофору Колумбу — для путешествия от Палос де Могер до первого островка, на который он ступил, достигнув американского континента», — подумал я, когда принадлежащий Аэрофлоту ИЛ-62 мягко коснулся гаревой дорожки в аэропорту Рабата. Несколько часов тому назад мы покинули Гавану. А еще несколько дней спустя позади осталась Москва и на борту ТУ-104 мы взяли курс на Тюмень, покрывая за несколько часов добрый отрезок того пути, который за семь веков до нас, правда, в обратном направлении, совершил на мулах Марко Поло. Вот почему, выйдя на балкон гостиницы «Турист» в Тюмени, уже столько пролетев на Восток, я не смог отделаться от впечатления, что, стоит мне лишь пересечь улицу, и я снова окажусь у себя в гаванской квартире, правда, обогнув весь земной шар. Смутное, немного тщеславное ощущение. Мне ведь предстояло еще лететь к северу, а потом снова на восток, в Нижневартовск, чтобы проехать лишь по небольшой части Тюменской области, площадь одного из районов которой — Сургутского — значительно превосходит территорию всего Кубинского архипелага.

Мой старый и добрый друг Анатолий Ананьев, главный редактор литературного журнала «Октябрь», уже предупреждал меня, что такое сибирские расстояния.

С моего балкона открывается перспектива проспекта Республики, протянувшегося на семнадцать километров. Он — главная артерия города, насчитывающего 300 000 жителей. Движение транспорта по ней — в четыре ряда, просторные тротуары, широкие площадки земли для деревьев и газонов. На всем пространстве, какое только может охватить взгляд, — новые постройки. Над зданием против гостиницы, по другую сторону улицы — башни подъемных кранов, где работают строительные бригады, возводящие жилые дома.

Но едва хватает времени запечатлеть все эти образы, снизу мне машут руками, чтобы спускался: в машине нас уже ожидает Валентин Григорьевич Шубанов, директор местного телевидения, который будет сопровождать нас всю поездку по Тюменской области. Валентин Григорьевич неразговорчив, по крайней мере так предполагаем мы, люди, родившиеся в тропиках. У него голубые проницательные глаза, но он не задерживает взгляда на том, что мы видим вокруг; взор его постоянно перебегает с одного предмета на другой, правда, не скачками, а будто скользя. Не знаю почему, но мне кажется, именно так должны смотреть таежные охотники.

Мы прилетели в Тюмень в полдень, а завтра утром уже должны продолжать путь в Сургут; так что у нас очень мало времени для беглого осмотра города и его окрестностей. Машина трогается.

Едва мы проезжаем несколько кварталов, обмениваясь краткими вопросами и ответами, как центр внимания переносится на беспокойного великана, ведущего нашу машину. Михаил Иванович — один из тех рожденных реальной жизнью персонажей, которые, рано или поздно, но обязательно встретятся вам в романах. Движения его рук, словно слитых с рулем, вызывают у нас странное ощущение того, что мы едем по Тюмени в игрушечном автомобиле.

Я вскользь замечаю, что вот, мол, мы вылетели из Гаваны при температуре 25 градусов выше нуля, а здесь в Тюмени такая же… Михаил Иванович — Миша, как мы тут же стали его называть — вступает в беседу:

— Зима тоже была теплая…

Возникает пауза, длящаяся ровно столько, сколько нужно Валентину, чтобы прийти к мысли о необходимости пояснить нам эти слова:

— Миша, ты объясни ему, что такое «теплая».

И Миша, слегка пожав плечами, как человек, для которого все кругом настолько очевидно, что никаких сомнений и быть не может, роняет:

— Да всего тридцать ниже нуля…

Вот тут я узнаю, где же граница, от которой идет отсчет понятию «холод» в Сибири: сорок градусов ниже нуля.

Миша резко тормозит, чтобы показать нам что-то. Он ведет машину так же, как ее водят в Москве — впрочем, их так же водят и в Риме, и в Мадриде, и в Париже — и поскольку ему не хочется, чтобы хоть что-нибудь в его городе мы упустили из виду, прерывает максимальную скорость этими резкими торможениями, которые сотрясают нас с головы до пят, одновременно преисполняя восхищением. Как только привыкаешь к его шоферской манере, начинаешь понимать, что нет и не может быть во всей Сибири лучшего туристского гида-профессионала.

Миша не из Тюмени, а из Кургана, расположенного в 240 километрах отсюда. У него пятнадцатилетняя дочка, а жена работает в гостинице, где мы остановились. Его отец сражался на фронтах Великой Отечественной войны против немецких фашистов, затем на японском фронте — в результате у него семь тяжелых ранений. Сейчас он на пенсии, получает 120 рублей. «Самая высокая пенсия, какую у нас дают», — говорит Миша с гордостью.

В этот раз Миша тормозит у стоящего поодаль большого здания.

— Это техникум, где учился наш знаменитый разведчик Кузнецов. Вы о нем знаете?

Я отвечаю, что да, я знаком с жизнью Николая Кузнецова, и Миша, забыв о том, что он ведет машину с головокружительной скоростью, оборачивается и устремляет на меня взгляд своих благородных голубых глаз, как бы признавая меня за своего. Приходится рассказать ему, что на Кубе хорошо известна книга Дмитрия Медведева «Это было под Ровно», где частично рассказано о подвигах отважного советского разведчика. Впрочем, не знаю, расслышал ли Миша мои слова, он уже показывал мне какое-то место или здание, которое, по его мнению, я обязательно должен увидеть.

И вот, проезжая одну за другой тюменские улицы, я постепенно получаю беспорядочное, но, думается, подлинное впечатление о том, как растет и развивается город. Куда ни взглянешь — везде подъемные краны, склады бетонных блоков, строящиеся здания.

— По всему кварталу, где сейчас ваша гостиница, еще несколько лет назад рос густой лес, — говорит Миша, слегка снижая скорость, чтобы показать мне группу изб. — Ну, а эти мы все снесем!

В этом особенность нашего шофера: едва завидев старую избу, которую по плану реконструкции должны снести, он удовлетворенно взмахивает рукой. Я хочу поддразнить его немного и говорю, что мне вот нравятся старые избы; но он просто отвечает, что предпочитает современные дома. Да, Миша любит только новые здания: спокойно и просто он ежеминутно демонстрирует нам свою полную солидарность со всем, что означает еще один шаг вперед в дальнейшем развитии его города и области. На меня производит исключительно приятное впечатление и широкая информированность Миши, и его горячая заинтересованность в том, что происходит вокруг. Мне кажется, я встретил в нем человека, испытывающего искренний энтузиазм перед лицом всех тех преобразований, которые происходят в его среде, чувствующего себя причастным к ним. На минуту я вспомнил одного кубинского шофера, с которым мы проехали по Острову молодежи, сопровождая года два назад поэта Сергея Наровчатова. Тот, как и Миша, знал все, и все глубоко волновало его душу. Оба они — простые, обыкновенные люди.

Мы всё едем по Тюмени. Сначала я пытаюсь делать какие-то заметки в блокноте, потом бросаю — слишком многое нужно увидеть. В городе четыре высших учебных заведения, среди них Государственный университет, а за последние четыре-пять лет возникли десятки научно-исследовательских институтов и их филиалов. И вот в результате около тысячи докторов и кандидатов наук защитили здесь свои диссертации. Они не все из самой Тюмени или ее окрестностей. В институтах и техникумах города учатся студенты из тех районов Тюменской области, где нет своих высших или средних учебных заведений. В Тюмени есть также отделения Союза писателей СССР, Союза художников и Союза архитекторов.

Все это Миша прокручивает перед моими глазами со скоростью кинематографической ленты. Образы путаются, сдвигаются, смещаются в памяти. И я уже сам не знаю — вот это современное большое здание — филармония или театр. Но, во всяком случае, остается одно твердое убеждение: здесь, как и в других советских городах, которые мне удалось повидать, забота о культурной жизни — решающий, определяющий фактор. Мише, например, так же важно показать мне целый район новостроек, как и приводящее нас в восхищение здание филармонии.

Гордость за свою культуру в СССР — национальное явление. Думаю, нигде в мире нет такого уважения и любви к артистам, творцам и поклонения им. В Советском Союзе в масштабе всей страны мы встречаемся с тем, что в других случаях существует лишь для небольшого меньшинства. Вспоминаю, как перед началом моей поездки в Сибирь я увидался в Москве с кубинскими поэтами Хосе Мартинесом Матосом и Франсиско де Ораа́, только что вернувшимися с Пушкинских дней поэзии в Пскове, где покоятся останки великого поэта; едва поздоровавшись, они воскликнули: «Слушай, где еще в мире десять тысяч человек соберутся на поле, чтобы слушать, как поэты читают свои стихи?!» Да, подобные проявления культуры, ставшей плотью и кровью народа, можно видеть лишь в стране, строящей коммунизм. У меня в блокноте записано несколько фактов, наглядно демонстрирующих это явление (а это именно явление) — проникновение культуры в сами народные массы; другие факты я не записал, но они живы в моей памяти. Один такой случай произошел однажды утром, когда мы пошли в ГУМ. Это самый старый и самый известный универмаг Москвы, и поэтому его посещают больше остальных, хотя не столько сами москвичи, сколько представители тех миллионов текучего населения, которые приезжают в столицу СССР.

Мы зашли в отдел, где продавалось детское белье. Эта секция, как, впрочем, и все остальные в ГУМе, да и в любом московском магазине, была переполнена до отказа. И вот из людской пучины возник вдруг похожий на птичий писк детский голосок:

— Мамочка, бросим это. Пойдем лучше в музей.

Я сделал много наблюдений над тем, как советского ребенка с детства учат уважать и ценить творчество. И думаю, даже самый рассеянный турист, посещающий СССР, увезет с собою немало фактов, подтверждающих мою мысль. Нет ни одного концертного, выставочного, театрального, оперного зала, который не был бы переполнен. Нет ни одного музея, куда бы не рвалась публика; и среди этой толпы посетителей дети, будь то школьная экскурсия во главе с пионервожатым или, что чаще, просто пришедшие в музей со своими родителями, составляют мощное ядро.

В Ленинграде мы ждали своей очереди в Пушкинскую квартиру на Мойке. На дворике играли ребята. Но игра длилась ровно до того момента, пока не открылась дверь музея и мать не позвала их. Едва приблизившись к порогу, эта пара молоденьких «щенков» превратилась во внимательных человечков, готовых выслушать все, что им расскажут; они стали настоящими наблюдателями с острым взглядом, штурмующими свою мать вопросами, которые задавались уважительным тоном и тихими, едва слышными голосами.

Не меньше поразился я, придя в Эрмитаж, где встретил двух мальчишек лет восьми-десяти, которые сами покупали билеты, а потом торжественно вошли в прославленный музей. Последнее, что я видел, — это, как они, решительно, словно старые специалисты, проследовали в залы Древнего Египта, дабы, разумеется, насладиться созерцанием мумий.

И эта любовь к работе художников, деятелей культуры, это преклонение перед ней свойственны не только Москве, Ленинграду или Киеву. Здесь, в Западной Сибири, мы ежеминутно также ощущали ее.

Миша везет нас в какое-то место, которое, разумеется, ему знакомо, но не говорит ни слова. Радио его машины настроено на волну, по которой передают классическую музыку Хачатуряна. Я пользуюсь этим моментом, чтобы задать Мише несколько вопросов личного характера. Он отвечает:

— Вот уже пятнадцать лет я работаю шофером: девять на телевизионном «рафике» и шесть последних на этой «Волге». Мы даже вместе уходим в отпуск: мой шеф, «Волга» и я.

Я хочу знать, что он думает о последних десяти годах жизни города. В глазах его зажигаются искорки.

— Резкая и большая перемена. Я ведь уже рассказывал вам, что там, где теперь ваша гостиница, ничего не было; заново выросли целые кварталы. Старых домов почти совсем не осталось. Население увеличилось вдвое. Культурная жизнь тоже на подъеме. У нас здесь много школ и институтов, ну и, конечно, университет. За последние годы построили несколько заводов.

Поздно вечером я ложусь спать, пытаясь воссоздать в уме невозможное: образ Тюмени, такой, какой она была десять лет назад. Какими же были они — эти «Ворота Сибири», как издревле называли почтенную Тюмень, насчитывающую около 400 лет и являющуюся одним из самых старых сибирских поселений? Какой она была еще десять лет назад, эта Тюмень — место ссылки революционеров в царскую эпоху, входная дверь для тех несчастных, которым предстояло следовать в еще более далекий Тобольск? Сначала я помещаю ее в пространство среди самых близких ей городов: Свердловск от нее за 400 километров, Омск — 750, Сургут — более 800 — это почти длина всего острова Куба. Потом я стараюсь представить себе, как бы выглядел город, если отбросить мысленно все кварталы новостроек: но и само воображение отказывается принять участие в этой игре. Засыпая, я все еще пытаюсь вызвать в уме облик деревянного города, где то тут, то там встает какая-нибудь из этих красивых изб, о которых мир столько знает из литературы. Они действительно прекрасны — эти крепко сбитые бревенчатые дома, предназначенные противостоять натиску природы, сочетающие прочность с утонченной красотой. Я почему-то думаю, что есть нечто от чарующей души русской женщины в этих постройках; именно от женщины идет гармоничная созвучность их частей, пышный орнамент на гребнях крыш, водосточных желобах, оконных ставнях и рамах, полностью преобразовавший внешний облик этих средневековых крепостей.

А вот Мише не нравятся избы. Ему нравится музыка, архитектура, но не нравятся избы. И думаю, он совершенно прав. Был бы я на его месте, меня бы тоже радовало, как постепенно исчезают у меня из-под носа символы старой феодальной России и встают новые дома, в которых живет современный рабочий. Жизнь — не музей, хотя музеи и составляют важную часть жизни.

Я гашу свет и пытаюсь заснуть. Но отрывки из сегодняшних бесед все приходят и приходят мне на память. Вспоминаю, как Миша сказал мне одну вещь, а я как-то не совсем понял его:

— Я зарабатываю сейчас 180 рублей и моя жена 160. Мы живем в двухкомнатной отдельной квартире. До того как начать работать на телевидении, я, когда был еще молодым, зарабатывал в Сургуте 500—600 рублей, водя грузовики…

И вот эти слова вертятся в голове и гонят сон. И наверное, я бы никогда этого так и не понял, если бы на следующее утро мы не отправились в Сургут и Нижневартовск.

В аэропорт мы приехали вовремя, но из-за небольшой задержки с моей стороны чуть-чуть не опоздали на самолет, хотя, говоря откровенно, я бы не расстроился. Аэропорт в Тюмени большой, гораздо больше, чем нужно для этого города и его населения; и хотя все аэропорты мира похожи друг на друга, я немедленно принялся обходить его. Очень скоро я наткнулся на плотную группу молодых парней, сладко спавших прямо на полу среди чемоданов, тюков и многочисленных гитар.

— Они из бригады… — ответил кто-то на мой вопрос, и из-за этого ответа мы чуть-чуть не опоздали на самолет.

Пристаю к одному из них с расспросами: да, строительная бригада, сформирована из учащихся высших учебных заведений и техникумов. Для нее отбирали лучших студентов из самых различных учебных центров всех республик СССР, им предлагают здесь работу, так или иначе связанную с избранной специальностью. Договоры заключались в течение учебного года, так что к началу каникул все бригады уже сформированы и готовы отправиться к месту назначения. Разумеется, бригады направляют прежде всего в те места, где остро ощущается нехватка рабочей силы. Сейчас большинство работает в Сибири. Я спрашиваю, куда же направляются они, мне отвечают кратко: «В Сургут!»

Дальше разговаривать невозможно, прибегает Валентин Григорьевич и говорит, что уже давно объявили посадку. Мы выбегаем из дверей и… не находим пассажиров, которые, разумеется, уже давно на борту. Самое худшее — это то, что все огромное взлетное поле забито самыми разными самолетами. И без особой проницательности можно понять, что совершенно невозможно найти наш самолет. Однако еще раз вступает в действие женская энергия: супруга Валентина, которая летит вместе с нами до Сургута, убеждает шофера одного из автобусов, обслуживающих аэродром, помочь нам найти наш АН-24. И вот начинается моторизованная скоростная игра в прятки, оканчивающаяся, к нашей радости, счастливо. Мы находим ожидающий нас самолет, и смущенные от далеко не любопытных взглядов остальных пассажиров, занимаем места, и полет начинается.

Немного спустя заговариваем с милой бортпроводницей Людмилой; у нее голубые с зеленым оттенком глаза, каштановые волосы и загорелая после месячного отдыха на пляжах Черного моря кожа. Людмила очень довольна своей работой: «Ну и 250 рублей ежемесячно не так уж плохо для молоденькой девушки», — говорит она. Я спрашиваю, какой город ей больше нравится. — Ростов или Сургут? Она отвечает милым, изящным жестом, из которого можно понять, что хотя любовь ее и отдана родной земле, но Сургут стал для нее вторым домом.

— Ростов — большой город, и его рост не так заметен, но в Сургуте, как мы говорим, все растет, словно грибы после дождя. Там, где я сейчас живу, еще три года назад была сплошная тайга; а теперь в самой тайге вырос современный квартал. Я очень люблю Ростов, но Сургут — это город будущего.

Людмила говорит мне, что мы пролетаем над районом, где живут ханты и манси. Они занимаются главным образом оленеводством, а также охотятся на ценных зверей: нутрий, серебристых лисиц, горностаев, соболей.

Я смотрю за борт: простирающийся от края до края вид бесконечен и монотонен. Ни одной горы, ни маленького холмика. Огромная равнина, сплошь покрытая тайгой, болотами, озерами и извилистыми реками.

Меня тревожит этот пейзаж. Разумеется, у меня было схематичное представление о Сибири: она казалась мне огромной степью, покрытой местами непроходимым лесом. И вот сейчас через окошко я вижу какие-то кусочки тайги, но все остальное пространство — просто вода. Точнее — топь. И так на протяжении всего пути от Тюмени до Сургута. И так — по всей территории огромной Тюменской области с ее 300 000 реками и озерами, по территории, где спокойно смогли бы уместиться Великобритания, Франция, Федеративная Республика Германии, Италия, Дания…

Однако, хотя вот уже более часа мы летим над топями и хотя карта области почти сплошь покрыта кустиками из трех черточек, которые обозначают болота и поймы, я спрашиваю себя: может быть, и это мое представление о Сибири столь же неточно и схематично, как прежнее? И вспоминаю историю о трех слепцах, впервые в жизни встретившихся со слоном. Один из них, ощупавши ногу, описывая слона как огромную неподвижную колонну; второй, оказавшись под брюхом, утверждал, что слон — это огромная крыша, а третий, потрогав хобот, сердито утверждал, что слон — просто большая змея, хотя, правда, она и извивалась вертикально, словно дрессированная.

Подлетаем к Оби и пересекаем ее в низовьях; не видно берегов, которые ограничили бы водное пространство; широкое и величавое, оно разливается до самого горизонта. Порой все вокруг кажется лишь огромным световым пятном, покрывающим землю, будто наш самолет пересекает арктические моря и мы летим над их прибоями.

Когда перед глазами развертывается подобная перспектива, легко понимаешь темпы развития воздушных путей сообщения в области и причину, почему многие из ее жителей раньше познакомились с удобствами самолета, чем с железной или шоссейной дорогой. И становится понятным, почему в Тюмени выстроили такой большой аэропорт.

Разговаривавший с нами минутами раньше пилот медленно разворачивает самолет и заставляет его сделать круг, чтобы мы увидели железнодорожную ветку, которая скоро соединит Тюмень с Сургутом. Эта железная дорога — настоящий гимн инженерному искусству и творческому труду: она вся проходит по совершенно заболоченной почве. В ее строительстве, по словам летчика, решающую роль сыграли комсомольские молодежные бригады.

Окидывая взглядом теряющуюся за горизонтом железную дорогу, я мысленно возношу благодарность авиаконструктору Антонову за создание нашего самолета, который уже начинает медленно снижаться и скоро совершит посадку в Сургутском аэропорту.

У трапа нас ожидает Анатолий Федорович Тубарев, главный редактор газеты «К победе коммунизма», издающейся в Сургуте. Молодой, худой, высокий, он в нашем понимании этого слова не красноречив, но все же разговорчивее Валентина. А кроме того, он может дать нам информацию в лучших журналистских традициях. Так, во время обеда, когда я подношу ко рту огурец, Анатолий на минуту останавливает меня, ему хочется объяснить, что эти огурцы вырастили здесь в Сургуте. Я тут же думаю о климате и отвечаю, что, наверное, очень дорого обходится выращивать их в парниках. Анатолий улыбается: еще дороже обходилось бы привозить их с Большой земли. И вот снова я должен определить себя в пространстве, моем новом сибирском пространстве. Приходит мысль о том, сколько же должен был бы претерпеть этот бедный огурец, чтобы из Украины попасть на стол, за которым я сейчас сижу. Наверняка я глядел бы на него с таким же почтением, как на самого Марко Поло, и уж, конечно, не осмелился бы вонзить в него зубы.

Голос Анатолия выводит меня из моих смутных размышлений и сообщает мне, что сейчас в Сургуте 30 квадратных сантиметров парников на душу населения. А чтобы удовлетворить потребность населения в свежих овощах, зелени и фруктах, они надеются в скором времени иметь по квадратному метру. В городе 68 тысяч населения — немалые усилия придется приложить.

Я пытаюсь поправить его:

— Нет, Анатолий, вас только 67 тысяч 999 человек — поэт Алексей Смольников уже окончательно поселился в Москве.

— Ничего подобного, — отвечает Анатолий, — вот уже десять лет, как я занимаю здесь место Смольникова, так что нас по-прежнему 68 тысяч…

Мне кажется, я уже познакомился с Сургутом по рассказам моего собрата по перу Алексея Смольникова. Сургут — его родной город. Отсюда, едва достигнув пятнадцатилетнего возраста, он ушел добровольцем сражаться в рядах Красной Армии на фронтах Великой Отечественной войны. Алексей мне рассказывал о Сургуте его детства. Небольшой тихий поселок, застроенный деревянными домами. Самой любимой игрушкой его и ребят из квартала, где он жил, был маленький ослик, выросший вместе с ними и принимавший участие в их детских шалостях.

Мы прибыли в Сургут 17 июня, а 25 июня Сургуту будет 350 лет со дня основания, но как город он существует всего лишь 10 лет. Десять лет назад его население составляло лишь 12 500 жителей, но в 1961 году в этом районе были открыты залежи нефти и газа, через три года началась их широкая эксплуатация. Для того чтобы вы получили хоть приблизительное представление о тех гигантских усилиях, которые пришлось приложить в районах Тюменской области и о том развитии, по которому она пошла, удержите в памяти следующие цифры: за весь 1974 год в области было добыто 202 000 тонн нефти, то есть меньше сегодняшней ежедневной добычи…

И вот опять, как всегда улыбаясь, Анатолий говорит нам:

— Это дело рук не только сибиряков, но всего Советского Союза. У нас работают представители 41 национальности. У нас десять тысяч комсомольцев. А чтобы ты понял, насколько большую роль играет в нашем развитии молодежь, я тебе скажу, что средний возраст населения здесь 27—28 лет.

Вот так начинает разъясняться загадка, которую мне задал Миша в Тюмени: отныне и впредь я всегда буду слышать о молодежи; невозможно посетить завод или какое-нибудь предприятие, чтобы тебе тотчас же не сообщили средний возраст трудящихся. Он редко превышает тридцать лет.

На маленьком автобусе мы начинаем объезжать город. Первое впечатление — какая-то путаная пестрота. Мы сталкиваемся с бурлящим, беспорядочным миром. Вспоминаю слова Людмилы: действительно, все здесь растет как грибы после дождя. Повсюду, словно весной, раскрывается земля, творчество вырастает из нее. Мне на память приходит один из персонажей нашего замечательного писателя Феликса Питы Родригеса — Фиореллы; она любила удобно улечься на земле и подсматривать, как растет трава. Здесь, хотя и не лежа удобно на земле, а подскакивая на сиденье нашего автобуса, мы видим, как растет на глазах город. В отличие от столицы области — Тюмени, в Сургуте сосуществует старое с новым: все переворошено, все смешано. Похоже, ничто еще не определено, ничто не закончено. Царит общая атмосфера какой-то временности. Рядом с современнейшим зданием — старый почерневший деревянный домик. За древними кварталами идут новые, за новыми — старые, разумеется, все подчинено строгому планированию, но это как-то ускользает от взгляда простого наблюдателя. И меня это по-особенному радует, ибо общая картина преобразований становится от этого лишь убедительнее, живее. Позднее я выясняю, что быстрота роста населения не позволила сразу отказаться от старых жилищ. Сейчас наступает период «относительного покоя» и в скором времени число старых домов будет все уменьшаться, пока, наконец, они не исчезнут совсем. Суть дела заключается значительно больше в притоке рабочей силы, чем в самом ритме строительства.

Анатолий просит снизить скорость автобуса, чтобы показать нам недавно выстроенный квартал:

— Мы закончили его в этом году. Прежде здесь было…

Есть два слова — «прежде» и «теперь» — которые вы постоянно слышите в Сургуте; два всеопределяющих слова, совершенно четко указывают на 1961 год как на границу, разделяющую прошлое и будущее. Эти два слова соответствуют самому главному, тому, что порой называют по-другому: «город и деревня» или «старый и новый Сургут». Эта параллель между прошлым и будущим, между тем, что было и что будет в городе. Больше того, эти слова запечатлены не только в человеческих умах, вы ощущаете и в самих улицах, и в том, что вас окружает. Вот только в смысле физического пространства «прежде» решительно отстает. И каждый приезжающий в Сургут видит уже не то, что видел его предшественник.

А наш автобус все бежит и бежит дальше; мы останавливаемся у выкрашенного в красный цвет деревянного дома. Анатолий Прохорович высовывает голову в окно и показывает нам его:

— Это первая школа в Сургуте. Скоро исполнится сто лет со дня ее основания. Тогда было всего лишь четырехклассное обучение.

И проводя параллель между настоящим и, в данном случае, далеким прошлым, добавляет:

— Сейчас у нас десять школ-десятилеток и в каждой занимается 960 учеников. У нас есть и техникумы, но в высшем образовании мы еще пока зависим от Тюмени.

Проезжая по Сургуту с Анатолием и Валентином, я начинаю понимать, какое огромное значение имеет сам город для развития всей этой зоны. Я узнаю, например, что на XXIV съезде партии были приняты решения, в которых говорилось о том, что необходимо построить на Оби новый порт, закончить железнодорожную ветку Тюмень — Сургут, в городе же выстроить тепловую электростанцию.

Прежде чем я успеваю обратиться с просьбой, Анатолий уже говорит:

— После обеда мы съездим взглянуть на мост, который строится через Обь.

Этот мост — последнее звено, которое соединит Сургут с Большой землей, — так называют тут западную территорию Советского Союза, не входящую в район.

Два часа спустя мы уже в дороге.

Наш маленький автобус быстро катит по шоссе из бетонных плит. Это шоссе Сургут — Нефтеюганск закончено в 1972 году. Оно строилось четыре года, хотя его протяженность всего девяносто километров.

Это еще раз наглядно показывает, в каких трудных условиях работают люди в этом районе Сибири. Чтобы добраться до твердой почвы, пришлось выкопать огромный ров глубиною от 9 до 12 метров, перевернув, таким образом, миллионы тонн торфа. И благоприятным временем для этих работ была именно зима, когда земля замерзает, прекращается фильтрация грунтовых вод и можно вынимать застывший торф. Затем для создания твердого фундамента предстояло засыпать этот огромный ров землей, песком, щебнем. Но откуда же взяли строительный материал, если все, что мы видели вокруг еще с самолета, — сплошные болота? Слегка наморщив лоб, Анатолий объясняет:

— Землю нужно привозить издалека, из Омска или Новосибирска…

Я приглашаю читателей развернуть карту и хорошенько всмотреться, какое расстояние отделяет оба эти города от Сургута. И прошу еще подумать над вопросом, как же привезти строительные материалы для постройки шоссе туда, где нет ни шоссейных, ни железных дорог?

Мы сворачиваем с шоссе, идущего к Нефтеюганску, и, проехав добрый кусок пути по проселку, подъезжаем к берегу величавой Оби, через которую переметнулись конструкции ажурного моста. Вид на Обь поражает даже тех, кто живет вблизи больших рек, но особенно впечатляюще это зрелище для нас, приехавших с острова, на котором вследствие географических условий нет сколько-нибудь значительных водных бассейнов. Я замираю от восторга, созерцая огромную массу воды, несущую в себе все запахи и расцветки торфа, служащего ей ложем. Полная мощи река, я бы сказал, непобедимая река, если бы мы не стояли перед венчающим ее мостом — еще одним, среди стольких уже виденных здесь символов вечной победы человека над природой.

В апреле 1971 года, в разгар оттепели, стали съезжаться сюда люди, чтобы предпринять невиданный труд — возвести мост через Обь. Первый год ушел на то, чтобы построить строительный городок и вспомогательные предприятия. Сам мост начали возводить в марте 1972 года. И здесь, как и при постройке железнодорожного пути, который соединит Сургут с Большой землей, пришлось преодолевать невиданные трудности. Безмерен уже совершенный и постоянно совершаемый строителями подвиг. Безмерен их личный и коллективный героизм. Писатель, имевший возможность прожить какое-то время бок о бок с ними, легко собрал бы необходимый материал для создания подлинной эпопеи. Мне выпало счастье за время нашего недолгого пребывания на берегах Оби кратко побеседовать с одним из этих людей, о которых говорят, что они способны «сдвинуть горы», или конкретнее, в данном случае, обуздывать непобедимые реки. Я говорю об Анатолии Викторовиче Моисееве.

Моисеев возглавляет строительство; ему лет сорок пять, он высок, сухощав, у него энергичное и благородное лицо; за строительство моста над Иртышом в Тобольске он был награжден орденом Ленина.

— Я обычно принимаю посетителей у себя в кабинете, но вы постучали мне в окно и тем самым, к счастью, нарушили протокол.

И он начинает рассказывать нам о работах, которые сейчас уже подходят к завершению.

Здесь работают двадцать четыре часа в сутки, в три смены. Работы приостанавливаются только в том случае, если температура падает до 50 градусов ниже нуля и отказывают не люди, нет, а оборудование. Но самое тяжелое это еще не холода, гораздо хуже всех холодов комары и необычайной прожорливости мошка, которую в этих местах называют «мокрек». Рабочие вынуждены надевать специальные рукавицы и нарукавники, специальные приспособления, чтобы она не проникла под одежду. Еще же тяжелей, когда мошка проникает в ноздри и уши и разъедает внутренние ткани. Ну, а если холодов, мошки, комаров, болот, подчас трудностей со снабжением вам покажется мало, прибавьте к этому изолированность, вызванную самими необъятными пространствами области, и вы, может быть, составите себе хоть приблизительное представление о том, в каких условиях ведутся эти монументальные работы.

Моисеев смотрит на нас и улыбается, заметив, что мы не можем оторвать глаз от гигантского моста, теряющегося там, вдали, на другом берегу Оби.

Анатолий Викторович Моисеев говорит нам:

— Первый поезд на участке Сургут — Тюмень должен пройти по мосту первого августа. Жаль, что вас здесь не будет. Мы устроим большой праздник.

Неожиданно Моисеев смеется, потом проводит рукой по лицу и, глядя на бетонную линию, уже почти соединяющую два обских берега, добавляет:

— В прошлом году здесь была делегация североамериканских и западногерманских журналистов. Они категорически заявили, что к назначенной дате мы мост ни за что не построим. Правда, у нас в ту пору было вбито всего два или три быка и протянут небольшой отрезок железнодорожной ветки. Ни у кого сейчас не остается ни малейшего сомнения в том, что первый поезд действительно пройдет по мосту точно в срок, указанный в плане.

Я думаю о том, что Анатолий Викторович Моисеев и его люди имеют все основания испытывать удовлетворение от своего труда и гордость за свершенное дело. И я думаю также, что Сургут и Тюмень, да и весь Советский Союз должны ощущать гордость за то, что вырастили и воспитали таких людей. Я говорю ему об этом. Моисеев не отвечает мне, но, когда он на прощание пожимает нам руки, я чувствую в них то же трепетное волнение, что и в руках художника, когда он стоит перед завершенным творением.

Много данных и цифр я записал у себя в блокноте за время беседы с Анатолием Викторовичем; но одну из них не надо было даже записывать, именно она все вертелась и вертелась у меня в голове, когда на борту «Безупречного» — судна, принадлежащего районному комитету партии, — мы спускались вниз по течению Оби к Сургуту. Простая цифра, а как много за ней скрыто! Моисеев сказал нам:

— У нас здесь есть небольшой литературный кружок: шесть рабочих пишут…

Разве это не достаточно, чтобы взволновать любого писателя?

«Безупречный» идет вниз по Оби. Мы оглядываемся, чтобы бросить последний взгляд на грандиозный мост. С маленькой пристани Моисеев прощально машет рукой. Над его головой горит зажженный рабочими Вечный огонь, сверкающий сейчас в сумерках как символ человеческой неуемности и творческой силы. За спиной я слышу голос Анатолия Федоровича:

— Вечный огонь питается газом.

Я понимаю его так, что в этом месте имеется естественный выход газа на поверхность.

— Нет, — возражает мне он, — естественных выходов газа здесь нет. Это незакрытая скважина.

Разговор заходит о нефтяных залежах: уже эксплуатируемые расположены в пятидесяти километрах. Более близкое месторождение пока еще не эксплуатируется.

Валентин Григорьевич указывает нам на металлическую башню, поднимающуюся вдали на левом берегу реки.

— Это система телепередачи. Седьмого декабря начнет работать вся цепь, и Сургут будет принимать передачи непосредственно из Москвы.

Я говорю ему, что все, наверное, с нетерпением ждут их, но Валентин поправляет меня:

— Да нет, передачи из Москвы мы и так смотрим ежедневно, но они идут через спутники.

Еще раз сталкиваюсь с сибирским парадоксом: самое новое приходит сюда раньше общепринятого, самолет — раньше поезда, вертолет — раньше автомобиля, космос — раньше земли…

Телевидение — соус, в котором варится Валентин; он чувствует себя в нем как рыба в воде. Он объясняет нам, как много значит для них принимать прямые передачи из Москвы. Изображение становится много чище, так что стоило затратить силы и протянуть эту цепь через бесконечные сибирские пространства, покрытые болотами.

Идя вниз по Оби, мы встречаем катера, баркасы, баржи. На их мачтах взвиваются приветственные сигналы. Суда меньших размеров вежливо уступают дорогу нашему «Безупречному». «До чего же здорово, — думаю я. — Я плыву по Оби». И вспоминаю, как в детстве часто водил пальцем по школьной карте, обегая весь бассейн северных рек — Обь, Енисей и Лена. Так что я не впервые плыву по этой реке. Мы с ней старые друзья. Вот так мечты становятся действительностью.

Но оставаться на палубе парохода больше нельзя. Нас окутывает целое облако комаров, и мы решаем спуститься в салон. Я замираю у иллюминатора. Передо мной развертывается обширная, однообразная панорама. Здесь все безмерно, и наш кораблик кажется еще меньше. Но пейзаж пробуждает мое воображение, и я думаю о том, какой была жизнь Сибири раньше, до того, как революция начала свои гигантские преобразования?

Между Тюменью и Сургутом стоит Тобольск; железнодорожная ветка, которая соединит два города, уже проходит через это промежуточное звено. Сегодня прибыть в Тобольск на самолете, поезде или по шоссе труда не составит. Однако до победы Великой Октябрьской революции, в царские времена, Тобольск был чем-то вроде города-тюрьмы, одним из основных пунктов ссылки революционеров; именно в трудно доступности того пространства, которое отделяло ссыльных от остальной России, заключалась гарантия исполнения судебных приговоров. До революции плотность населения на этой огромной сибирской территории была всего один человек на сто квадратных километров!

Эти соображения приходят мне в голову, пока я смотрю на проплывающий за иллюминатором пейзаж; километр за километром — он везде одинаков, везде один и тот же, он таким и останется, простираясь еще на сотни и сотни километров. Как же не вспомнить о трех одержимых жаждой открытий путешественниках: А. П. Карпинском, С. Ф. Федорове и Н. К. Высоцком? В конце прошлого века они втроем проехали по сибирской территории, предприняв первые исследования естественных ресурсов этой зоны. У них не было никакой официальной поддержки. Царское правительство не было заинтересовано открывать богатства этих недоступных и забытых мест. Но эти трое, преодолевая все препятствия, за свой собственный счет устремились в Сибирь. Так еще раз человек вышел на поиски своей судьбы. Имена Карпинского, Федорова, Высоцкого — вечно живы в памяти сибиряков: они были пионерами теперешней действительности, они поверили в Сибирь.

Не знаю, сколько времени мы идем вниз по Оби, но вот на левом берегу возникает силуэт Сургута. Еще мгновение — и мы проплываем вдоль линии города, на восемнадцать километров протянувшегося по берегу.

Весь берег похож на огромный склад. Многотонные горы песка, земли, щебня, металлические трубы, контейнеры, бетонные балки, бревна, доски, машины, инструменты, железо. Берег похож на муравейник: так и кишат люди и грузовики, причаливают к берегу и отчаливают от него баржи, катера, буксиры. На нижнем конце города тянутся вверх строения нового порта с современными причалами, забитыми разгружающимися и грузящимися кораблями. Я насчитываю более двадцати подъемных кранов, поднимающих по 25 тонн и один мостовой — на 100 тонн.

И совсем не случайно XXIV съезд партии уделил внимание этому строительству. Сургут — центральный транспортный узел зоны, и прогресс транспорта в ней находится в прямой зависимости от темпов развития города. И хотя здесь есть и воздушные пути, и железнодорожные, и шоссейные, все же ясно, что важнее всего пути речные, речной транспорт. В этих условиях логично, что порт — центральный нерв всей перевозки товаров.

Я спрашиваю у Анатолия об объеме перевозок.

— В прошлом году три с половиной миллиона тонн. В этом мы должны превзойти эту цифру.

И меня совершенно не удивляет то, что он мне сказал. За последние десять лет преобразования были столь огромны, что число промышленных предприятий увеличилось почти в пятнадцать раз.

В городе работают десять строительных учреждений, их общий бюджет — тридцать миллионов рублей, в их распоряжении — свои заводы по производству блоков. В городе работают предприятия по исследованию и эксплуатации месторождений нефти.

И хотя добыча нефти в районе Сургута немалая, все же справедливо будет сказать, что по важности она уступает добыче природного газа. А это потому, что в районе Уренгоя — небольшого местечка в южной части Сургутского района — расположены залежи природного газа.

Так жаль, что, находясь близ Уренгоя, мы не можем посетить его. Я говорю Анатолию:

— Это прямо катастрофа, что мы не можем поехать на это месторождение газа.

Анатолий, как обычно, улыбается:

— Ничего, вместо этого вы поедете в Нижневартовск, где находятся месторождения нефти…

Ну что же, наша жажда монументального удовлетворена. «Безупречный» причаливает. Мы прощаемся с командой.

Сейчас должен быть уже вечер. На моих часах — восемь тридцать, но небо светится, как в три часа дня. Мы — в разгаре белых ночей. И вот, не зажигая света, в нашем маленьком автобусе, мы направляемся в гостиницу — прекрасное двухэтажное, бревенчатое здание, построенное в стиле старых изб. Гостиница удобно расположена, и вид из нее чудесный.

…В том самом здании, где нынче расположена редакция газеты «К победе коммунизма», 8 декабря 1917 года была провозглашена в Сургуте Советская власть. Дом бревенчатый — типичная старая сургутская постройка, она-то старая, да работают в ней сегодня молодые юноши и девушки. И наш друг Анатолий Федорович — ему на вид не больше 35 лет — нечто вроде патриарха среди них, где женщины занимают достойное место не только количественно, но и по должностям. За те два часа, что длится встреча, они забрасывают нас бесконечными вопросами о роли кубинской женщины в строительстве социализма. И что поразительно — порой в самой формулировке вопроса уже содержится ответ. У меня складывается впечатление, что спрашивающие нас девушки не столько хотят получить информацию, сколько подтверждение в нашем ответе тому, о чем сами хорошо знают. И вот это знание специфических черт жизни Кубы, нашей истории и экономики для меня — живое и волнующее доказательство жаркой симпатии, которая существует во всем Советском Союзе к острову Свободы.

Из редакции газеты мы едем на рыбоконсервный комбинат. Характерно для этого завода, что большинство рабочих на нем — женщины. Одна из них — Раиса Уланова, директор рыбокомбината, встречает нас у входа и ведет в управление.

— Наш завод производит 10 миллионов банок в год, — рассказывает Уланова, — 39 видов консервов. Кроме того, мы еще производим 16 видов полуфабрикатов. Комбинат работает 24 часа в сутки, хотя производственные смены работают с двенадцати ночи до двух дня. С двух дня до двенадцати ночи мы рассылаем готовую продукцию, в основном полуфабрикаты.

После оживленной беседы Раиса приглашает нас осмотреть комбинат. Мы надеваем халаты и идем вслед за молодым директором. К своему большому удивлению, видим, что в первом цехе разделывают рыбу, похожую на морскую. Раиса с улыбкой подтверждает:

— Мы хотя и далеко от моря, но рыбу для консервов привозим оттуда. Речная идет только для полуфабрикатов.

И вот, одетые в халаты, шапочки и сапоги, мы прослеживаем, как разделывают макрель, подаваемую на транспортере, от первой промывки до сушки, кипячения и приправки, пока, наконец, не укладывают ее в банки. Обход окончен, и в дирекции нам предоставляется возможность попробовать консервы, и даже настоящую сибирскую копченую рыбу, которую знающий все и вся Анатолий мгновенно чистит. Я не знаток, но ее вкус напоминает семгу, а это — высшая похвала.

Мы приканчиваем гостеприимно предложенные нам порции и одновременно узнаем, что комбинат предназначает значительную часть своей продукции на экспорт — на Кипр, в Монголию, Польшу, Чехословакию и так далее.

Автобус ждет нас. Мы прощаемся и едем на электростанцию.

В девятой пятилетке было предусмотрено построить три первые секции ТЭЦ мощностью в 200 000 киловатт в год каждая. Это известие очень обрадовало Сургут, но результат оказался еще более впечатляющим, хотя после того, как побываешь здесь и ощутишь человеческий энтузиазм, ничто уже не кажется странным. Сургут перевыполнил план на сто процентов: итак, они построили шесть секций с общей мощностью 1 200 000 киловатт.

Обо всем этом мы говорим, пока едем к теплоэлектростанции. Владимир Георгиевич Губачев — секретарь партийной организации электростанции ждет нас вместе с председателем месткома.

— Вы впервые на тепловой электростанции?

На такой большой — да, и уж раз нам нельзя (из-за нехватки времени) обойти всю станцию, и уж раз такой обход дал бы многое лишь специалистам, мы решаем ограничиться центральным узлом ТЭЦ.

Мы выходим из управления и идем вслед за Губачевым, который рассказывает:

— Мы лишь часть энергетической системы Сибири, и с каждым днем будем давать ей все больше электроэнергии; в недалеком будущем закончится последовательно строительство двух очередей — каждая по шесть блоков мощностью в 210 мегаватт. В 1979 году завершим вторую очередь. И тогда общая мощность достигнет 2 400 000 киловатт…

Мы беседуем, поднимаясь по лестницам, проходя по коридорам, пересекая залы, где установлены генераторы. Губачев продолжает:

— После 1979 года построим ТЭЦ такой же мощности, как и эта. Тогда общая мощность станет четыре миллиона восемьсот тысяч киловатт. На сегодняшний день мы не только обеспечиваем энергией наш район — а он очень важен с точки зрения эксплуатации нефти и газа, — но мы также подключены к Единой европейской системе; нас соединяет с ней сеть в 500 киловольт.

Губачев особенно подчеркивает особый аспект этой системы — это первый в мире опыт использования попутных нефтяных газов. Электрическая энергия здесь производится от побочных продуктов нефтяной промышленности. Сегодня электростанция потребляет 150 000 кубических метров газа в час.

Затем Губачев говорит нам о трудностях, с которыми сталкивается строительство подобной электростанции в Сибири. Он говорит о стали.

Для ТЭЦ нужно было использовать специальные марки холодоустойчивой стали. В этом районе Сибири средняя годовая температура — 3 градуса ниже нуля. Самая низкая в Сургуте прошлой зимой была — 50 градусов ниже нуля; использовали сталь, с которой можно работать при температуре 60 градусов ниже нуля. Но дело было не только в холоде, дело было еще и в расстояниях. Даже ныне этот район еще недостаточно соединен с остальной страной. Тем не менее именно Большая земля поставляет необходимую технику для этой тепловой электростанции. Сто двадцать заводов СССР работают на нее, и все оборудование, машины, аппаратуру нужно переправлять по Оби.

— Турбины, например, — говорит Губачев, — идут к нам из Ленинграда. Кстати, прекрасные турбины.

Но вклад советских республик не ограничивается лишь техникой. В строительстве и эксплуатации ТЭЦ принимают участие люди сорока национальностей.

— Здесь сейчас работают на производстве 1300 человек. То есть в это число не входят рабочие, занятые на расширении строительства. Из 1300 70 процентов — инженеры и техники. Уровень технической оснащенности станции очень высок. Почти весь производственный процесс полностью автоматизирован.

Мы проходим по огромному залу. Я оборачиваюсь к Губачеву и спрашиваю:

— Каковы размеры этого зала?

Он тотчас же отвечает:

— В длину 240 метров, в ширину — 36, в высоту — 47.

И во всей этой «сибирской» огромности я вижу лишь одного рабочего. Губачев продолжает:

— Из 1300 работающих здесь — 215 члены партии и 200 — комсомольцы.

Сопровождающий нас председатель месткома добавляет:

— Все 1300 — члены профсоюза, а кроме того, 500 присвоено звание ударников коммунистического труда. Это гордость ТЭЦ.

Губачев высок ростом, у него приятное, благородное лицо, а главное, он кажется абсолютно беспристрастным человеком. Думаю, что быть секретарем партийной организации на предприятии, имеющем такое огромное значение для местной экономики, да еще организации, насчитывающей 215 членов, — нелегкое дело. Я спрашиваю Губачева, сколько ему лет.

— Тридцать пять.

— А средний возраст работающих на ТЭЦ?

— Мы исключение в Сургутском районе. Из-за высокого уровня технической оснащенности и необходимости привлекать специалистов у нас средний возраст выше, чем на остальных предприятиях: тридцать лет.

Мы входим в один из залов, где управление полностью автоматизировано. Полностью автоматизированы и почти все рабочие процессы тепловой электростанции. И вот когда пройдешь по цехам и отсекам станции, постепенно начинаешь думать, что существует совершенно точное соответствие между внешним пейзажем и этим внутренним, который создан человеком. Я бы сказал, что у станции совершенно «сибирские» размеры: гигантские, пустынные залы — совсем как степь или тайга. Делюсь этим соображением с Губачевым.

— Да. Но и продукция ТЭЦ тоже «сибирская»…

Перед тем как распрощаться, Тамара, наша переводчица, просит, чтобы ей дали немного воды, и Губачев приглашает нас пройти к «источнику молодости».

— У нас тут есть то, что Понсе де Леон искал во Флориде…

Нас проводят к совершенно ледяному источнику минеральной воды. Пьем ее с удовольствием, не столько потому, что думаем, будто своей молодостью, отраженной в среднем возрасте его жителей, Сургут обязан чуду источника, сколько потому, что совершенно замучились не от сибирской, а, уж скорее, кубинской жары.

На следующий день минеральная вода служит темой нашей беседы с Евгенией Ивановной Калентиевой, заслуженной учительницей РСФСР, занимающей пост секретаря по вопросам идеологии Сургутского райкома партии. Евгения Ивановна заходит к нам в гостиницу и благодарит нас за приезд в Сургут: мы — первые кубинцы, приехавшие в этот город. Мы говорим о Кубе, о Фиделе Кастро, о революции.

А затем Евгения Ивановна рассказывает о Сургуте и делает это так, словно повествует о своих собственных домашних делах, с такой же любовью, волнением и заботой.

— Сургут — центр развития северной части Сибири, поэтому так важна железная дорога, соединяющая нас с Центральной Россией.

Потом она приводит данные, демонстрирующие развитие района, или спрашивает, видели ли мы работы по расширению аэропорта — «он стал уже слишком мал», — или хватило ли у нас времени посетить новый порт, или, наконец, просто, как нам понравилась гостиница, где нас разместили. Вдруг глаза ее загораются радостью:

— Вчера нам передали санаторий! Вы его не видели? Как же так? Это же очень важно для здоровья наших трудящиеся. Мы долго за него боролись. А сейчас хотим, чтобы у нас была собственная минеральная вода. До сих пор ее приходилось привозить из Тюмени. Но уверяю вас, скоро в Сургуте будет своя вода…

И она произносит эти слова с такой убежденностью, что у нас не остается ни малейшего сомнения: действительно, все будет так, как она утверждает.

Свои слова Евгения Ивановна сопровождает грациозными, почти утонченными жестами, но даже не грациозность, изящество производит на нас сейчас самое большое впечатление — мы буквально заражаемся ее уверенностью и энтузиазмом.

Беседа переходит на развитие культуры в районе. Для Евгении Ивановны совершенно ясно, что само промышленное развитие уже означает поднятие культурного уровня. За последние годы в Сургуте возникло много техникумов. Недавно создан Промышленно-технический институт — филиал тюменского. Евгения Ивановна замолкает на минуту и смотрит на нас своими небольшими искрящимися глазами:

— Вы, конечно, видели наш музыкальный техникум…

Мы отвечаем, что да, видели снаружи это современное здание, но внутрь не заходили.

— В следующий раз, когда приедете в Сургут, подготовим для вас более полную программу. — И прежде чем отвечаем, прибавляет: — Сургут — узловой центр развития района. Вам уже говорили, что это — город будущего. Думаю, так и есть. Мы много работали, но сделать нужно еще больше. Мы ведь только начинаем; все эти преобразования — результат человеческой воли, и они должны служить счастью людей, а это возможно лишь в том случае, если после удовлетворения материальных потребностей, будет достигнут соответствующий культурный уровень. Поэтому для нас, для партии, такое большое значение имеет культурный фронт.

Беседа наша подходит к концу. Евгении Ивановне пора на работу, а нам — складывать чемоданы. Мы прощаемся с этой прекрасной женщиной, которая желает нам доброго пути в соседний Нижневартовск.

С трапа прощаемся с нашими сургутскими друзьями и, в том числе с фотографом из газеты, принесшим нам фотографии, сделанные за время поездки; на одной из них по-испански написано: «Viva Cuba».

Еще несколько минут — и мы уже в воздухе.

Повторяется тот же самый пейзаж. Только теперь там и тут на протяжении всего пути словно некую константу мы встречаем огромные языки пламени, напоминающие отсюда, из самолета, огоньки зажженных спичек. Это недавно пробуренные нефтяные скважины. После того как бурение закончено, из скважины вырывается вместе с водой натуральный газ. И вот мы видим, как он горит там, внизу, среди болот и тайги.

— Это уже устаревший метод. Теперь газ из новых скважин мы используем тоже.

Говорит это Анатолий Алексеевич Морозов, заведующий отделом информации нефтяных предприятий Нижневартовска, который встречает нас в городе.

— Как устаревший? Ведь эти скважины даже еще и не эксплуатируются.

Анатолий улыбается:

— Устаревший, если сравнить его с тем, который мы применяем теперь. Мы используем самую новейшую технику при бурении и добыче. В известной степени наш район — экспериментальный.

Анатолию Алексеевичу, как он сказал, лет тридцать пять, но выглядит он гораздо моложе. Одет в элегантный костюм, говорит немного сквозь зубы; он энергичен, подвижен и всегда готов пошутить. И вот из-за этого его юношеского характера мы, едва познакомившись, уже начинаем обращаться с ним как со старинным другом. По дороге в гостиницу, еще в автобусе, он кратко рассказывает нам, как Нижневартовск совершил скачок от деревни к городу.

В 1965 году там, где теперь «старый поселок», была небольшая рыбацкая деревушка; каждый год она из-за капризов реки, из-за разливов перебиралась с одного берега Оби на другой.

— Я-то сам этого не видел, — поясняет Анатолий Морозов, — я приехал сюда в августе 1971 года.

В нефтяной промышленности Морозов работает пятнадцать лет. В 1961 году он в качестве специалиста по нефтедобыче начал работать на Мангышлаке, на Каспийском море, и оттуда, как и многие молодые, следуя призыву ехать в Сибирь, перебрался с женой в Нижневартовск.

— Будто из огня да прямо во льды: от 50 градусов выше нуля — в 50 градусов ниже нуля. Но не это меня поразило больше всего. Гораздо сильнее оказалось впечатление от преобразований. Мангышлак рос быстро, но то, что я увидел здесь, ни с чем не сравнимо. За десять лет маленький рыбацкий поселок стал городом с почти семидесятитысячным населением.

Мы пересекаем широкий проспект, и Морозов показывает нам на группу зданий:

— В 1965 году мы ходили сюда за грибами и ягодами. Тогда тут рос густой лес…

И чтобы показать, какой же была жизнь в те времена, Анатолий Алексеевич рассказывает интересную историю. По приезде они с женой поселились в землянке у друзей. Однажды днем, после дождя, оказалось, что нужно купить продукты. Один из товарищей решился пойти в лавку, но через полчаса вернулся, весь перепачканный грязью и, что еще хуже, так и не смог пройти двести метров по болоту, отделяющему магазин от землянки. Один из гостей, крепкий сибиряк, взял меховую шубу и вышел на улицу. Почти час ему потребовалось, чтобы добраться до магазина, но в конце концов он вернулся с продуктами и даже бутылкой водки. Он использовал свою шубу, как мост. Теперь она была совершенно испорчена. Он стлал ее по грязи, переходил по ней и снова расстилал. Сэр Уолтер Релейт известен, в частности, и тем, что бросил свой плащ под ноги английской королевы, чтобы она перешла маленькую лужицу, не замочив туфелек. Сибирское гостеприимство потребовало от этого простого нефтяника жеста, во много раз превосходящего деликатность английского аристократа. Но главное — эта история наглядно показывает, какими же были места, по которым мы сейчас проезжаем на автомобиле, а по обеим сторонам мелькают современные дома.

Огибая прекрасный детский парк, заросший огромными соснами, мы приезжаем в гостиницу, в точности похожую на сургутскую и с таким же хорошим обслуживанием.

Мы ужинаем, немного болтаем, все не решаясь взять, наконец, интервью у Валентина, он, похоже, так же устал, как и мы, и, наконец, единодушно решаем идти спать.

На следующее утро пораньше выезжаем в Самотлор, где находятся залежи нефти. По дороге Анатолий нам говорит, что Самотлор на языке ханты означает «Мертвое озеро».

Мы едем по типичному для этих мест шоссе из бетонных плит. Я спрашиваю у Анатолия, какое расстояние отделяет нас от «Мертвого озера».

— Самотлор расположен в 29 километрах от Нижневартовска. Еще минут двадцать… теперь…

Думаю, что в этом «теперь» и зарыта собака и поэтому спрашиваю еще раз:

— А прежде?

Анатолий пожимает плечами и рассказывает мне о своей первой поездке в Самотлор, когда там еще только готовились к добыче нефти.

В ту пору в Нижневартовске не было шоссейных дорог, и машины ходили только по так называемой «лежневой дороге». Болотную гать мостили связанными в виде плотов бревнами, а сверху засыпали песком. Но и она не вела в Самотлор. Поэтому Анатолию с товарищем пришлось пробираться по двадцатидевятикилометровому болоту. К счастью, у них был трактор, тащивший за собой сани с вещами. Порой и трактор и тракторист тонули в трясине, а порой и сани с седоками. И вот в таких условиях они терпеливо пересекли болота и добрались, наконец, до Самотлора со скоростью один километр в день. Как раз на двадцать девятый день после выезда из Нижневартовска!

— Первое, что мы построили, когда сформировали рабочую бригаду, была «лежневая дорога» до «старого поселка». Мы прибыли в апреле, но к началу зимы у нас уже были готовы жилые дома…

Автобус останавливается. Перед нами маленький памятник, похожий на миниатюрную нефтяную вышку.

— Это памятник первой буровой скважине. Она как раз находилась здесь. Сейчас сюда приходит много народу. Сложилась даже традиция, когда женится нефтяник, то приезжает сюда с невестой разбить бутылку шампанского об этот памятник. Ну, поскольку мы люди скромные, то бутылку сначала выпиваем…

Перед нами расстилается озеро Самотлор — более сорока километров водной глади. Мы стоим на берегу и думаем о капризах природы; порой она скупа и скрывает от людского взора свои богатства. Вот и сейчас нефтяные залежи находятся на дне озера. Анатолий поясняет:

— Семьдесят пять процентов территории, где мы добываем нефть, лежит под водой.

По насыпным эстакадам, ведущим к платформам, на которых бурят новые скважины и работает бесконечное число уже введенных в эксплуатацию, мы пересекаем озеро. Анатолий рассказывает нам о трудностях, с которыми столкнулись при их постройке; попробовали применять самую разную технику, но в конце концов остановились на созданной здесь — смешивать землю с молотым льдом.

Мы подъезжаем к одной из платформ и проходим туда, где заканчивается бурение нескольких скважин. Буры подвешены на специальном каркасе; как только заканчивается бурение, он передвигается на несколько метров, и люди начинают бурить новые скважины. Протяженность системы позволяет бурить целую цепь из восьми скважин сразу.

Все окружающее нас пространство покрыто нефтяными скважинами, но мы их не видим. Наша переводчица Тамара Саркисова, а она из семьи бакинских нефтяников, тоже удивлена, не видя ручных помп, похожих на те, какими достают воду из колодцев.

— Да ведь Баку — нефтяной дедушка, — шутит Анатолий. — Мы уже давно не пользуемся тамошним методом.

И действительно, единственное, что заставляет подозревать о существовании скважин, — небольшая насосная подстанция, по узкому нефтепроводу гонящая добытую здесь нефть до центрального распределительного пункта.

Молодой геолог с Кавказа, недавно закончивший институт, говорит:

— Поверьте, мы приехали сюда не для того, чтобы зарабатывать деньги. Мы счастливы принять участие в преобразовании этой земли.

Мне кажется, невозможно проще и искреннее выразить высокий уровень политического сознания. Но геолог уже показывает нам насосы, вводящие воду в скважины.

— Озеро для нас не так-то уж плохо. Чтобы получить нефть, нужно ввести в скважины воду для поддержания внутреннего давления. Но, с другой стороны, здесь есть и риск, что нефть уйдет…

Затем он и Анатолий дают нам научные объяснения об утечке нефти, о том, как бурят окружающие центральное месторождение скважины, почему они не вертикальны, а наклонны, и еще тысячу и тысячу вещей, приводящих нас в восторг. Под конец спрашивают:

— Понятно?

Против воли признаемся, что не поняли ни слова, но что после их объяснений мы совсем скоро поймем, почему в СССР никогда не разразится энергетический кризис…

Возвращаемся в город.

Проезжаем по «старому поселку», лежащему на берегу реки, по окружающим его современным кварталам. Заходим в большой универмаг, осматриваем прекрасный книжный магазин, магазин электротоваров. И под конец довольно много времени проводим в теплицах. Здесь нас встречает молодая женщина — директор, с гордостью сообщая, что они полностью снабжают город огурцами, и называет количество тонн. В теплицах выращивают и помидоры. Хотя мы уже пообедали, но нельзя не попробовать овощей, взращенных женскими руками. И вот мы съедаем огромный огурец и два помидора, они не только огромны — они и вкусны.

— Если бы вы приехали зимой, то лучше бы оценили красоту нашего труда…

Мы спешим. Нам еще предстоит посетить отдел планирования и строительства города, работающий в том же здании, где расположен и горком партии. Здесь мы можем встретиться с заведующим отделом, недавно закончившим институт архитектором. Нам демонстрируют планы и макеты, нам сообщают цифры: 69 000 жителей, 110 000 квадратных метров жилой площади в 1974 году. Но китайская пословица гласит: «Один наглядный образ лучше двадцати тысяч слов», и я, рассматривая план развития Нижневартовска, сравниваю маленькое пространство, покрытое зеленой краской — площадь «старого поселка» — с зонами новых застроек, закрашенными разными цветами (каждый цвет — это постройки одного года), и с другими, гораздо более обширными — это постройки в недалеком будущем.

Архитектор слегка ударяет палочкой по зеленому пятну:

— Следующий шаг — перепланировка и перестройка этого района. Когда вы снова вернетесь в наш город, не найдете и следа старого поселка.

В конечном счете планировка и перестройка Нижневартовска зависит не только от этого отдела. Здесь готовят общий доклад и основной проект, затем их направляют в Центральный институт планирования, где уже принимается окончательное решение. Но рождаются эти планы здесь. Отсюда они исходят.

— Вы верите в фей?

Архитектор в удивлении смотрит на меня.

— Да ведь вам выпало на долю осуществить мечту любого архитектора мира: вам дана возможность построить целый огромный город, как Корбюзье, Нимейеру, Алвару, Аалто…

Архитектор улыбается этому совпадению и говорит мне:

— Я верю в социализм, который, как видите, тоже может творить чудеса…

Затем мы говорим на общие темы, и он особо останавливается на том, какое внимание здесь уделяется детям, ведь они, как это хорошо известно, единственные «капиталисты» в Советском Союзе.

— Здесь они наши «хозяева». Мы сейчас строим трехэтажные детские сады. Весь третий этаж отводится под теплицы для растений, цветов, птиц. Так что у детей будет вечная весна…

Мы прощаемся с архитектором. К нашей группе присоединяется еще один Анатолий — из горкома партии, с ним мы продолжаем разговор про детей:

— Жаль, что вы не можете посетить школу. Ученики распущены на каникулы, а то бы вы посмотрели аудиовизуальные средства для обучения чтению и письму. Результаты хорошие. Изо дня в день мы расширяем использование вспомогательных средств при обучении.

Я говорю ему, что мы только что из теплицы.

— Они для нас очень важны. Но, кроме огурцов, мы сами снабжаем себя молоком. У нас более тысячи двухсот коров. А вот остальные продукты нужно везти с Большой земли. У нас тут лишь вода и нефть…

На следующее утро мы едем на центральную насосную станцию, расположенную не очень далеко от Самотлора. Это конечный пункт, куда стекается нефть, добытая в самых различных местах, и здесь же начинается нефтепровод. Все это обширное предприятие включает как саму станцию, так и подстанцию и огромную площадь, занятую нефтяными резервуарами.

Здесь нас ждут Евгений Васильевич Пивиненко — начальник предприятия, Владимир Николаевич Калиниченко — начальник насосной станции и инженер Федор Михайлович Шарипов. Вместе с ними мы начинаем осмотр станции.

Поскольку весь процесс полностью автоматизирован, мы прежде всего идем на контрольный пункт, где встречаем двоих: юношу и девушку. Они обслуживают все это бесконечное количество аппаратов и пультов управления. И здесь, как и в Сургуте, приходится говорить о вкладе молодежи в процесс развития района.

— Средний возраст работающих на предприятии — 25 лет. Ну, разумеется, у нас есть и ветераны библейского возраста, например заместитель по транспорту, у него уже тридцать шесть зим за спиной…

И мы, и сам заместитель, тоже сопровождающий нас, смеемся над шуткой.

В насосном зале установлены четыре огромных турбины, но они работают по две каждую смену. В настоящее время эти две турбины перекачивают тысячи тонн в час. Как нам объясняет Калиниченко, из этого зала автоматически контролируется даже давление в разных коленах нефтепровода, равно как и возможные поломки.

— Если случается какая-нибудь поломка, на панели управления отмечается пораженный участок.

Потом он показывает нам на трубы, тянущиеся по потолку и направленные к турбинам:

— Если случится пожар, огнетушители тоже сработают автоматически.

В этом огромном зале работает лишь один техник. То же самое и в генераторном зале, питающем перекачивающие нефть турбины, расположенные в соседнем помещении. Лишь один техник обслуживает весь сложнейший процесс генерации электроэнергии и его регулирование. Просто поражаешься, насколько научные достижения увеличивают производительность труда человека. Я говорю это Пивиненко.

— Скоро, и тоже благодаря науке, производительность труда увеличится на сто процентов…

Он показывает нам через окна на ящики, сложенные во дворе. В них оборудование для промышленного телевидения. Его должны установить к сентябрю этого года.

— Уже все прибыло. Осталось только смонтировать.

В настоящее время на предприятии работают всего сто техников, но когда вступит в строй промышленное телевидение, их число сократят на 50 процентов.

Я спрашиваю у Пивиненко, хватит ли им двух месяцев для установки телевидения. Он отвечает мне, что на установку первой насосной станции потребовался год, а для этой, полностью автоматизированной, — всего лишь четыре месяца.

— Да нет, времени хватит, но устанавливать надо будет не только телевидение, но и счетчики для контроля поступающей нефти.

Мы заканчиваем обход и выходим на двор, где расположены гигантские нефтяные резервуары. В них стекается нефть из самых различных мест добычи.

— Какова вместимость резервуаров?

— Первых — десять тысяч тонн, последующих — двадцать. Мы уже собрали достаточно информации, и нам пора уезжать.

Мы прощаемся и с Анатолием Алексеевичем Морозовым. Улыбаясь и немного сжав губы, он жмет нам руки.

— Пожалуйста, не пишите о Сибири экзотично…

Вот о чем он просит нас на прощание.

Сегодня на вечер у нас запланирована встреча с южноафриканским писателем Алексом Ла Гумой, который тоже путешествует по Сибири. Ла Гума пользуется всемирной известностью не только как писатель, но и как борец-революционер. Сейчас он живет в Лондоне, ибо расистский режим, царящий в его стране, заставил его стать политэмигрантом.

Во время обеда я окончательно сбит с толку нашим «гидом» Валентином.

Много дней путешествуем с ним, и всегда мне казалось, что он скуп на слова; теперь же передо мной красноречивый, общительный Валентин с добрым чувством юмора. Приходится упрекнуть его:

— Валентин Григорьевич, как же это вы скрывали от нас до последнего момента, какой вы экспансивный, прямо-таки искрящийся юмором?

Валентин Григорьевич поглаживает лысину и с особым блеском в своих небольших глазах охотника лукаво говорит мне:

— Мой дорогой друг, у нас в Сибири говорят, что прежде чем подружиться, надо пуд соли вместе съесть. Что же вы хотите? Я сибиряк до мозга костей!

Более прекрасного доказательства дружбы я до сих пор не встречал в жизни; отныне и впредь, до самого возвращения в Москву, хотя и не съев пуд соли, как этого требуют сибирские ортодоксы, мы продолжим наше путешествие в обществе этого второго Валентина Григорьевича, лишь внешне сходного с тем, с которым нас познакомили в Тюмени.

Около шести вечера мы встречаемся с Алексом Ла Гумой в нашем маленьком отеле. С ним приходят товарищи из райкома, сотрудники местного телевидения. Вместе мы совершаем последнюю поездку по городу, население которого, по словам наших сопровождающих, растет по 15 000 человек в год.

…Кончается поездка по городу, и мы начинаем прогулку по Оби. На этот раз у нас большой корабль, и это позволяет нашим «хозяевам» приготовить сюрприз, особенно приятный для Ла Гумы, который не успел пообедать. На корабле есть небольшой ресторан и там проходит наш прощальный ужин. Там же Ла Гума поет нам не только свои родные песни, но и революционные кубинские. А затем он говорит: «На Кубе негры и белые, ставшие братьями, строят новое общество; на моей родине и негр и индус стонут под игом белого расистского меньшинства…»

А наш корабль все плывет и плывет по Оби.

Слова Ла Гумы напоминают мне книгу исследователя Арктики Мелвилла «В дельте Лены», где он описывает ту самую реку, по которой мы плывем, и попадавшиеся на ней суда, перевозившие ссыльных «…в железных клетках, стоящих повсюду, от кубрика до палубы, что делает эти корабли похожими на зверинцы». Да, так вертелось колесо истории, колесо, но не мотор. Мотор истории — это человек. Со времени патетического описания Мелвилла прошло сто лет. Не на корабле, заставленном клетками, путешествуем мы сегодня, мы плывем под красным флагом, вьющемся над кормой нашего корабля. И сопровождают нас сегодня не озверевшие царские стражи, а люди, товарищи, преобразующие лик Сибири. Вчерашние мечты стали действительностью. И мы вместе с Ла Гумой поднимаем тост за то, чтобы наша сегодняшняя действительность завтра стала действительностью его родины.

На рассвете мы возвращаемся в гостиницу.

А завтра нужно лететь в Тюмень и там пересаживаться на самолет на Москву.

Перед сном я выхожу на балкон. Сегодня за ужином кто-то вспомнил об Александре Радищеве, жившим во времена Екатерины Второй, которого царица довела до самоубийства. Книгу Радищева она сочла более подрывной, чем само вооруженное восстание. А Радищев писал о том, что благодаря своим природным богатствам Сибирь будет играть выдающуюся роль в мире.

Вот она передо мной, эта величественная Сибирь, чье могущество предугадал Радищев. Спят люди, которые строят ее. Я вижу, как силуэты новых домов поднимаются над вершинами сосен. Стоит белая ночь. Мне хочется хорошенько запечатлеть в памяти это последнее видение Нижневартовска. И я вспоминаю слова Анатолия: «Пожалуйста, не пишите о Сибири экзотично». И я понимаю, насколько они справедливы: как и все легендарные люди, сибиряки хотят жить в реальной действительности, крепко стоять на земле.

Перевод с испанского Н. Булгаковой.