Начисто

ГЛАВА 22

Привет с воли может быть разным. Я ловлю самый неприятный из всех. А ведь Белый1 меня предупреждал:

– Ты там осторожней, Дым. Молотов суетится. Ищет, через кого тебя достать. Из плюсов – в твоей зоне нет конченых отморозков.

– А из минусов?

– У него всегда есть возможность перекупить кого-нибудь из сотрудников.

– Нет. Без санкции начальника здесь никто на такое не пойдет. А Егорычу ни к чему шум. Да и личное у нас. Мой старик его дочку вытащил с того света. Короче, тут я как-нибудь выкручусь. Вы за девочкой моей лучше приглядывайте.

– Обижаешь. Все в ажуре. Девочка у тебя решительная, – тихо смеется Тимур.

– Ага.

Немногословно. Но мы не из тех, кто любит посмаковать подробности. Я, сколько бы ни ворчал, Яськин переезд в глубине души оценил по достоинству. И теперь меня рвет на части. С одной стороны, я знаю, что не должен красть ее время. Что это не любовь, а херня какая-то – требовать ждать. Что моя девочка достойна гораздо большего. Это ж вообще чудо, что такая женщина, как она, настолько отчаялась, что дала зэку шанс. С другой… А как теперь без нее? Тянет страшно. Будто жилы выкручивает. Да и кто ее сильнее меня полюбит? Ну? Кто? Мудак Молотов?

– Давай тогда, до связи. Если что – звони в любой момент.

В общем, не предусмотрели мы, что привет с воли дойдет так быстро, что я и звякнуть никому не успею. Теперь вот лежу, перемотанный, да в гипсе. А где-то за дверями палаты старики нервничают.

– Эй! Вам нельзя вставать! Вы что делаете?!

Перед глазами темнеет. Господи, что ж она так орет?

– Эй! Клим, не буянь.

Моргаю. Картинка перед глазами собирается. Тимур Белый, собственной персоной? Да неужели? Нет, я, конечно, обратился в его охранную фирму, чтобы было кому за Яськой приглянуть, но то, что сам биг босс к нам примчался, говорит о том, что случился какой-то лютый пиздец.

– Яся?! – хриплю.

Приборы надрываются воем. Медперсонал суетится. И совершенно точно я слышу резкий голос отца, который призывает меня успокоиться. Но какое там.

– Клим, я виноват. Но мы ее вытащим, слышишь?

– Что… случилось?

Остаюсь в сознании лишь чудовищным усилием воли. В висках ломит. Бросает в пот.

– Обморожение…

Какое, к черту, обморожение? Как это произошло? Рвусь вперед, чтобы ухватить Тимура за шкирку, но меня все-таки вырубает. В себя прихожу, когда в палате уже темно. Промаргиваюсь, наводя резкость. По крупицам воспроизвожу в голове события последних часов. А это нелегкая, блин, задача.

– Клим…

– Пап? Ты чего тут?

– А где мне быть?

– Отдыхать. Где Белый?

Беспокойство зашкаливает, монитор вновь противно пищит. Судя по всему, отец расстарался. Выбил мне все самое лучшее. Уж в чем я спец, так это в медоборудовании. Отсоединяю датчики.

– Ну, ты куда? – вскакивает отец.

– К ней. Ясмин же тут? – замираю.

– Оставь в покое провода! Она в реанимации. Тебя никто туда не пустит.

– А ты похлопочи, пап, – переживая боль, стискиваю зубы. Если меня так под обезболами разматывает, то что ж будет без них? – И Белого нужно набрать. Телефон дай. Выясню, что случилось.

– Гораздо больше меня волнует, что случилось с тобой!

– Все нормально, бать, – утыкаюсь лбом в его бедро. Выше просто не могу подняться. – Надо позвонить. Мама тоже тут?

– А кто бы удержал ее дома? Примчались первым же самолетом.

Прохладная отцовская ладонь ложится на мой гудящий затылок. Интересно, сколько я уже здесь валяюсь, если они не только успели добраться, но и войти в курс дел? И что за это время случилось с Яськой? Тревога сжимает меня в тиски. Сердце срывается в пляс.

– Я нормально, правда. Бока немного отбили.

– Ты мне еще о травмах своих расскажи, – хмыкает отец. Ну да. Зря я это ляпнул. Он наверняка уже в курсе. Всего. Это же батя.

– Пап, дай телефон, – напоминаю я.

– Да здесь твой Белый. Сейчас позову. Ты только пообещай, что постараешься не волноваться.

Хорошенькая подводка. Ничего не скажешь. Пытаюсь сесть, но ничего не выходит. Только в легких начинает гореть.

– Рёбра сломаны?

– К счастью, отделался ушибом. Я сейчас. Не волнуйся, – повторяет в который раз. Но куда там… Меня жестоко накрывает. Что он ей сделал? Как она? Что если… А я ее отталкивал!

– Клим…

– Я тут. Расскажи уже, что случилось.

– Мои люди сплоховали. Сработали не по инструкции. Мы пока проводим внутреннее расследование, но уже понятно, что в пересменку охранники Ясмин разминулись, из-за метели Юра застрял, а Миха, опасаясь, что тот замерзнет, выскочил его дернуть, и на какое-то время она осталась одна. Этим невольно воспользовался Молотов.

У меня кровь стынет в жилах. Руки сжимаются в кулаки. А раздражение от собственного бессилия становится настолько острым, что я рычу зверем.

– Что он ей сделал?

– Говорит – ничего. Она сама из окна второго этажа выпрыгнула и убежала. Но ты же понимаешь… Просто так люди из окон не прыгают.

– Я убью его. – Откуда-то из груди вырывается надсадный булькающий хрип.

– Если инфаркт не прикончит товарища раньше.

Боль в груди распускается огненным цветком. Стиснув зубы, пережидаю особенно острую волну.

– Ну что ж ты дергаешься, дурак! Нельзя тебе, – ругается отец.

– Я должен быть с ней. Чего ты не поймешь? Или… вы что-то скрываете? – вновь подскакиваю, вцепляясь в отцовский халат.

– Живая она! Но обморозилась хорошо. Отлежись хоть немного, и проведу, если с твоими надзирателями договоримся. Людмила Васильевна, ставьте ему успокоительное!

– Не смей! – шиплю я.

– Ставьте. Он вообще ничего не соображает. Только себе вредит.

В следующий раз просыпаюсь от яркого-яркого солнца. Во рту пересохло. Все тело болит, но теперь боль, кажется, можно контролировать.

– Клим!

– Ма-а-ама? И давно ты тут сидишь?

– Мы с отцом поменялись. Он уехал в гостиницу отдохнуть. Клим… – всхлипывает, подбегая к моей койке. – Сыночек… Ну, как так?

– Все-все, мамуль. Нормально я. Мне надо кое-куда сходить.

– К девочке твоей? Мне папа все рассказал, но я все равно ничего не поняла. Как вы встретились? А еще… Он сказал, что нам нужно сообщить обо всем ее родственникам. Ты знаешь, как с ними связаться?

– Разберемся.

В тот день на то, чтобы побыть с Яськой, мне дают десять минут. Так мало на первый взгляд. И так много, если учесть тот факт, что, не загреми я и сам в больничку, не подсуетись мой отец, и не прояви понимания конвой, не видать бы мне было и этого. Хоть спасибо говори отморозкам, благодаря которым все так чудно сложилось.

Потом… Потом стало хуже. Примчались родные Яськи. Пришлось им все объяснять. И если брат изначально знал, к кому сорвалась его сестрица, то мать оказалась в полнейшем шоке. Мужик в наручниках – явно не то, чего она бы хотела для своей дочери. Я чувствую, что во всем произошедшем она винит меня, но стараюсь не принимать этот факт близко к сердцу. Тем более что кроме этого мне есть о чем подумать. Все мои мысли в эти дни о Яське. И вся моя боль о ней… За что я благодарен ее родне, так это за то, что они не возражают против моих визитов. Не представляю, как бы обходился без этих встреч. Кажется, я и живу от одного похода в реанимацию к другому. И этот неудобный стул возле ее койки мне уже совсем как родной.

– Клим, ты только спокойно, ладно?

Отец за прошедшие дни как будто на двадцать лет состарился.

– Мы готовим Яську к операции. Ей хуже. Абсцесс.

– Пальцы?

– Попытаемся просто иссечь, но сам понимаешь…

Да, понимаю. Ампутация гораздо более вероятна. И хорошо, если дело ограничится пальцами, а не стопой.

– Делайте все, чтобы ее спасти.

Конечно, формально отец здесь ничего не решает. Но по факту его влияние огромно. Мне остается только довериться его решению. И врачам. Тупо сижу, зажав ладони коленями, и раскачиваюсь из стороны в сторону. Концентрируюсь на том, чтобы вспомнить, как проводятся подобного рода операции. Вообще ничего сложного, но… Непонятно ведь, как Яська справится. Отец уже не раз намекал, что она сдалась. Только я в это не верю.

– Ясь, держись. Давай, моя девочка. Ради меня. Пожалуйста, – шепчу в пустоту. – Ты же про детей не просто так спрашивала, а, Яська? Я тебе не успел ничего ответить, но я хочу. Хочу, чтобы ты мне родила дочку. Или двух. Да хоть целый детский сад, Яська! Никто тебя за язык не тянул. Сама спросила, так? Теперь не вздумай спрыгнуть с темы.

Аккомпанируя моему бессвязному монологу, скрипит дверь. Я оборачиваюсь, но из-за выступивших на глазах слез не могу рассмотреть, кого принесла нелегкая.

– Привет.

Поверить не могу! Какого хера?! Вскакиваю, в один хищный прыжок равняясь с неожиданным гостем. И застываю, оскалив зубы, нос к носу с ним. Ничего не говорю. Нет таких слов… Только дышу загнанно.

– Ты, прежде чем убить, скажи, что с ней. Я пытался узнать, но меня к Яське на пушечный выстрел не подпускают. Скажи… Скажи, что она будет жить, ты же, блядь, врач!

Трясу головой, как пес. О чем он вообще? Как посмел только? Уебать бы. Нет, в окно выкинуть и оставить в снегу. Чтобы понял, как ей было там, в минус тридцать. Только что-то нет никаких сил.

– Я не стану облегчать тебе задачу. Живи с тем, что сделал.

– С чем жить-то, Дым? Ты конкретней скажешь?

У урода слезятся глаза. И сам он выглядит довольно хреново. Как и положено после инфаркта. Отхожу на шаг. Давлю пальцами на виски.

– Сепсис у нее из-за обморожения.

– Это плохо, да?

– Это поправимо. В каких-то случаях… Все, Игорь, иди.

Однако вместо этого Молотов замечает:

– А ты ведь ее правда любишь.

– Это что-то меняет?

– Я думал… – Молотов осекается, – ты мне за счет Яськи мстишь. Ну, за то, что я тогда за тебя не вписался.

– Дурак ты, Игорь. Был дураком, и остался. Уйди, пожалуйста, я… – всхлипываю, неожиданно даже сам для себя. – Съебись. Правда. Не до тебя сейчас. Вообще не до чего.

Дверь тихонько захлопывается. Я возвращаюсь на стул. В окна с остервенением бьет ветер. Отец сказал, что она сдалась… Но это ведь неправда. Ты не могла, скажи, Яся? Не могла, потому что мне обещала дождаться. И ты дождешься. Ты дождешься, моя девочка. Я больше слова против не скажу. Все будет, как ты захочешь.

– Дымов! На выход.

– Что случилось?

– К бабе твоей отведу. Руки…

Чтобы застегнули браслеты, протягиваю руки. А они дрожат, как у паркинсонщика. Конвоир хмыкает.

– Да живая она, не ссы.

Киваю. За годы привыкаешь к фамильярности и, в общем, к скотскому отношению, поэтому я ценю участие даже в такой стремной форме.

– Спасибо.

– Ага. Ну, вы и подняли волну.

Я не знаю, о чем он. Да и не настроен я сейчас говорить.

– Оно само.

– Ага. Как же. Скорей бы твое УДО. Хоть вздохнем спокойно, не то носимся тут с тобой как с писаной торбой.

– Извини, – невпопад брякаю я.

– Говорят, вот-вот откинешься.

– Серьезно? А мне еще сообщить не успели.

Впрочем, я вообще сейчас в таком состоянии, что все будто мимо. Мог и прослушать. Судорожно вспоминаю, разговаривал ли в эти дни с адвокатом. Кажется, да. Выходит, свобода близка? Счастье-то какое. Вот только какого-то хрена порадоваться совершенно не получается.

На подходе к реанимации ловлю отца. Тот как раз успокаивает Яськину мать. Все никак не привыкну, что они с моей девочкой такие разные. Адиль стоит тут же. Мы с ним разговаривали пару раз. Хороший он парень. Надежный. Так какого черта мы все ее не уберегли?

Мы. Все. Её. Не уберегли.

Может, не судьба? Или плохо старались?

– Обошлось без ампутации. Хочешь глянуть дальнейшую схему лечения?

Зачем? Я уже давно не практикую и вряд ли смогу предложить альтернативу. Отец знает, что делает.

– Нет. Хочу к ней.

Десять минут. И еще на следующий день – десять. Катастрофически мало. И предельно много одновременно. Я стараюсь заполнить это время собой. Я прошу, я требую, я умоляю, и угрожаю даже… Через три дня Яську снимают с аппаратов. Еще через три – начинают выводить из комы.

Мне бесконечно везет. Именно меня она видит, когда впервые после стольких дней ада открывает глаза.

– Привет. Это я. Клим. Узнала?

– Да.

– Тебя не было десять дней, Яська. Тебя не было десять дней…

--------

1 – Тимур Белый – герой книги «Вдребезги».