Нелюбимая для чемпиона. Осколки чувств

Глава 16. НАЗАР

Нормально⁈ Мой идеальный план дал солидную трещину! Причем так эпично, что хоть в учебник по тактическим провалам заноси!

В прихожей царит уютный бардак, колкие изучающие взгляды родных направленны на Аню. Хватка ее пальцев на моей руке становится почти болезненной.

Одолевает чувство, что меня подставили!

Вообще-то, семья могла бы отреагировать и поспокойнее, а то они как привидение увидели…

Решаю перестраховаться и шепотом проговариваю гостье на ухо:

— План Б, Анют… Знакомство с родителями переносится на… прямо сейчас.

— Я уже заметила, — ухмыляется она вполголоса.

— Мы ненадолго, — проясняю сразу, видя, как Аня заморозилась. Но очевидно, выдержка у нее — дай бог каждому, потому что вскоре она прочищает горло и произносит с теплом:

— Приятно познакомиться. Назар сказал, мы на минутку. Забрать что-то важное.

Ее улыбка очаровывает, даже батя, к его чести, пытается спасти положение.

— Олесь, ты иди пока чайник поставь. Вдруг ребята нам составят компанию.

— Да неееее, — отмахиваюсь я. — Мы реально ненадолго. Разувайся пока, — совершенно не задумываясь над двояким смыслом собственных слов, заявляю Ане.

— Эм… да⁈

— А можно сразу на ты? — не теряется сестренка.

— Конечно, — улыбается Анюта. Такая она красивая, нежная! Я счастливчик!

— Отлично! А ты какой чай предпочитаешь? — не унимается систер.

— Олесь, не приставай! — сержусь я. Такая она уже взрослая, а все равно как ребенок!

— Зеленый.

— У нас есть! Момент! — Олеся оттопыривает указательный палец. — Сейчас все будет.

Я даже моргнуть не успеваю, как мою Аню утаскивают в кухню!

— Так, где же они… — бормочу сам себе, торопливо просматривая коробки в шкафу. Задираю голову вверх.

А! Вот же!

— Та дааааам!! — сияя влетаю на кухню, демонстрирую победу: в руках покачивается связка новехоньких сверкающих коньков.

— Ты смотри какие, а! Огонь, правда? — гожусь собой. Реально последние урвал. Хотел сестренку когда-то порадовать. Но не срослось, а оно и к лучшему.

— Ого! Это ж запрещенка! — роняет челюсть Олеська. — Ты ж даже дуть на них никому не разрешаешь.

— Ане можно. А ну-ка… вашу ножку, Золушка.

Впиваюсь в ее лицо. Не знаю, какой жду реакции. Надеюсь, ей эта красота хотя бы немного понравится.

— Ммм, — тянет она недоуменно. — С блестками… и каблучок великолепен!

Не тот эффект, что я ждал, но лучше чем ничего.

— Надо восхититься сразу, для Назара это отдельный мир! — ерепенится Олеся.

— Коньки действительно очень красивые. Я таких никогда не видела.

Естественно! Их выпустили то всего несколько пар.

Она позволяет мне их примерить на нее. И вот под взглядом родных я опускаюсь на одно колено, чтобы было удобнее и расшнуровываю «боевую» амуницию. Момент для меня настолько торжественный, будто я предложение делаю, честное слово!

Подарить их кому-то у меня даже мысли не возникало. Лучше они будут у сестры пылиться на полке, чем перейдут кому-то другому. Но Ане хочется передать что-то, где есть частичка меня.

— Удобно, — извещает она.

— Забираем! — радуюсь.

— Как забираете⁈ — я только сейчас понимаю, что это Олеська меня так доводит. — Их же… Их же только под колпаком можно было рассматривать!

— Ну кому как! — скалюсь я вполоборота.

— Олесь, — мягко вмешивается отец. — Ребята разберутся. Идем на минутку.

Мы остаемся вдвоем.

Я аккуратно пробегаюсь пальцами по изящной лодыжке, и у меня пересыхает в горле, рука сама собой задерживается на Аниной ноге чуть дольше необходимого. Приподнимаю голову, наши взгляды скрещиваются. Я смотрю на нее и сам не понимаю, что хочу сказать. Все слова застревают в горле, а потом и вовсе выветриваются из головы.

Внезапно ощущаю, как тонкие пальчики касаются моих волос. Мягко подглаживают меня по голове. Едва-едва удерживаюсь от того, чтобы не пленить женское запястье и не впиться губами в ладонь. Рядом с этой девушкой меня ведет не по-детски. Мои руки оказываются по обе стороны ее бедер — я опираюсь о стул, на котором она сидит. Отталкиваюсь и слегка приподнимаюсь так, что наши лица теперь находятся на одном уровне. Ловлю ее дыхание, и… мне мало. Мало всего этого. Мне мало того, что она просто рядом. Даже того, что она невинно касается меня.

Внутри все обугливается от невыполнимости желаний.

— Пойдем? Мы вроде собирались ненадолго… — доносится словно издалека ее взволнованный шепот.

— Без чая нас теперь не отпустят, — ухмыляюсь наигранно.

Опускаю взгляд на ее губы и это становится моей фатальной ошибкой.

Рука сама собой оказывается на женском затылке, я удерживаю Анюту, прилагая россыпь усилий. Вместо скромного разведывательного поцелуя, настойчиво прихожусь кончиком языка по уголкам ее рта, непреклонно очерчиваю линию напряженных губ, совсем нескромно проникая вглубь, как будто уже являюсь обладателем исключительных прав на это.

Проглатываю Анин тихий ошарашенный возглас и углубляю поцелуй. Дышать тяжелее, кровь греется моментально. Чувствую девушку кожей: будто перед грозой воздух трещит, а снизу давит знакомое напряжение: неотвратимое, требовательное, с ним не поспоришь.

Во мне все замирает, в висках стучит, в жилах — искры. Что это? Чистая химия? Как будто мой организм об этой девушке знает что-то, до чего мой мозг еще не добрался. Меня будто в печку кинули, а выключить никак.

Сердце лупит по ребрам так, что сейчас пробьет грудную клетку к чертовой матери.

Сбоку слышится неуместный шорох, я улавливаю его заторможенно, но когда Анюткина ладонь начинает потихоньку меня отталкивать, я выныриваю из омута забвения и оголенных чувств. Ток стремительно несется по венам, а Аня стыдливо отворачивается. Я напоследок успеваю еще раз коротко коснуться губами ее щеки.

— Назар, — шепчет она растерянно, — папа твой видел.

Мимолетно оборачиваюсь: мы все еще наедине.

— Его проблемы. Нечего подглядывать, — возражение выходит уж больно хриплым.

Обманывать себя нет смысла: так как с ней, я не чувствовал себя ни с одной другой. Как будто это мой первый настоящий поцелуй, ток от него все еще несется по венам, а печка все не выключается.

Сопротивляться родным бесполезно. Мы сидим на кухне, за столом, заваленным Олеськиной выпечкой и вареньем. Пахнет мятой и моим детством. Аня примостилась рядом на стуле, закинув ногу на ногу, и держит свою кружку так, будто это единственный якорь в шторме семейного любопытства. Из окна льется солнечный свет, немногочисленные пылинки танцуют в его лучах, а у меня в животе вырос холодный камень. Не знаю… волнуюсь как-то. Мне бы хотелось, чтобы отцу Анюта понравилась. Не потому что я без его одобрения не смогу, а потому что она — мой на этот раз осознанный выбор.

— Ну что, герои, куда путь держите? — Батя отставляет чашку, и его взгляд, тяжелый и спокойный, останавливается на мне.

Брякаю, не думая:

— На каток. Новые коньки обкатать же надо.

Молчание вдруг разрывает пространство. Аня переводит на меня недоуменный взгляд. Я вижу, что она сжимает ручку кружки так, что белеют пальцы.

— Какой каток? — звучит ее тихий, но стальной голос. Он вспарывает секунду назад уютную кухонную атмосферу, как лезвие ножа. Гостья слишком резко ставит кружку, и чай расплескивается по столу светлым пятном. — Простите, — бормочет она и тут же впивается в меня непреклонным взглядом. — Назар, у тебя растяжение. Ты не можешь.

— Не драматизируешь? — пытаюсь парировать я, но ее взгляд, острый и упрямый, пронзает меня насквозь. — Я не собираюсь усердствовать. Нога же почти не беспокоит.

— Почти? — она откидывается на спинку стула, и ее глаза сужаются. — Это ощущение обманчиво. Связки ослаблены, а растяжение может запросто превратится в разрыв. Хочешь, чтобы тебя уносили со льда на носилках? Окончательно?

Ее слова падают во всеобщее напряжение, как камни. Отец смотрит на меня из-под густых бровей, и в его взгляде мелькает тяжелое, недоброе осуждение. Мол, сам не понимаешь, что ли. Даже Олеська прикрыла рот рукой, но глядит на меня с немым укором.

— Не надо так хмуриться, — пожимает плечами Аня. — Успеем еще накататься.

— Да мне даже тренер сказал, что потихоньку можно возвращаться к тренировкам через пару дней.

— Пара из четырнадцати дней покоя — это очень даже весомо. И никто не даст тебе сразу максимальную нагрузку. В зале начнешь качаться — форму восстанавливать. Понемногу раскатываться, но не полноценная игра…

И я сдаюсь. Поднимаю руки в жесте капитуляции, чувствуя, как жар стыда разливается по шее.

— Ладно-ладно. С медиками не поспоришь. Хорошо. Не поедем на каток.

Аня выдыхает, но напряжение не отпускает ее плечи. Она мне не верит. И она… немножко права.

— Тогда куда? — спрашиваю я, глядя только на нее, вырывая нас двоих из этого круга судей. — Решай.

— Что-нибудь простенькое.

— Раз мое простенькое тебя не устраивает, то тебе и карты в руки, — довольно скалюсь и под столом незаметно для остальных накрываю ладонью ее колено. — Рули.

В итоге мы едем в тот самый парк на окраине, про который она говорила, что гуляла здесь еще ребенком. Парковка тут небольшая, но зато она есть.

Дорога петляет между старыми дубами, солнце пробивается сквозь листву. Гравий под ногами приятно поскрипывает. Аня рассказывает о школе, о первой двойке по химии, и я не могу оторвать от нее взгляд. Когда она смеется, у нее появляются ямочки на щеках, и что-то теплое и щемящее сдавливает мне грудь.

— Смотри, — вдруг говорит она, останавливаясь и хватая меня за локоть. — Белка. Говорят, они тут ручные. Жаль нечего ей дать. Может, взяла бы с рук угощение.

И правда, по стволу старой сосны стремительно взлетает рыжая мордочка, замирает на суку и смотрит на нас умными-умными глазками-бусинками, пушистый хвост как яркий огонек. Аня замирает, затаив дыхание, и на ее лице мелькает такое чистое, детское восхищение, что мне вдруг становится завидно: я лучше белки, но я столько восхищенного внимания не получал…

После парка мы забрели в торговый центр: сначала в магазин конструкторов, а потом и игрушек — два этажа хаоса и цвета. Аня тянет меня за руку, и ее ладонь кажется удивительно маленькой и хрупкой в моей. Я не могу сдержаться: вручаю ей зеленого пони на коньках с блестками и клюшкой, а еще — с забавным шарфом из пайеток. Аня мне в ответ — надувную гитару ярко-оранжевого цвета. Я как-то обмолвился, что пытался в школе играть на гитаре, но не срослось. Вообще, школа для меня — это период, который всегда мешал тренировкам.

— Сыграйте мне, господин Черкассов, — предлагает она, и ее глаза сияют озорным огнем.

Я дурачусь, изображаю рок-звезду, бью по гитаре, и она смеется: звонко, беззаботно, и это для меня дороже оваций трибун. Потом мы вдруг находим старый фотоавтомат: занавесочка из бархата, все как положено. Залезаем внутрь, там пахнет пылью и старым пластиком. Четыре кадра. На первом — мы оба корчим рожи. На втором — она пытается меня поцеловать в щеку, а я изображаю шок. На третьем — я обнимаю ее за плечи, а она, смеясь, прижимает к себе блестящего дурацкого пони-хоккеиста. На четвертом… на четвертом мы просто смотрим друг на друга. Улыбки еще не сошли с наших лиц, но в глазах уже нет смеха. Есть что-то серьезное, новое и немного пугающее. Полоска с фотографиями выезжает с шелестом. Аня осторожно подхватывает ее, как драгоценность, и аккуратно кладет в кошелек.

— На память, — роняет она тихо, не глядя на меня. Я тоже хочу эти снимки, чуть позже позаимствую их, чтобы размножить. Можно, конечно, сейчас сделать другие, но вряд ли они получатся такими живыми и спонтанными, как эти.

Уже вечером, когда везу ее домой и огни города пылают за стеклом, я замечаю цветочную лавку. Притормаживаю. Надо оставить машину чуть в стороне, чтобы Аня не догадалась.

— Посиди-ка, — прошу беззаботно. — Мне на минутку.

Я выхожу, оббегаю здание и захожу в цветочный. Долго рассматриваю букеты и наконец выбираю огромный и пышный, в котором тонут белые розы, розовые мелкие комочки и какие-то нежные сиреневые цветы, названия которых я не знаю. Уверен, Анюте понравится! Оплачиваю, не глядя на ценник.

Возвращаюсь к машине, пряча сокровище за спиной. Открываю дверь и молча опускаю этот цветущий водопад девушке на колени.

Она смотрит на цветы, потом на меня. Ее глаза широко распахиваются, в них плывут удивление, нежность, а потом… потом по всему ее лицу разливается медленная сияющая улыбка. Она прижимает букет к лицу, закрываясь им, как ширмой, но я подмечаю, как полыхают ее щеки.

— Какая красота, — шепчет она, и ее голос дрожит. — Невероятно.

Мне до безумия не хочется везти ее домой, но я не решаюсь пригласить Аню к себе: она откажется однозначно. И это обоих нас поставит в неловкое положение.

На следующий день начинается настоящая работа. Тренер гоняет нас в зале до седьмого пота. Мне везет чуть больше, чем другим: с меня сегодня спрос меньше, но тренировать выносливость нужно обязательно. Под конец тренировки тело тяжелое, как свинец. Это я с непривычки.

Весь день мы с Аней переписываемся. По возможности, конечно, с большим перерывом в СМС, но я постоянно с тупой улыбкой на усталом лице.

Через пару дней выхожу на лед. Сначала просто раскатываюсь, потом — рывки, потом — работа с шайбой. Каждый вечер повторяется одно и то же: Геннадий Викторович ставит по две тренировки в день. Заканчиваются они поздно. Я постоянно намереваюсь встретить Анюту после работы, но освобождаюсь так поздно, что Аня уже сама добирается домой. Графики — трындец. Мы не видимся совсем. Словно живем в параллельных мирах, которые едва соприкасаются СМС-ками. От этого в груди ноет пустота, хуже любой мышечной боли.

На выезде в Питер мы выигрываем. В раздевалке царит суматоха: гам, крики, хлопки, всеобщая радость обуревает. Все орут, смеются, обсуждают. А я разваливаюсь на лавке, разглядывая фото, что Аня прислала недавно: сидит на рабочем месте… красивая такая. Моя.

И все. Решаюсь: не могу больше. Набираю сообщение. Стираю и снова набираю. Выходит какая-то чертовщина, но именно так я чувствую где-то глубоко внутри.

Я: «Вернусь завтра. Анют. Скучаю очень. Как насчет того, чтобы остаться у меня завтра? Хотя бы просто выспаться. Ну и… увидеться наконец».

Отправляю. Сердце колотится как ненормальное. Будто я не матч выиграл только что, а впервые вышел на лед в детстве. Жду.