На меридианах дружбы

Яромира Коларова, Франтишек Колар ЗЕМЛЯ БУДУЩЕГО (Главы из книги)

Петер Шевчович ПАРНИШКА

Блондинка в военной форме красным и желтым флажками регулировала движение колонн тягачей с пушками, въезжающих на понтонный мост. Он прогибался под их тяжестью, и временами казалось, что вот-вот проломится, тогда машины утонут, а понтоны поплывут вниз по Дунаю. Но все это только казалось! Мост был мощный и красивый. Такого здесь еще не видели! Солдаты, сидевшие в военных машинах, пели, их пение подчас сопровождалось звуками гармошки. Они радовались остановке в Петржалке[18].

У Пало осталось свое воспоминание о Петржалке. Он был еще совсем маленький, когда однажды отец взял его с собой на пароход, который передвигался с помощью огромного колеса. Они достигли берега и попали в прекрасный парк. Там был зоосад и большой дом, в котором находились всевозможные аквариумы. В аквариумах плавали разноцветные рыбки, и среди них даже такие, у которых тело казалось совсем прозрачным, так что можно было разглядеть скелет и внутренности. На покрытых красным камешком кортах под развесистыми деревьями, о которых отец говорил, что подними когда-то отдыхал Наполеон, молодые люди в белом играли в теннис. Он смотрел на них через высокую железную сетку, которая не позволяла мячу улететь в Дунай. На Петржалке Пало так понравилось, что он потом часто спрашивал отца, когда они снова поедут туда, и не мог понять, почему отец отвечал: «Наверное, уже никогда, потому что Петржалка теперь не наша, а немецкая, да и называется она по-другому — Энгерау».

— А теперь Петржалка снова наша? — спросил он пана, который стоял, опершись на парапет, и задумчиво смотрел на танцующий понтонный мост, чтобы не прозевать той минуты, когда он вдруг разорвется.

— Вот именно! Теперь она снова наша!

— А можно туда?

— Наверное, можно, но только по разрешению через вон тот, другой мост.

— А кто дает разрешение?

— Не знаю. Наверно, русский комендант.

— Даже таким мальчишкам, как я?

— Не знаю… Отстань.

Второй понтонный мост был немного ниже и построили его для конницы, передвижение которой регулировала русская брюнетка в военной форме. Но прежде чем Пало дошел до этого моста, он какое-то время простоял около солдат, которые посередине улицы, перед кафе пана Зеленого, окружили веселого гармониста и, подхватив его мелодию, пели и в такт хлопали в ладоши. Неожиданно в центр круга выскочил светловолосый солдат в ушанке и начал выделывать коленца, а потом пошел плясать вприсядку. Через минуту к нему присоединилась белокурая девушка в военной форме. Она плыла в его сторону, делая мелкие шажки и все время разводя руками. Солдат радостно улыбался и не спускал с девушки глаз. Другим солдатам тоже хотелось, чтобы она обратила на них внимание, и поэтому без долгих раздумий они бросились плясать в центр круга. Так что через какое-то мгновение весь круг был полон танцующих. А те, которые еще стояли по краю его, весело смеялись и хлопали в такт танцу. Пало не удержался и стал хлопать вместе со всеми, так что даже не слышал, как часы на костеле пробили полдень.

Военные, стоявшие у малого понтонного моста, требовали пропуска только у взрослых, а мальчишкам верили. Мальчик не может быть ни переодетым фашистом, ни гардистом. Мальчик есть мальчик, он обязан проникнуть куда захочет и знать все, иначе и быть не может! На контроле перед мостом стоял коренастый офицер, и даже он ничего не сказал, когда Пало пустили на колышущийся понтонный мост по одной только простой мальчишеской просьбе, выраженной взглядом.

Вот и Петржальский парк. Зоопарка здесь уже не было. Пало даже не мог найти того места, где он когда-то кормил обезьян арахисовыми орехами, а потом задорно смеялся над их гримасами. В кафе с видом на Дунай, перед которым когда-то останавливался пароход, в окнах не осталось ни одного стекла, но из трубы шел дым, и по всей округе разносился ароматный запах кислых щей. Смятая, проржавевшая железная сетка — это было все, что осталось от теннисных кортов, поросших весенней травой. Под развесистыми деревьями раскинулись военные палатки и всюду стояли старые и новые военные машины, исписанные незнакомыми буквами. И снова слышались звуки гармошки и пение. У этих солдат, должно быть, была веселая война, раз они все время поют! Возможно, так пели и те, которые погибли вчера в ночь освобождения Братиславы и которых товарищи их похоронили не на кладбищах, а там, где настигла их пуля — в парках, скверах, — там, где был кусочек земли, покрытый травой, где было красиво. На площади Гвездослава за памятником великого поэта, в сквере у президентского дворца, около фонтана перед главной больницей — повсюду люди останавливались у свежих могил и клали на них цветы: последние подснежники, фиалки, первоцветы, медуницу. Надгробия были разные, в зависимости от того, что находили друзья и товарищи погибшего. Были пирамидки из камней, кирпичей, наскоро сколоченные деревянные кресты, но на каждом таком памятнике была фотография улыбающегося солдата и надпись — его имя и фамилия. На одном памятнике была даже фотография целой группы весело смеющихся солдат с гармонистом в середине, и вот над этим гармонистом химическим карандашом был поставлен крестик. А может быть, за день до этого он играл девушкам и парням, те пели и пускались в пляс. А эти дойдут до Берлина? Или погибнут? Сколько из них погибнет? Для Братиславы война сегодня кончилась. Здесь может погибнуть сорванец, который начнет, не подумав, играть с гранатой, докапываясь до ее тайн. Мальчишкам всегда кажется, что тайны вещей интереснее, чем тайны людей.

Пало почувствовал, что на него кто-то смотрит. Это был молодой боец в пилотке, грудь его была увешана медалями. Пало растерянно улыбнулся ему. Боец кивнул и что-то крикнул, как будто бы звал Пало. Мальчик сделал один неуверенный шаг и остановился. Боец закивал уже более уверенно и позвал:

— Поди сюда!

Пало подошел и молча посмотрел незнакомцу прямо в глаза. Они были серовато-черные, как дуло нового ружья.

Боец взглянул на сумку, которую Пало держал в руке, и о чем-то спросил мальчика по-русски.

— Меня послали за хлебом, а его не было, — робко ответил Пало и обрадовался, когда увидел, что боец его понял. А тот понимающе кивнул и предложил:

— Пошли!

Пало пошел вслед за военным, а тот через каждый шаг оглядывался, чтобы не потерять парнишку.

— Подожди, — обратился он к Пало, когда они подошли к одной из машин. Он поднялся в грузовую машину, стоящую под деревом недалеко от окопа с зенитным пулеметом. Через минуту он вышел, держа в руке огромный нож, какой Пало видел однажды на кухне у торговца коровьим салом пана Боциана. От неожиданности мальчик сделай шаг назад. Еще неизвестно, какие у военного человека мысли. Лицо у него не очень-то веселое, скорее печальное и решительное.

— Пошли! — снова кивнул ему боец и направился к ближайшей палатке. Затем приказал: — Подожди! — и скрылся в палатке.

Через мгновение он вернулся с темно-коричневой буханкой и мешочком в руках. Ножом он отрезал толстый кусок черного русского хлеба и подал его Пало.

— Ешь! — сказал он и жестом показал, чтобы Пало сел на пенек.

Мальчик осторожно откусил кусок необычного хлеба. К такому хлебу он не привык, но вкус его ему понравился. Только почему этот человек не спускает с него глаз?

— Подожди, — снова сказал он. — Дай хлеб!

Пало смущенно протянул руку с куском черного хлеба, на который боец стал сыпать из мешочка белый порошок.

— Пересолите, — прошептал паренек. Но военный рассмеялся, посыпал ему даже на руку и с улыбкой предложил:

— Теперь ешь!

Пало осторожно лизнул порошок. Он был сладкий. Еще никогда Пало не ел хлеб с сахаром, и такое сочетание казалось ему странным, но он мужественно жевал, потому что незнакомец не сводил с него глаз и радовался, что мальчонка ест с аппетитом.

— У меня дома такой же парнишка, как ты, — сказал военный, отрезал себе кусок хлеба, но не посахарил, и стал задумчиво есть. — Как тебя зовут?

— Пало. А вас?

— Николай.

— Хорошее имя. И сына зовут Николай?

— Нет, — улыбнулся солдат. — Саша. Александр Николаевич. — Он достал из кармана гимнастерки помятую фотографию мальчика и протянул ее Пало.

— Хороший, — сказал Пало, потому что Саша действительно ему понравился. — В каком классе учится? В четвертом?

— В третьем. Ведь ему только десять лет.

— Мне тоже. Но я учусь в четвертом. Он, наверное, второгодник?

— Учится хорошо. Получает одни пятерки, — сказал боец с гордостью, спрятал фотографию и удивленно посмотрел на Пало, потому что тот дрожал от смеха. Потребовалось еще какое-то время, прежде чем стало ясно, что в Советском Союзе ребята ходят в школу не с семи, а с восьми лет и что пятерка — это лучшая отметка, соответствующая словацкой единичке. Рассмеялся и Николай, да так, что все медали у него зазвенели. А вверху над медалями был прикреплен орден, и на нем Пало узнал знакомое лицо. Он показал на него пальцем:

— Это Ленин.

— А ты откуда знаешь? — удивился Николай.

— Лицо знаю. Только не знаю, кто он.

— Самый справедливый человек на земле. Если завтра придешь около двух, я тебе о нем расскажу.

— А сейчас нельзя? Завтра я пойду на похороны.

— Кто у тебя умер?

— Один знакомый. Пан профессор Хрко. Немцы его застрелили.

— Хороший человек?

— Хороший. Его будут хоронить, как военного. На Андрейском кладбище. Вы туда не придете? Приходите!

— Не знаю. Нам не положено отлучаться. Никогда не знаешь, когда тебя позовут, даже если ты старший лейтенант. Видишь, мне кажется, майор меня зовет. — Он показал в сторону деревьев, откуда приближался коренастый улыбающийся военный.

— Наконец-то я тебя нашел, Николай, — прокричал майор.

— Если вы не придете завтра, то я послезавтра приду сюда сам. Хорошо? Вы мне расскажете. А я вас еще о чем-то спрошу.

— Если я не приду, приходи ты. Буду ждать. Хорошо?

— Хорошо, — радостно ответил Пало.

Николай быстро встал с пенька, на котором сидел, сунул в руки Пало остаток хлеба и мешочек с сахаром и быстро пошел навстречу майору.

Пало стало страшно, он готов был расплакаться: контроль на Петржалской стороне не пускал на мост никого, даже мальчишек. По венской дороге через понтонный мост прямо в центр Братиславы двигался бесконечный поток медленно шагающих пленных немцев. Одни из них шли в сапогах, другие в полуботинках, третьи босиком, в касках, танкистских беретах, фуражках, заросшие и такие, которые еще не брились, здоровые и раненые — они шли медленно и печально, шли, шли, шли.

Часы на соборе пробили два, потом три часа, потом полчетвертого, а молчаливому потоку не было видно конца.

Дома, наверно, уже переполох. Мама плачет и причитает. Сын не пришел на обед! Неизвестно, что с ним случилось. Не иначе, как подорвался на мине или его убило гранатой. Определенно, она ругает отца: «Вот видишь, куда привело твое воспитание! Воспитывать самостоятельность! Ребенок взрослому не чета. Он обязан говорить родителям, куда пошел». Поплакав, она пошлет отца по больницам, чтобы он узнал, не доставили ли туда раненого ребенка. Отцу покажут всех мальчишек, с которыми сегодня что-нибудь случилось. Отец вернется печальный, скажет: «Вот видишь, зря кричала, мальчика нигде нет». Но мама еще больше расплачется. А когда под вечер Пало вернется домой, то ему все зачтется, они все вернут ему с лихвой. И только после того как он еще с час отстоит в углу на коленях на горохе, они начнут радоваться, что он жив и здоров. Своего они запросто, за малость какую-нибудь раз-два и накажут, а на предательство взрослого, которое стоило кому-нибудь жизни, махнут рукой и скажут: «Раз у тебя нет доказательства твоих слов, то лучше помолчи или забудь обо всем».

Временами Пало казалось, что он откуда-то знает всех этих немцев, а временами он не узнавал ни одного. Некоторые из них поверх военного тряпья натянули на себя гражданскую одежду, а на одном даже вместо серой военной фуражки была черная шляпа, какую надевал обычно по воскресным дням дедушка.

Колонну немцев сопровождали советские солдаты. Пало не удержался и спросил у патруля, не могут это быть словацкие солдаты, одетые в советскую форму. На это патруль ответил:

— Здесь словаков нет. Они воюют, но только в другой армии. У нас много армий, понимаешь? У чехов и словаков есть свой чехословацкий корпус.

— А почему они не воюют здесь?

— Воевали. За Дуклу. Это почти что рядом.

Дукла… Ведь она еще дальше, чем Прешов, а Прешов дальше, чем то место, где Пало был. Все это необыкновенно далеко. Ехать туда надо целый день, да и то, если поезда идут нормально. Кто знает, сколько туда пройдешь пешком или проедешь на велосипеде, да и цели вдруг не достигнешь: погибнешь где-нибудь, как веселый Павел Даниш, и похоронят тебя в каком-нибудь парке.

— Беги, — поторопил Пало патруль у моста, когда было уже полпятого. — Проскочи, пока между колоннами разрыв.

Пало побежал, как будто земля горела у него под ногами. Да тут ему еще посчастливилось: в мусоре на улице он нашел три патрона. Перед дверями своей квартиры он остановился, чтобы отдышаться, но потом быстро повернулся и побежал к Мюнцбергам, которые жили на два этажа выше.

— Чего тебе?! — недовольно спросил пан Мюнцберг.

— Пани Мюнцбергова не смогла купить хлеба, — сказал Пало и протянул старику кусок черного хлеба.

После этого он побежал домой, где его ожидала порка. Но она была на удивление короткой, потому что Пало держался героически и даже ни разу не всхлипнул.

— Что с тобой, сынок, ты не заболел? — удивленно спросила мама, отложила мешалку и заботливо прикоснулась к его лбу рукой. — Сегодня, пожалуй, не пойдешь с нами к Боцианикам, а ляжешь в постель.

«Ура! — подумал Пало. — По крайней мере смогу спокойно смастерить из патронов гранатку и завтра устроить фейерверк у соседей!»

Около спокойного воскового лица профессора Хрко горели толстые свечи. На красной подушечке, прислоненной к гробу в ногах, лежали семь медалей. С одной стороны гроба стояли военные — советские офицеры. В одном из них Пало узнал человека, который несколько дней тому назад ночью выходил из профессорской квартиры. Тогда на нем была немецкая форма. С другой стороны гроба стояли штатские. Женщины-соседки были одеты в черное. Они плакали и стояли там, где обычно стояли самые близкие родственники. Плакала и дворничиха Барношова, возможно из благодарности, потому что ее супруг сразу же после смерти профессора всей семьей переселился в его квартиру.

Потом советский духовой оркестр сыграл похоронный марш, и гроб, украшенный еловыми ветками, понесли к свежевырытой могиле. Нигде не было ни священника, ни церковных служителей, ни молящихся. Перед гробом шагал военный с опущенным красным знаменем.

У могилы произнес речь человек в штатском с красной звездочкой на пиджаке. Он говорил о жизни незаметного с первого взгляда, но замечательного революционера, жизнь которого может служить примером для каждого. С юных лет он был солдатом революции, сначала в Советском Союзе, а затем у себя дома, и он остался верен своим взглядам до последних минут своей жизни.

Советский полковник на ломаном словацком языке рассказал о том, что товарищ Корнель Хрко оказывал помощь в годы войны и особенно при освобождении Братиславы. Без его самоотверженной работы советское командование не получило бы многих ценных сведений, которые ускорили освобождение столицы Словакии.

Около могилы скопилось множество самых разных людей. Пришли женщины и дети из соседней рабочей слободки, солдаты, парень в берете, который вчера тоже стоял в очереди за хлебом. В толпе Пало увидел и Николая. Оба кивнули друг другу.

Пан Боцианик должен был произнести прощальную речь от имени жильцов дома, но в последнюю минуту решил не выступать: и так было сказано много хороших слов.

Военный оркестр заиграл словацкую песню «Эй, горы, горы, горы черные…», и певец Эмерих Грегор с чувством запел ее. Во время его пения солдаты медленно опускали гроб в землю, и когда голос певца смолк, послышались удары комков земли о крышку гроба, взвод солдат дал залп в честь пана профессора Хрко.

Над кладбищем закружились испуганные голуби.

Николай ждал Пало у ворот кладбища, где стояли советские военные машины.

— Это действительно был настоящий человек, — сказал мальчику Николай.

— И мой друг, — похвастался Пало. — Он не погиб бы, если бы его не предали.

— А кто его предал?

— Вот эта пани, — показал Пало на пани Грегорову, лицо которой было скрыто за черной вуалью. — Только я знаю это, но мне никто не хочет верить, потому что у меня нет доказательств.

— Ты это знаешь точно? — серьезно и задумчиво спросил Николай.

— Только пан профессор и я знали, что она выдала Розенфельдов, и она знала, что пан профессор это знает. Вы мне верите?

— Верю… почему же нет?

— И Саше бы поверили?

— Конечно. Он любит справедливость.

— Я тоже. Так что же делать, если мне не хотят верить?

— Я подумаю. Приходи ко мне. Вместе пойдем к коменданту.

— Завтра?

— Нет, завтра я не смогу. Через два дня.

— Это будет наша военная тайна?

— Хорошо, согласен, — ответил он и задумчиво посмотрел в сторону машины, откуда ему кричали и махали руками. — Жаль, но я должен идти.

Вечером жильцы всего дома собрались у Костки, где пили холодное вино. А дело было так: около половины пятого Фицо взбудоражил весь дом известием, что в винных погребах на Высокой улице люди выбили втулки в огромных бочках. Боцианик, Костка, Грегор, Рихардус во главе с Фицо, взяв ведра, направились на Высокую улицу, по которой уже шли, распевая и покачиваясь, первые упившиеся. Цыгане играли на скрипках веселые песенки. На асфальтированной площадке перед большим домом, с которого была сорвана мемориальная доска в честь гардиста Копалы, парочки танцевали вальс и чардаш. Винные погреба были открыты. Вино рекой текло из огромных бочек. Люди ходили по колено в вине, стараясь набрать чистого вина прямо из бочек. Те, у кого не было ведер, утоляли жажду, черпая вино ладонями. Они, пошатываясь, бродили от одной бочки к другой, с жадностью пили около каждой, а когда все вино вытекло, пили прямо с пола. «Ничего, — говорили люди, черпая вино ковшами, — оно отстоится, да можно и переварить!» «У меня есть дома аппаратик, сделаю из этого вина коньяк!» — хвастливо кричал молодой парень с красным носом, напоминающий клоуна из немецкого цирка «Медрано», в котором Пало видел самых умных на свете коров. Тогда Пало был еще совсем маленький, и не было войны, и никто не препятствовал артистам цирка расставлять свои шатры там, где они хотели.

Пало не прикоснулся бы к этому вину ни за что на свете. Наверняка в нем кто-нибудь утонул. Завтра пойдут по городу слухи, что в погребах на Высокой улице нашли по крайней мере двоих утопленников. Мама молодец, что не пустила отца. И вообще, как эти взрослые могут так лакать вино, да еще после похорон? Пало, пощупал свой карман, в котором лежала набитая порохом игрушечная лягушка с запальным шнуром и спичками. Он кивнул Алице, которая тоже не хотела пить, хотя перед ней стояла налитая паном Боциаником рюмочка.

— Что ты думаешь, Алица, взрослые трусы или нет? — тихо спросил Пало.

— Сейчас уже, думаю, нет, — поразмыслив, ответила Алица.

— В таком случае ты здорово ошибаешься, — сказал Пало, вытащил из кармана лягушку, поджег шнур и бросил все под стол.

Когда под столом стали раздаваться взрывы, все страшно испугались, вскочили, женщины завизжали. Алица смеялась до слез, когда пани Грегорова упала в обморок, а пан Боцианик бросился ее поддержать и перевернул стол.

— Что тут смешного? — обрушилась на Алицу пани Боцианикова.

— Как вы испугались… испугались обыкновенной лягушки! — дрожа от смеха, выговаривала Алица. Она неожиданно быстро выдала Пало, потому что, когда ее мама дала ей пощечину и спросила, что она натворила, она обиженно провела рукой по щеке и пальцем указала на Пало:

— За что ты меня бьешь? Это не я. Это он!

— Последний раз вы у нас, шалопаи! Больше чтоб ноги вашей здесь не было! — кричала на Алицу и Пало маленькая пани Косткова.

— Разбитое окно я вам заменю, — успокаивал ее отец.

— Интересно знать, чем? — не могла угомониться пани Косткова и требовала, чтобы пан Костка выпорол Пало.

— Подождите! — вмешался отец. — Своего сына я накажу сам!

Он взял Пало за ухо и увел домой, чтобы не было свидетелей.

Отец зажег в комнате керосиновую лампу и посадил Пало напротив себя.

— Можешь начинать, я готов, — сказал Пало.

— Не буду тебя бить. Нет смысла. Кроме того, я тебя понимаю. Это ужасные люди. Правда?

Пало кивнул, а отец продолжал:

— Многое ты видел за эти последние дни, так что можешь подумать, что взрослые гроша ломаного не стоят.

Мальчик поднял на отца удивленные глаза.

— Мир несправедлив, и люди в нем несправедливы, — вслух размышлял отец. — Как мир предает людей, так и человек предает человека. Может быть, теперь все будет по-другому? Может быть, теперь мир будет таким, каким я его представлял в твоем возрасте? Я тоже тогда кое-что знал, но никто из взрослых не хотел мне верить.

— Один человек мне верит… и еще один, если он жив, — протестовал Пало. — А почему не веришь мне ты?

— А кто тебе верит?

— Николай и… Павел Даниш…

— Но все же ты никому ничего не рассказывай.

— Николаю я сказал… все… чтобы он знал. Мы вместе пойдем к коменданту!

— Этого тебе не надо было делать, — вздохнул отец и, о чем-то подумав, сказал: — А может быть, ты и прав. Если мы будем защищать подлость, то и ты будешь жить в таком же мире, как и я, и не ты изменишь его, а он тебя. Пригласи своего Николая к нам. Я тоже кое-что знаю… Пойду вместе с вами.

— Ой, как это здорово! — просиял Пало и бросился отцу на шею.

Феро появился через два дня рано утром и сразу же выпалил все: что вчера он не смог прийти, так как смотрел, как из руин их бывшего дома выкапывали Курта и тетку Мариену, что сегодня отец послал его за хлебом и не велел возвращаться, пока он его не разыщет, что теперь он может бегать по улицам целые дни, потому что они не учатся: в их школе — военный госпиталь, и что директор школы Гусар и школьный сторож Пагач повесили на школе плакат, на котором написано «Слава нашей освободительнице Красной Армии», что он встретил учительницу Марию Бонавентуру, которая была одета в обычное платье и что она не лысая, а рыжая.

— О Лидочке Фодоровой ничего не знаешь? — вырвалось у Пало.

— Ничего, — ухмыльнулся Феро, — девчонки меня никогда не интересовали и не будут интересовать.

Он махнул рукой на мирскую суету и тут же сообщил Пало, ради чего он пришел. Сейчас всюду можно найти патроны, какое-нибудь оружие и вообще все, что могло бы пригодиться для организации группы «Молния». Один из них был бы командиром, другой — генералом, кто кем — бросим жребий.

— Меня это не интересует, — заявил ему Пало, и оба они пошли, чтобы встать в очередь за хлебом, который, по словам пани Барношовой, будет в пекарне на Шендорфской улице.

— Почему не интересует? Разве это не здорово выискивать немцев?

— Пустяки! Есть вещи поинтереснее!

Пало не хотел и слышать ни о какой группе. Зачем ему по-мальчишески играть в справедливость, когда у него есть знакомый, настоящий офицер, вместе с которым можно бороться за подлинную справедливость.

У Феро рот открылся от удивления, глаза раскрылись и заблестели. Он явно завидовал Пало.

— А у тебя нет еще одного?

— Хм… Может быть, у Николая есть друг, который тоже скучает по сыну.

С минуту Пало колебался, потом предложил Феро пойти вместе с ним на Петржалку, потому что как раз сегодня они с Николаем договорились встретиться. Но у них якобы будет серьезный разговор, при котором Феро не должен присутствовать.

— Я и не буду!

— Обещаешь?

— Клянусь!

— Клянись хлебом!

Феро положил пальцы на теплый каравай хлеба и, задыхаясь, произнес, что если у него не будет своего советского командира, то он обещает во всем повиноваться своему товарищу Пало Бочке.

Братиславцы могли ходить уже по обоим мостам, причем на большом мосту советские саперы заканчивали работу по укладке деревянных тротуаров и перил. Вот где можно прогуляться!

— Знаешь, с Николаем надо разговаривать коротко и ясно, потому что у него и вправду мало времени, — заметил Пало, когда они бежали через мост.

Но в конце моста их ожидало разочарование.

В парке не было ни грузовиков, ни пулеметов, ни палаток, ни аромата кислых щей. Всего лишь несколько солдат, вооруженных ружьями, сторожили закрытые брезентовые ящики, стоящие на середине теннисных кортов.

— А где машины и пулеметы? — испуганно спросил Пало одного из солдат.

— Ушли, — спокойно ответил постовой, с наслаждением затягиваясь козьей ножкой.

— Куда ушли? Когда?

— Утром! На Берлин! — кивнул солдат в сторону венской трассы.

— Но ведь они не должны были уйти?!

— Приказ есть приказ, — затянул снова постовой и даже не заметил, как поник Пало, какой он стоял несчастный.

— Я ищу Николая, — почти прошептал Пало.

— Николаев у нас много, — ответил постовой, бросил окурок и пошел.

В конце концов у парнишки найдется новый приятель, в конце концов кто-нибудь ему поверит, что он не выдумывает тайн, что он их действительно носит в себе и переживает. Но как может один военный приказ нарушить всё! Ведь Пало даже не знает, какая фамилия у Николая, из какого он города. Никогда больше он его не увидит, никогда больше они не пойдут вместе! А отец еще может подумать, что Николая Пало выдумал. Проклятая война!

— Что? Обманул тебя? — допытывался Феро.

— Нет, получил приказ!.. Пошли! — ответил Пало и быстро зашагал к мосту.

Все время, пока они шли по мосту через Дунай, Пало не проронил ни слова.

— Вот видишь, мальчишки есть мальчишки, а военные есть военные, за ними не угонишься… Давай организуем свою группу, как я говорил, — клянчил Феро.

— Отстань! — выдавил из себя Пало и побежал, оставив Феро одного у моста.

Перевод со словацкого Т. Мироновой.