Нелюбимая для чемпиона. Осколки чувств

Глава 5. НАЗАР

Запах бьет в ноздри, как только я распахиваю дверь арены. Кислород здесь другой — густой, с примесью ледяной пыли, раскаленного пластика щитков и пота. Мой кислород. Сегодня я дышу им с горечью.

Этот запах въелся в меня с детства, он сидит глубоко в груди, как часть меня. Я бреду вперед, засунув руки в карманы. Чувствую, как бешено зудит внутри: не могу выйти на лед, а ребята пашут. Когда я увеличиваю нагрузку на колено, нога напоминает о себе противным ноющим сигналом, будто специально издевается: «Сиди, мол, наблюдай».

Ребята уже на льду, разминка в полном разгаре: шипение коньков, хлопки шайб, сдержанные переклички. Я подхожу к борту, к самому льду. Тренер мажет по мне сосредоточенным взглядом, коротко кивая, и вновь торопливо переключается на тренировку. Мое место сейчас здесь, рядом с Геннадием Викторовичем, и мне отведена унизительная роль наблюдателя.

Тренер неподвижен, как монолит. Руки скрещены, взгляд сканирует каждый сантиметр площадки.

— Дви-и-гай! Ноги работают, голова думает! — его хриплый бас перебивает звенящий гул. — Роман, не зевай! Ты видишь пас⁈

Ребята катаются мощно, резкими рывками. Я слышу скрежет лезвий, скучаю по хрусту льда под ногами при резком торможении. Это моя музыка, и пока я стою за бортом, кто-то другой играет мою партию.

Наблюдаю, как у Славы, отнимают шайбу в углу. Мышцы на моих ногах непроизвольно напрягаются, посылая призрачный импульс: толчок, рывок, ну давай же! Колено отвечает скромной тупой болью. Бессознательная злость подкатывает к горлу: я бы ни за что не отдал!

Внезапно игра замирает. Роман и Костик сходятся в центре. Грудь к груди. Слышны сдавленные ругательства: напряжение перед завтрашним отъездом высокое, терпение короткое, а характеры у нас тут у всех вспыльчивые.

— Куда ты прешь⁈ Штанга же! — рычит Костя, их с Ромкой маски сталкиваются с глухим ударом.

— Сам-то видишь, куда шайбу бьешь? Косоглазие образовалось⁈ — огрызается Роман.

Искрит… Сейчас каа-ак полыхнет. Остальные ждут, чувствуя знакомое предгрозовое напряжение: так всегда бывает, сейчас все на взводе. И тут по льду разносится громогласный приказ тренера:

— Рассосались! Быстро!!! — не крикнул, а ударил, да так, что и у меня в ушах звенит. Если пацаны сейчас же не отреагируют, Геннадий Викторович подскочит и обоих за наплечники схватит, растащит, как щенков. — Хватит дурью маяться! На круги! Кто последний — сотка отжиманий! И бортики будет драить!!! Роман! Костя!

В лютых глазах тренера медленно разливается холодная несокрушимая власть, мгновенно гася претензии ребят. Пацаны, тяжело дыша, откатываются на круг. Обстановка остывает за три секунды. Вот она, настоящая сила: не в тупом столкновении, а в умении его подавить. Внутри меня смешиваются гордость за тренера и едкая горечь от собственной неполноценности.

Через сорок минут тренировка подходит к концу: сегодня она короткая, потому как завтра утром выезжаем. Все на лед выйдут, а я буду лавочку полировать весь матч. Круто…

Лед постепенно пустеет, уставшие ребята скользят к выходу. Кто-то еще раскатывается, чтобы остыть и снять накопившуюся нагрузку. Кое-кто из пацанов кивает мне на прощание, кто-то дает пять.

Я тяжко вздыхаю, плечи сами опускаются.

— Да не дрейфь ты! — на плечо с хлопком опускается широкая ладонь тренера. — Подлатают — вернешься.

— Угу, — бурчу себе под нос, отхожу в сторону.

Поднимаю голову и тут… замечаю ее. Аню! Она направляется к нам, в руках какие-то пакетики. И волосы распущены по плечам. Вау! В моем мире, где все решает грубая сила, выглядит девушка очень хрупкой и чужеродной.

— Опа, глядите, кого занесло! — раздается над ухом наглый голос Романа, уже пришедшего в себя. — Госпожа доктор, а ко мне можно? У меня тут сердце приуныло, ну осмотрела бы!

— И меня! — глумится Славка.

Ребята, уставшие и разгоряченные, подхватывают настрой.

Грубый мужской хохот вторит дерзкому предложению. Тренер отошел в сторону и переговаривается с ассистентами.

— Но сначала меня! — ржет Антон. — Я эту красоту еще в прошлый раз увидел!

— Надо же, какое зрение хорошее, — парирует Аня, но почему-то не слишком уверенно.

— Ууууу… — тут же реагируют ребята, мгновенно кучкуясь возле нее. Липнут как мухи, ей-богу!

Еще пара мужских «любезностей» повисает в воздухе, Ромка загораживает стажерке проход. Меня тут же обжигает волна раздражения.

Вообще-то, это я первый ее увидел. И мне не нравится, что пацаны так дерзко на нее облизываются.

Девушка замирает, обводя глазами игроков, пилит Ромку убийственным взглядом. Она пытается обойти его и сделать вид, что ей все равно, но я подмечаю, как багровеют ее щеки и белеют костяшки на руке, сжимающей пакетики.

— Да погоди ты! — лыбится Роман, он втрое мощнее Ани, и обойти его у девушки не получается. Она вынуждена остановиться. — Че, мож, на кофеек со мной? Я тебя вечерком домой отвезу.

Во мне что-то перемалывается. Это уже не просто досада. Это какое-то резкое обжигающее неприятное чувство. Роме по морде захотелось съездить!

— Слышь, Ромыч! Хорош трепаться! — голос мой звучит ровно, но так, что смешки обрываются.

— О, Назар! Ты что встреваешь? Твоя, что ли? — насмехается он, но ухмылка уже не такая легкая. В команде всегда есть конкуренция. И наши с Ромой интересы частенько пересекаются. — Или Веронички уже недостаточно?

— Ты за своими «вероничками» следи, — резко вклиниваюсь между ним и Аней, осторожно дергая ее назад. — У нее здесь просто практика. А ты ведешь себя, как обезьяна в зоопарке! Давай, марш в раздевалку.

Дышу я ровно, но внутри все клокочет.

— Я не понял, что за сходка! Разошлись, я же сказал! — приближается тренер. — Сегодня всем отдохнуть и выспаться!

Ребята переглядываются, кто-то недовольно бурчит, но шутить перестают.

Аня подходит к тренеру, протягивает ему пакетики, тихонько что-то поясняя. Я улавливаю только, что это от Валентины Сергеевны, в аптечку. В машину. Геннадий Викторович благодарно кивает.

Пацаны плавно перетекают в раздевалку, бросая на меня удивленные взгляды.

— Что случилось? — с нажимом уточняет тренер, оглядывая с ног до головы сначала Аню, потом меня. — Черкассов, тебе по шее дать?

Анна стоит, все такая же прямая и напряженная. И краснеет еще сильнее.

— Чем вас моя шея-то не устраивает, Геннадий Викторович? — всплескиваю руками.

— Вы тут разбирайтесь, а я домой пошла, — поясняет Аня торопливо, — в кабинете Валентина Сергеевна остается. Ну, это если что вдруг.

И роняет многозначительный взгляд на моего тренера.

Тот с пониманием кивает. Даже как будто улыбается. Тут до меня начинает доходить.

В смысле⁈ Что, реально⁈

— Я тогда тоже домой поехал, — кривляюсь, не в силах сдержаться. — Ну, пока Валентина Сергеевна еще в кабинете.

— Вот паршивец! — шутливо возмущается тренер, хватаясь за клюшку и замахиваясь.

Реакция у меня мгновенная: я тут же цепляю Аню за запястье и рывком тащу за собой к выходу, ускоряя шаг.

— И вы это… — оборачиваюсь на безопасном расстоянии и хохочу вслух: — выспаться не забудьте! Отдохнуть же надо!

Главный тренер ни на секунду не смущается:

— Завтра у меня перед поездкой отжиматься будешь, Черкассов!

— Да мне ж нельзя, Геннадий Викторович! — гогочу я в ответ, и даже Аня прыскает со смеху. — Мне ж колено в покое надо держать!

— Назар! Будешь много болтать, просидишь у меня на лавочке до конца сезона! Как бабка у подъезда!

— Да я могила, Геннадий Викторович!

И выбегаем с Аней на улицу! Сам не понял, как ее теплая ладонь оказалась стиснута в моих пальцах.

Мы оба глотаем свежий воздух и громко смеемся. У Ани красивый смех: звонкий, заразительный.

— А они что… — ржу я как конь, указывая большим пальцем себе за спину, — правда, что ли?..

— Я так поняла, что да, — уверенно кивает девушка, обычно строгие губки улыбаются.

— Капеееец!

Идем в одном направлении. Рядом.

Молчание укрывает, и никто не решается нарушить его первым.

Я чувствую себя странно. Расходиться не хочется, а причины не расходиться просто нет.

— Спасибо тебе, — вдруг выдает Аня. Я поворачиваю к ней голову.

— За что?

— Ну… эти тупые шутки все. Достали. А ты вступился.

— Пффф. Пустяки, — отмахиваюсь. — И давай провожу хоть, а то пацаны решат еще, что ты одна тут ходишь. Или тебя парень встречает?

Эта мысль мне почему-то решительно не нравится, и я отодвигаю ее от себя подальше.

— Нет, не встречает.

— А чего так? — я искренне не понимаю. — Переломится? Нас тут двадцать пять человек ребят. Я б так просто не отпускал тебя.

Она усмехается, но не отвечает.

Смотрю на нее украдкой. Она одета довольно легко. А волосы так притягательно развеваются на ветру, что хочется прикоснуться.

В ушах еще отдается эхо сегодняшнего дня, а в груди ворочается странное щемящее чувство.

Мне не хочется сейчас оставаться одному. Точнее… мне не хочется отпускать ее.

— Ань, слушай, — чешу затылок в задумчивости. — А что ты там про мой кабриолет говорила?

— М? — непонимающе переспрашивает она. Смотрит на меня открыто, без сарказма, и я невольно засматриваюсь: у нее реально глаза голубо-синие. Яркие-яркие. Да сто пудов линзы!

В кармане настойчиво вибрирует телефон, я раздраженно вытаскиваю его, отбиваю вызов Вероники и ставлю беззвучный режим.

— Разве не ты говорила, что поездка на низкопрофильной резине — это сплошная вибрация и дополнительные нагрузки?

— Ух ты. Запомнил даже.

— А то. Так давай промчимся, сама посмотришь, то там не трясет никак. И я никакие рекомендации не нарушал.

Она смущенно складывает руки на груди, а я особо остро чувствую холод ладонью. Мне почему-то вновь очень хочется взять ее за руку, но я этого не делаю.

Стягиваю с плеч свитер, ожидаю ответа, но его нет. Мне, конечно, отказывали и раньше, но сейчас просто позорище. Реально обидно: ей со мной стремно в тачке прокатиться?

— Ну, так что насчет кабриолета? — повторяю я, до машины осталось пару шагов. — Один тест-драйв. Чтобы ты не говорила больше, будто я нарушаю дисциплину.

Она смотрит на машину, потом на меня. В ее глазах мелькает легкая дымка сомнения и любопытства.

— Ты никогда не сдаешься, да?

— В хоккее за шайбу борются до последнего. Это у нас в крови, — улыбаюсь я. — Поехали!

Она пожимает плечами, на лице ее не дрогнул ни один мускул, но кажется, что Аня улыбнулась глазами.

— Ладно, — соглашается она и тут же чопорно расставляет границы — Но только без лихачеств. Надеюсь, ты хорошо водишь.

Я закатываю глаза, втайне радуясь: это победа! Какая-то тихая и очень личная.

Аня занимает место, стараясь выглядеть строгой, но я вижу, как взгляд ее скользит по бежевому салону с нескрываемым интересом. Моя машина нравится всем, я и сам чуть с ума от счастья не сошел, когда купил ее за наличку. Кстати, это вторая моя тачка с весомым бюджетом, первую я подарил отцу, как только накопил нужную сумму.

Завожу мотор.

— Хочешь, крышу откроем? — уточняю.

— Нет. Можно стекло опущу?

Я жму на кнопку, и стекло с ее стороны плавно съезжает вниз.

Мы трогаемся, теплый воздух врывается в салон, треплет ее волосы. Аня не убирает их в привычный хвост, просто закрывает глаза на секунду, позволяя порывам ветра ласкать кожу. На ее лице появляется беззаботное выражение, которого я раньше никогда не видел.

Едем не спеша, как я и обещал. Музыку не включаю: она помешает тишине, которая стала между нами комфортной. С большим удивлением для себя я ломаю молчание первым:

— Знаешь, я в три года впервые встал на коньки, — рассказываю ей зачем-то, чувствуя, как тепло воспоминаний хватает за душу. — Моему восторгу не было предела. Я до сих пор помню, как сидел за столом на деревянном неровном стуле и как беременная мама зашла домой, а коньки висели у нее на шее, звякая лезвиями. Мне кажется, это был самый счастливый день в моей жизни. Мои первые коньки. Когда я немного подрос, мама отдала меня в хоккей.

Аня никак не реагирует. Я бросаю на нее пристальный взгляд, ожидая, что она уже умирает от скуки, но девушка слушает очень внимательно, с интересом.

— Что было потом? — уточняет он нетерпеливо.

— Потом… — пальцы сами сжимают руль чуть сильнее, но мне удается вновь поймать состояние расслабленности, — потом, когда ее не стало, отец настоял и забрал меня из команды. Он сказал, что это очень тяжелый спорт с большим риском заработать серьезные травмы. И он не готов рисковать моим здоровьем. Короче говоря, запретил заниматься.

Краем глаза отмечаю, что Аня повернулась ко мне, наклонилась даже! И ловит каждое слово:

— А ты?

— А я по ночам сбегал с клюшкой на заливной каток. Замерзал, как собака, но не мог остановиться. Горел. Горел так, что казалось, в этом заключается вся моя жизнь. Отец узнал потом, конечно. Попало мне жестко.

— За то, что сбегал?

Я бросаю на нее насмешливый взгляд:

— За то, что врал.

— Как же тебя снова занесло в хоккей?

— В итоге он сдался. Видимо, понял, что я такой же упрямый, как он сам. И тогда… он вложился в меня по полной. Работал на износ, чтобы у меня были коньки, качественная защита, сборы, хороший тренер. Детство мое было самым простым, я не из богатой семьи. Всем, что у меня есть сейчас… — голос неожиданно срывается. Я редко с кем-то говорю об этом. — Я обязан силе духа моего отца. И своему упрямству.

Еще я рассказываю Ане про сестру-задиру, как Олеська вечно меня достает, но всегда прикроет перед отцом.

— Нам с ней повезло: у нас с Олесей такой батя, который не каждому ребенку достается. А мама… мне ее до сих пор не хватает, особенно перед важными играми, — признаюсь в этом легко, хотя обычно подобные темы у меня под замком. Ане почему-то не страшно рассказать, я уверен, она поймет правильно.

Девушка молчит. Наверное, она просто позволила мне высказаться, но я ей благодарен за это.

— А мой папа… — вдруг тихо проговаривает она, глядя на свои руки. — У него проблемы с сердцем. Когда я была маленькой, он попал в больницу. Я тогда ничего не понимала, только видела, как врачи что-то делают, и ему становилось легче. Я плакала, когда его увозили. И мама плакала очень горько, а я чувствовала себя такой бессильной… Зато теперь я могу ему хоть чем-то помочь. Следить за его давлением, ругаться, если пропускает лекарства. Чтобы он… чтобы он всегда был рядом.

Голос Ани дрожит. Оказывается, выбор ее профессии родом из детства. Из страха потерять и желания защитить.

— Я сразу понял, что ты ругаться любишь, — шучу, чтобы заставить ее улыбнуться. — Думал, это только мне так повезло. Но нет, ты, оказывается, с горшка к этому стремилась.

— Эй, — прилетает мне по плечу. И снова у нее выходит как-то нежно.

— О, смотри, — киваю я в окно, замечая знакомое кафе. — Не хочешь задержать это путешествие еще на несколько минут? Я умираю от голода, а у них тут блинчики с вишней — просто нечто!

Она смотрит на меня, как на инопланетянина, и по ее лицу наконец-то пробегает тень одобрения.

— Очень голодный?

— Что, опять ругаться будешь? — парирую я, уже паркуясь. — С вишней мне нельзя?

В итоге, стоим мы в небольшой очереди. Плечом к плечу. Аня уже не отодвигается.

Здесь пахнет кофе и свежей выпечкой. Моя спутница выбирает ананасовый сок, я — кофе. Берем три порции блинчиков. Наш разговор течет сам собой — о глупостях, о музыке, о том, как пахнет осенью мокрая листва. Аня смеется над моими шутками, а я ей чего только не рассказываю.

Вызов Вероники я вновь раздраженно сбрасываю. Ей заняться, что ли, нечем? Вот смысл названивать?

Возвращаемся в машину. Аня сосредоточенно смотрит на дорогу, как будто там есть что-то жизненно важное. Но когда она бросает на меня мимолетный взгляд, я подмечаю в ее синих глазах что-то такое, от чего становится тепло внутри.

— Знаешь, — веселюсь я, допивая кофе, — а ты совсем не такая злюка, какой кажешься.

— А ты совсем не такой заносчивый, каким был, — бросает она в ответ, согревая меня озорными искорками.

Этот день должен был закончиться за сорок минут у ее подъезда, но он вдруг превратился в самое настоящее приключение. Я подъезжаю к ее дому нехотя и глушу двигатель. В салоне снова царит тишина, и она трепетная и живая.

— Что ж, — Аня отстегивает ремень, и ее легкое движение нарушает чары. — Спасибо за… удобную доставку. И за блинчики.

— Всегда рад составить компанию строгому врачу, — ухмыляюсь я, чувствуя, как на душе чертовски приятно, но… грустно. Словно праздник кончился.

Она кивает, распахивает дверь и выходит. Я зачарованно наблюдаю, как она направляется к подъезду, обхватывает себя за плечи. Ее силуэт такой хрупкий, и мне дико не хочется, чтобы она просто ушла. Чтобы эта встреча взяла и вот так закончилась.

В голове что-то щелкает: адреналин, азарт, черт знает что еще. Я выскакиваю на асфальт и кричу:

— Аня! Стой!

Она резко оборачивается, недовольная.

— Что-то еще?

— А оставь свой номер! — выдаю я, подбираясь ближе. Руки сами лезут в карман за телефоном. — Мало ли… вдруг ночью проснусь и захочу посоветоваться по колену.

Уголки ее губ дерзко приподнимаются.

— Так я же до нормальных врачей еще не доросла. Сомневаюсь, что мое мнение тебя устроит.

— Ну, извини, — делаю вид, что виноват. — Я тогда был на взводе. Психанул. А сейчас спокоен как удав. Так что? Можно позвонить?

— Если только по колену, — фыркает она.

— Конечно-конечно! — активно киваю. — Клянусь шайбой!

Она диктует цифры, я быстро вбиваю их в телефон и нарочито комментирую:

— Так… Анна… Нет, это скучно. Пусть будет «Доктор Аня».

Она прыскает со смеху.

— Ладно, я пойду.

— Погоди!

Жму на кнопку вызова, и у нее в сумке тут же вибрирует телефон.

— Так, лови. Это мой. Ты его тоже зафиксируй. Я, конечно, незабываемый, но мало ли. Для надежности, — смеюсь, пряча свой гаджет в карман. — А то потом сто лет объяснять, кто такой Черкассов.

Она что-то быстро вбивает, бросает короткое: «Сохранила».

— Пока, Назар.

— Пока, Доктор.

Смотрю Ане вслед и почему-то ловлю себя на том, что улыбаюсь шире, чем после победы на льду.