Обреченные души

Последняя колыбельная

Толпа расступалась передо мной, разговоры на мгновение смолкали, когда я проходила мимо.

Я чувствовала на спине взгляд Валена, следящего за моим продвижением по залу, но не оборачивалась. Вместо этого я сосредоточила взгляд на знакомой фигуре Изольды и целенаправленно направилась к ней.

Позади я услышала, как к Валену подошел кто-то из его свиты; их голоса звучали слишком тихо, чтобы разобрать слова. Отлично. Это займет его, пока я ускользну в относительную безопасность дворцовых коридоров.

Когда я подошла к Изольде, она без слов повернулась и повела меня через боковой проход, прочь от пира, музыки и человека, который вскоре будет владеть мной — если не душой, то по закону. Тяжелая дубовая дверь закрылась за нами с приятным глухим стуком, приглушив звуки веселья и оставив нас в благословенной тишине.

Только тогда я глубоко выдохнула, мои плечи слегка опустились — роль принцессы была сброшена. Глаза Изольды встретились с моими, словно безмолвно спрашивая: «Ты в порядке?» Я коротко кивнула ей. Вполне в порядке, учитывая обстоятельства.

— Ты выглядела так, будто тебе нужен воздух, — прошептала Изольда, когда мы оказались в безопасности вдали от пиршественного зала, и звуки веселья стихли позади нас. — Никогда не видела, чтобы кто-то сохранял такое самообладание, когда его пожирают заживо.

У меня вырвался невеселый смешок, пока мы шли по тускло освещенному коридору, а наши шаги эхом отдавались от древнего камня. На стенах висели гобелены, изображающие кровавую историю Варета, и казалось, что вышитые на них фигуры провожают нас пустыми глазами.

— Так это выглядело со стороны? Я же чувствовала себя скорее мышью, которую кошка перебрасывает из лапы в лапу перед тем, как откусить голову.

Серо-зеленые глаза Изольды тревожно блеснули в свете факелов.

— Он почти не сводил с тебя глаз весь вечер.

— Я заметила, — пробормотала я, подавляя очередную дрожь при воспоминании о тяжести взгляда Валена. — Ты видела, как он прикасался ко мне во время танца? Как будто я уже была его собственностью.

— Все видели, — ответила Изольда, понизив голос еще больше, когда мы проходили мимо пары стражников. Мы обе вежливо кивнули и подождали, пока они не скроются из виду, прежде чем продолжить. — Двор несколько дней ни о чем другом говорить не будет. Некоторые уже шепчутся, что он тебя околдовал.

— Околдовал? — фыркнула я, хотя воспоминание о его прикосновении, горячем и собственническом, все еще неприятно покалывало кожу. — Полагаю, жалкий ужас легко можно спутать с колдовством.

Мы остановились у высокого окна, выходящего в дворцовые сады. Лунный свет заливал идеально подстриженные живые изгороди и деревья с серебристыми листьями, отбрасывая длинные тени, которые, казалось, тянулись к стенам дворца цепкими пальцами. Вдалеке мерцали огни Анората, не подозревающего о политических махинациях, которые вскоре свяжут его принцессу с монстром.

— Мне нужно проветрить голову, — сказала я, прижав пальцы к вискам. Приятное онемение от вина проходило, оставляя после себя тупую боль. — Думаю, сегодня я навещу Лайсу.

Изольда бросила на меня косой взгляд, морщинка тревоги пролегла на ее лбу.

— Уже довольно поздно. Ты уверена, что это разумно, учитывая все то, что принесет завтрашний день?

Я тонко улыбнулась.

— Я не уверена, сколько еще ночей у меня с ней осталось.

Молчание Изольды подтвердило правдивость моих слов. Спустя мгновение она вздохнула, потянулась к моей руке и нежно ее сжала.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросила она, хотя я видела в ее глазах нежелание.

— Нет, — ответила я, одарив ее легкой, искренней улыбкой. — Я думаю, у тебя могут быть другие планы… — Мой голос нарочито затих, а пальцы потянулись, чтобы дразняще ущипнуть ее за руку.

Румянец залил щеки Изольды; она воровато оглядела коридор, прежде чем отмахнуться от моей руки.

— Обязательно быть такой прозрачной? — прошептала она, хотя я видела улыбку, которую она изо всех сил пыталась подавить, утягивая меня подальше от главного коридора в затененную нишу, где за нами слепыми глазами наблюдали древние каменные святые.

— О, ты же знаешь, что от меня такое не скроешь, — ответила я, и мои губы впервые за этот вечер расплылись в настоящей улыбке. — Твои волосы уложены слишком идеально, и ты весь вечер теребишь рукава. В последний раз я видела тебя такой нервной, когда тебя поймали на краже пирожных с королевской кухни.

Изольда смущенно пригладила волосы, хотя ни один волосок не выбился из прически.

— Мы с Томасом… мы просто встречаемся, чтобы поговорить, — настаивала она, хотя яркий румянец на щеках говорил об обратном.

— Поговорить? — Я изогнула бровь, на мгновение отвлекшись от собственных бед ее очевидным смущением. — Так это сейчас называется? Полагаю, его руки будут весьма красноречивы в этом… разговоре?

— Мирей! — прошипела она, возмущенная, но не в силах скрыть улыбку. — Все совсем не так. Мы просто…

— Просто что? Обсуждаете правильные способы ухода за лошадьми в полночь? Сравниваете заметки о качестве варетского сена? — дразнила я ее, наслаждаясь отвлечением, которое давало ее смущение. — Ты же знаешь, я бы никогда не осудила тебя, Изольда. Я очень рада, что ты нашла кого-то, кто заставляет тебя так улыбаться.

Выражение ее лица смягчилось, пальцы рассеянно обвели вышитый узор на рукаве.

— Он действительно заставляет меня улыбаться, — тихо призналась она. — И он слушает, по-настоящему слушает, когда я говорю. Знаешь, насколько это редкость?

Я снова сжала ее руку, прежде чем отпустить.

— Иди к нему. Я вполне способна сама найти дорогу в детскую.

Изольда колебалась, разрываясь между желанием и долгом.

— Ты уверена? Я не хочу оставлять тебя одну именно сегодня.

— Я не буду одна. Со мной будет Лайса. И обещаю, что буду в своих покоях до твоего возвращения. Иди.

Поколебавшись еще мгновение, она кивнула.

— Увидимся утром. Как только рассветет.

— Наслаждайся своим конюхом, — мягко крикнула я ей вслед, когда она повернулась, чтобы уйти.

Она оглянулась через плечо, и в ее лице смешались привязанность и раздражение.

— Доброй ночи, Мирей, — ответила она и исчезла в боковом коридоре, который в конце концов приведет ее к конюшням и ожидающему любовнику.

Со вздохом я повернулась и продолжила путь к крылу детской. По мере того как я удалялась от общественных зон, во дворце становилось все тише; звуки пира затихали, пока я не стала слышать только собственные шаги да редкий скрип оседающих старых камней. Мои мысли непрестанно кружились вокруг того, что ждало меня завтра. Не только церемония, которая свяжет меня с Валеном, но и последующее путешествие в королевство, которого я никогда не видела, под властью человека, чья жестокость была легендарной.

В детской было тихо, когда я до нее добралась; коридоры тускло освещала единственная лампа, отбрасывающая длинные тени на каменные полы. Я двигалась бесшумно, зная, что няня Лайсы, скорее всего, спит в своей смежной комнате. Эта женщина славилась крепким сном — факт, которым я много раз пользовалась, навещая сводную сестру в неурочный час. Тем не менее, осторожность была не лишней. Я остановилась у двери Лайсы, внимательно прислушиваясь к любым звукам, которые могли бы выдать присутствие няни.

Не услышав ничего, кроме тишины, я осторожно повернула ручку, скользнула внутрь и бесшумно закрыла за собой дверь. Комната Лайсы была выкрашена в мягкие синие и серебряные тона, а на стенах и потолке было воссоздано ночное небо. На столике у кровати слабо горела небольшая лампа, давая ровно столько света, чтобы я могла разглядеть ее крошечную фигурку, свернувшуюся под одеялом. На ее кровати все еще были боковые бортики, хотя недавно она начала настаивать, что уже «слишком большая» для такой защиты. При виде нее, такой маленькой и уязвимой, моя грудь заныла от неистовой, защитной любви.

Я подошла к ее кровати, изучая спящее личико. Во сне она была так похожа на нашего отца. Тот же прямой нос, тот же решительный подбородок. Но ее кротость, ее простая радость — они принадлежали только ей. В отличие от меня, Лайса была рождена в любви и безопасности. Королева Ира могла быть холодна ко мне, нежеланному напоминанию о прошлой привязанности мужа, но своих детей она обожала.

Осторожно я подняла Лайсу с кровати вместе с одеялом, прижимая к груди, и отнесла к мягкому креслу в углу. Она слегка пошевелилась, ее маленькое тельце было теплым и доверчиво прижималось к моему. Я устроилась в кресле, посадив ее к себе на колени так, чтобы ее голова покоилась у меня на плече, и вдохнула сладкий аромат ее волос. Мыло, мед и что-то неуловимо «лайсовское».

Постепенно она распахнула глаза, и растерянность сменилась узнаванием и восторгом.

— Мири? — пробормотала она сонным голосом. — Ты пришла!

— Конечно, пришла, — прошептала я, целуя ее в лоб. — Думала, я забуду?

Она покачала головой, ее маленькие ручки поднялись и обвили мою шею в крепком объятии.

— Ни-ког-да, — заявила она с абсолютной детской уверенностью. Затем, отстранившись, чтобы посмотреть на меня, спросила: — Это правда? — Ее маленький лоб сморщился от беспокойства. — Няня шепталась о том, что ты уезжаешь. Они замолчали, когда увидели, что я слышала.

От ее невинного вопроса у меня сжалось сердце. Как объяснить дипломатические махинации, которые оторвут меня от нее? Как сказать ребенку, что ее сестру приносят в жертву ради блага королевства?

— Я отправляюсь в путешествие, — осторожно сказала я, убирая с ее щеки выбившуюся кудряшку. — В место, которое называется Ноктар.

— Но ты ведь вернешься? — Ее глаза, так похожие на глаза матери, искали мои с отчаянной надеждой.

Ложь застряла у меня в горле. Я хотела пообещать ей звезды и луну, поклясться, что вернусь прежде, чем она успеет соскучиться. Вместо этого я прижала ее ближе, еще раз вдыхая запах ее волос.

— Я всегда буду твоей сестрой, — прошептала я, и это было самым близким к правде, что я могла предложить. — Как бы далеко я ни уехала.

— Но я не хочу, чтобы ты уезжала, — сказала она, ее нижняя губа задрожала. — Кто будет рассказывать мне сказки? Кто будет делать правильные голоса?

Простота ее тревоги, ее страх потерять свою сказочницу заставили слезы защипать в уголках моих глаз. Я сморгнула их, не желая, чтобы Лайса видела, как я плачу.

— Когда мы снова будем вместе, — пообещала я, легонько щелкнув ее по кончику носа, — у меня будет для тебя еще больше сказок. Приключения из далеких краев с драконами, рыцарями и принцессами, которые спасают себя сами.

Ее глаза расширились, на мгновение она отвлеклась от своей печали обещанием новых историй.

— Правда? С настоящими драконами?

— С самыми настоящими, — заверила я ее, благодарная за детскую устойчивость — за то, как быстро их можно отвлечь от горя обещанием чего-то волшебного. — С такими, у которых чешуя блестит в лунном свете, как драгоценные камни.

Лайса обдумала это, склонив голову набок именно так, как это означало, что она взвешивает мои слова со всей серьезностью, на какую способен ее трехлетний разум. Затем она кивнула, по-видимому, удовлетворенная моим обещанием.

— Полагаю, тогда все в порядке, — наконец признала она, прижимаясь ко мне крепче. — Но ты споешь мне сегодня? Песенку про серебряных лис?

Облегчение окатило меня от ее согласия, каким бы временным оно ни было. Скоро будут и слезы, и истерики, когда реальность моего отъезда действительно дойдет до нее, но сегодня у нас был этот момент покоя.

— Ты уверена, что хочешь именно ее? Ты слышала ее так много раз.

Она решительно кивнула, устраиваясь поудобнее у меня на груди.

— Она моя самая-самая любимая.

— Очень хорошо, — согласилась я, поправляя одеяло вокруг ее маленьких плечиков. — Значит, серебряная лиса.

Я начала петь, сохраняя голос тихим, чтобы он не разносился за пределы ее комнаты. Мелодия была простой, меланхоличной, но нежной — колыбельная, передающаяся из поколения в поколение варетских детей.

«Серебряный лис, серебряный лис, бегущий сквозь ночь, Лунный свет на твоем меху такой яркий. От чего ты бежишь, серебряный лис, такой быстрый? Что заставляет твое сердце вечно скитаться?»

Глаза Лайсы начали тяжелеть, пока я продолжала петь; ее маленькое тельце расслаблялось в моих объятиях с каждым куплетом. Песня рассказывала о серебряном лисе, вечно убегающем от безымянных опасностей, ищущем безопасности и принадлежности. Куплет за куплетом она описывала путешествие лиса через леса и горы, всегда преследуемого, всегда одинокого, пока наконец…

«Серебряный лис, серебряный лис, твои дни бегов сочтены,

Ведь посмотри — пришел другой лис.

Серебряный мех, как твой, такой яркий,

Две лисы бегут сквозь ночь.

Всегда вместе,

Никогда врозь.

В безопасности наконец,

Сердце к сердцу».

На этом я, как всегда, остановилась, оставив не спетыми последние куплеты, где охотники находили лис, убивали их ради драгоценных шкурок и носили их мех в качестве трофеев. Колыбельная должна была научить варетских детей тому, что сила важнее любви, но Лайсе не нужно было знать эту концовку.

В ее мире лисы всегда находили друг друга, всегда были в безопасности вместе, всегда хранили свою любовь. Я хотела сохранить эту веру в счастливые финалы как можно дольше.

В моих объятиях Лайса снова уснула; ее дыхание было глубоким и ровным, маленькое личико умиротворенным. Я продолжала держать ее, запоминая ее вес на своих руках, точный оттенок ее медово-светлых кудряшек, то, как ее ресницы отбрасывали крошечные тени на щеки. Завтра я выйду замуж, и я не знала, когда увижу ее снова — и увижу ли вообще.

В отличие от лиса из песни, я не найду безопасности в конце своего пути. Меня не будет ждать никто с похожими шрамами и понимающими глазами. Я бежала навстречу опасности, а не от нее, к человеку, который заявлял на меня права с той же небрежной надменностью, с какой заявлял права на свое королевство. И в отличие от версии песни Лайсы, я знала истинный финал, который меня ожидал. Охотники приближались, они всегда шли по следу, и спасения не будет.

Я снова поцеловала Лайсу в лоб, позволив себе момент слабости, когда слезы обожгли глаза. Я знала, что она меня не запомнит. Три года — слишком мало, чтобы сформировать долговременные воспоминания. Со временем я стану для нее не более чем именем, дальней родственницей, которая уехала и никогда не возвращалась. Возможно, Ира даже запретит произносить мое имя, полностью стерев меня из мира Лайсы.

— Я люблю тебя, Лайса, — прошептала я ей в волосы. — Больше, чем ты когда-либо узнаешь.

Слова казались недостаточными, неспособными выразить всю глубину того, что я чувствовала к этой маленькой жизни в моих руках. Из всего, что я оставлю позади, эта потеря ранила глубже всего — этот невинный ребенок, который любил без вопросов и условий, которому не было дела до политики, союзов или древних обид. Который видел во мне просто Мири — сказочницу, певицу.

Завтра я выйду замуж за Кровавого Короля и оставлю Варет позади. Завтра я стану следующей королевой Ноктара, женой человека, чья жестокость была легендарной. Завтра я начну новую жизнь, окруженная врагами и опасностями, которые едва могла себе представить.

Но сегодня я могла держать Лайсу на руках и позволить себе поверить — пусть даже на мгновение, — что, возможно, где-то в тенях грядущего и я смогу найти неожиданного союзника. Того, кто побежит рядом со мной сквозь наступающую ночь.

Это была детская надежда, такая же хрупкая и маловероятная, как счастливый конец, который я придумала для серебряных лис Лайсы. И все же, баюкая ее спящее тело, я цеплялась за нее — за единственную светлую нить в темном гобелене моего будущего.