Обскур

Глава 19

ВОРОН

Я стою у окна, провожая взглядом свою Куколку. Пальцы теребят заплетённую ею косу и старую ленточку в ней. Волосы Мии едва заметно развеваются от лёгкого ветерка, в их медной рыжине проскальзывает золото от лучей Инти. Тени становятся длиннее, а горизонт зажигается кровавым светом, напоминая о скором закате и наступлении моего времени – ночи.

Я наблюдаю за тем, как Куколка исчезает за поворотом. Однако в пространстве среди затхлости остаются не только ароматы свежей еды и чистящих средств, но и едкий запах страха Мии. Когда-то он казался таким же интересным, как вся она, когда-то он привлекал так же, как и ужас других людей, а теперь… Теперь он беспокоил.

За то время, что я навещал свою Куколку, её страх пропитался совсем другими эмоциями… Он стал вкуснее. И если ещё ночью паника Мии быстро сменилась знакомой уже терпкостью и в финале взорвалась сладостью, то этим вечером тревога её обратилась испугом такой силы, что меня самого начало тошнить.

Оставить всё без внимания было нельзя, так что я проверил. Мой мозг снова и снова прокручивает тот момент, когда лезвие ножа ловит отсвет и замирает в воздухе. Острие смотрит прямо в зрачок левого глаза Куколки. Я контролирую своё тело, рука не дрожит, мне просто нужно наблюдать, чтобы проверить догадку.

Меньше секунды проходит, пока Мия сидит. В широко распахнутых глазах – привычная стеклянная пустота. Она не успевает понять, что произошло. Короткий миг и веко её дёргается, но не закрывается, глаза чуть сдвигаются. Микроскопическое движение, но я вижу всё. Мия фокусируется на острие, её зрачок медленно сужается, но затем расширяется то ли от страха, то ли она пытается расфокусировать взгляд. И всё же, будь она слепой, зрачок так и остался бы неподвижным, безразличным, но не теперь… Рефлекс успевает сработать до того, как Куколка подавляет его. И всё же, её собственный организм, та самая предательская биология, которую не обманешь, выдаёт Мию.

Внутри меня всё сжимается от беспокойства, но любопытство покалывает кожу. Как долго Куколка сможет просто сидеть? Пока сюда не заявится ещё кто-то? «Ты должен её убить», – напоминает внутренний голос. Но я игнорирую его. Убить человека недолго, можно сделать это чуть позже, а пока… Последняя игра?

Глупая отговорка, но наносить удар я не спешу. Мне правда интересно, что теперь будет делать Мия. А она вдруг поднимается, подаваясь вперёд. Тело реагирует быстрее, чем ум, и я отвожу руку в сторону, чтобы Куколка не насадилась на нож. Как легко было бы всё решить прямо тогда, позволив ей убить саму себя, не убирать лезвие, но…

Мне не нужны лишние свидетели, а тем более труп Хильде. Она хорошая женщина. Одна из немногих, кого я помню с детства. Она дружила с моей мамой, заглядывала иногда, пока отец был жив. С тех пор как Хильде снова поселилась в этом районе, её визиты участились. Она старалась присматривать за мной. Сначала это раздражало, а потом я привык и даже был рад видеть искреннее сочувствие на усталом лице Хильде. Мне не хочется разочаровывать её, а ещё не хочется терять Куколку…

Я стискиваю в руке свою косу. Каждый волосок в ней ещё помнит касания Мии. Вот уже пятнадцать зим я живу с силой Ворона, с полной уверенностью в собственном могуществе, но теперь снова превращаюсь в слабовольного придурка.

Обскур шевелится, змеем извиваясь внутри. Сквозь каждую пору на ней жаждет проступить тьма, которая выламывает мне кости и растягивает сухожилия, лишь бы обернуть меня в мантию перьев. Она дарит мне крылья, но и медленно убивает разум.

– Возьми себя в руки, идиот! – Рявканье выходит внушительным. По крайней мере, я иду вглубь дома…

Раз в год сюда наведывались «проверки». Социальные работники не собирались помогать, скорее пытались удостовериться, что Хоук Марн всё ещё жив. После заполнения бумаг и показного сочувствия они благополучно проваливали.

Кроме них в злополучный дом никто старался не ходить. Разве что Хильде, а с недавних пор ещё и Эйнар… Его улыбка сочилась ложью, на пальце у него сидело магическое кольцо, маскировавшее его запах. Он словно скрывался от чего-то или кого-то… И только оставаясь наедине с «отсталым Хоуком», Эйнар не притворялся.

Что он скрывал? Я не знал, но последнее время начал догадываться. Эти догадки усиливались с тех пор, как его «уборка» стала более тщательной. Он рыскал по дому, словно что-то искал. Спускался в подпол, оглядывал въевшиеся пятна старой крови и обрывки полицейских лент.

И моё преимущество в том, что я знаю, что с Эйнаром что-то не так. А вот он думает, что Хоук просто умственно отсталый паренёк и не более. И старый дом остаётся сценой, где мне приходится продолжать играть того, кем я когда-то по-настоящему был. Всё вокруг – декорации для того, чтобы каждый, кто заглянет сюда, поверил, что тут обитает больной человек, плохо приспособленный к жизни.

В дальней комнате, под завалами хлама, таится лестница на чердак – мой настоящий дом. Именно там я отдыхаю и провожу большую часть времени вот уже пятнадцать зим. Это и убежище, и спальня, и кабинет. Но главное – это единственное место, где можно быть собой.

При свете дня необходимо притворяться Хоуком, а в ночи, – Вороном. Другим Черепам проще. Им нужно скрывать лишь свой обскур, а мне приходится прятать и это, и даже собственную личность. Я никогда ни с кем не общался толком, будучи Хоуком. А Вороном я лишь играю с жертвами или разговариваю с собратьями. Иногда я навещаю другие города, где могу открыть лицо, чтобы получить разрядку, но меня всегда преследует тревога, что кто-то раскроет меня, узнает во мне Хоука и выйдет на Ворона. Так что я никогда нигде не задерживаюсь.

Кроме Кукольного дома.

Туда я возвращаюсь снова и снова, чтобы утолить жажду, унять мучительное одиночество. Однако игры зашли слишком далеко… Я привязался к Мии, хотя не должен был. Я захотел её себе полностью. Телом и душой.

Но я обязан убить её.

Обязан.

Так было всегда. Я знаю. Терять самых близких во имя высшей цели – это нормально, да?

***

Большая часть детства для меня – сплошной туман. В этом тумане иногда вспыхивают не воспоминания, но ощущения. Тёплые прикосновения, ласковый голос, чувство безопасности. Это моя мама. Я не успел познакомиться с ней должным образом, но знаю, что она была самой лучшей и замечательной.

Иначе и быть не могло. Ведь я родился больным. Патология головного мозга, неполное развитие психики и нарушение интеллекта. Проще говоря, умственная отсталость. И всё же мама оставалась рядом, помогала осваиваться в сложном мире. Не могу вспомнить даже намёка на угрозу от неё. Всегда терпеливая, всегда нежная.

И будучи взрослым, мне нравится вспоминать все те фрагменты, которые остались где-то в чертогах разума. Я додумываю их, закрываю глаза и воспроизвожу частично воспоминания, частично фантазии…

Мамину ладонь на моей щеке, запах молока и ванили в её тёмных волосах, шероховатость старого пледа, которым мы укрывались, и мелодию колыбельной, которую она напевала. Не помню слов, только мотив, который иногда насвистываю себе, чтобы расслабиться…

Она была всепоглощающим покоем, который я впитывал, прижимаясь к ней и слушая ритм её сердца, успокаивающий хаотичный мозг. Тогда мама оставалась переводчиком в мире, отказывавшемся говорить со мной на одном языке. Она расшифровывала шум улицы, гримасы людей и их жесты, делая всё понятнее для ребёнка, неспособного распознавать даже что-то простое…

В то время и отец вёл себя со мной лучше. Он криво улыбался и неловко проводил рукой по моим длинным волосам, за которыми тщательно ухаживала мама. Иногда он читал мне, хотя и вечно морщился, но терпел.

После похорон он начал пить. Много и долго. Горевал по жене, бедненький. Я же горевал по матери. Самое жуткое, что останься я больным, умер бы в первые пару зим, потому что больше некому было заботиться о ребёнке.

Отца часто не бывало дома, а когда он возвращался, от него воняло едким кислым потом и дешёвым алкоголем. Стеклянный пьяный взгляд тогда скользил по мне, как по пыли на мебели, которую надо бы стереть, но лень. Если я попадался на глаза чаще, а отцу нечем было опохмелиться, то он срывал злость на мне. Ещё один фактор, который отправил бы меня к прародителям раньше времени, не стань я уже тогда Вороном.

Но будучи ребёнком, я ещё жалел папу, верил, что он не нарочно, а просто страдает, как страдает и его сын… Что ж… Сам виноват, что придумал приятную сказочку, сам виноват, что захотел родительской любви и хоть какого-то тепла. Знаю, что виноват в этом. Мне нельзя любить, нельзя хотеть тепла, потому что я этого никогда не заслуживал и не заслужу. Но тогда…

Тогда мне было одиннадцать, и я думал, что маленький праздник для меня и папы что-то исправит… Я купил кексы в магазине, сам кое-как украсил их и вставил свечку. Хотел поздравить отца с днём рождения… Я сидел на кухне, потому что тогда боялся идти в зал, где чуть больше года назад убили маму. Папа пришёл поздно, но я всё равно дождался, зажёг свечку и вышел…

Я виноват.

Я сам полез к нему, лепеча нестройные поздравления, цепляясь пальцами за его заношенную и пропахшую сигаретным дымом одежду в попытке обнять.

Я виноват.

Отец оттолкнул меня. Не как человека, а как назойливую муху. Отмахнулся. Удар виском о косяк двери не был болезненным. Сначала возник лишь оглушительный звон внутри черепа, а потом тёплая липкая струйка поползла по виску и за ухо. Я упал… И почему-то запомнил, как подошва грязного сапога отца давит выпавший из рук кекс. Второй такой же валялся рядом и пах почти как мама – ванилью.

– Ты виноват! Сам полез! – рявкнул отец, пиная и второй кекс. Носок обуви впечатался мне в живот. – Ты тупой недоумок! Лучше бы убили тебя, а не её!

Да. Я виноват.

Наверное, отец бил меня и дальше. Не знаю. Первый удар явно был смертельным, потому что я отключился и сдох бы, если бы не обскур внутри меня. Он залечил всё, в том числе и синяки, но осталась тупая боль на месте ран… И всё же, отец в какой-то момент явно понял, что натворил. Видимо, он решил, что убил меня.

Когда я очнулся, мне было холодно, картофельный очисток прилип к щеке. Тошнотворный запах гниения заполнял лёгкие. Папаша явно испугался и вывез собственного ребёнка на окраину, где пряталась мусорная яма. И я лежал в отбросах, а моя подсохшая кровь смешалась с соком разлагающихся продуктов и грязью. Я был частью этого. Я был этим. Мусором.

Мной овладела такая злость, какую я не ощущал с момента передачи обскура. Мной двигала месть, жажда чужой крови и боли взамен собственной. До дома я добрался к рассвету. Отец храпел на диване в зале.

Лицо алкоголика, который считал, что убил сына, и очнувшись ото сна, увидел мальчика, вымазанного мусором и кровью, – стоило того. Как же его перекосило! Я не сдержал смех и хохотал до слёз, пока он не влепил мне пощёчину.

Хотелось ответить. Я мог бы, но не стал. Мне нужно было делать вид, что я Хоук, а не Ворон. Хотя в тот момент меня трясло от ненависти к наивному Хоуку, поверившего в любовь. И тогда же пришло понимание того, что нужно сделать – убить отца. Нельзя было делать это ребёнком, ведь тогда меня бы отправили в детский дом, а вылетать оттуда в ночь в обличие монстра не так легко. Риск обнаруженным высок. Пришлось терпеть выходки отца до совершеннолетия, а потом подстроить всё, как нелепую случайность, в которую всем будет легко поверить…

Правда, без него мне стало одиноко. Это странно, но я всё равно скучал по нему. Проклятая сентиментальность Хоука! Впрочем, ничего удивительного, если он вспоминал даже дядю…

Тот был маминым младшим братом. Когда я был маленьким, он часто гостил у нас. Играл с племянником и всегда был очень мил, но ещё тогда Хоук знал, что с ним что-то не так. А однажды дядя показал истинное лицо…

Это был вполне обычный вечер. Отец ушёл на работу, а я был, как и всегда, с мамой. Дядя приехал в гости, но вместо разговоров и веселья, он привёз с собой печаль, а потому просто сидел на крыльце и курил. Мама увела меня в дом и уложила спать, а потом начался кошмар.

Жёсткие пальцы дяди впились в пижаму. Он выволок меня за шкирку, а я отбрыкивался и вопил беззвучно, потому что внезапное ощущение опасности выбило воздух из лёгких. Щуплый мальчишка мало что мог сделать против массивного крепкого мужчины. Дядя притащил меня в зал и бросил рядом с мамой.

Она лежала неестественно прямо, распластавшись на полу. Шея выгнулась, а в широко распахнутых глазах застыли слёзы. Чёрные пульсирующие жгуты тьмы стягивали её тело, под ними были заметны разрезы на запястьях. Из ран сочилась кровь. Она медленно растекалась, образуя уродливое, липкое озеро, в котором будто тонула мама…

– Ролло, ты ведь не такой… – её голос был не громче шелеста листьев, хриплые выдохи, а не слова. Но они прорезали полотно тишины и вывели меня из оцепенения.

Я истерично заорал, дёргаясь в крепкой хватке дяди, вывернулся и начал колотить его по-детски мягкими кулачками. Каждый дар отдавался в моих костяшках тупой болью. Но Ролло даже не вздрогнул, лишь его глаза разгорались красным всё ярче. Моя ярость для него была не более чем комариным жужжанием: надоедливым, но безобидным.

Я тяжело задышал, устав махать конечностями, и с надеждой взглянул на маму. Словно она могла бы всё исправить, как обычно. Будто вот-вот она встанет, и всё закончится. Нет… Конечно, нет… Мой взгляд зацепился за неё.

В последние секунды, сквозь пелену агонии приближающейся гибели, мама смотрела на меня. На дне её зрачков было что-то… Невысказанное предостережение? Разочарование? Надежда? Любовь?..

Но я был виноват.

Я виноват, что не смог помочь.

Я виноват.

– Прости, – шепнул Ролло перед тем, как вонзить прямо в сердце мамы кинжал.

Её глаза потухли. Они стали пустыми, плоскими.

Мою душу будто разорвали на части. Я был ребёнком с задержкой в развитии. Я не должен был видеть смерть. Не должен был следить за тем, как умирает самый родной человек. Как его убивает другой близкий человек…

Нет, тот второй не был человеком.

Он был чудовищем из чащи Великого леса. Он был одним из Черепов.

Он был Вороном.

Меня уже никто не держал, и я пополз к маме, воя на одной ноте. Глаза мои застилали слёзы, которые текли не прекращаясь. Когда я дотронулся до мамы, она ещё была тёплой. Не такой, как обычно, но всё же…

Я лёг на неё, вдыхая знакомый аромат ванили, который теперь перебивал медный запах крови. Тишина в комнате стала оглушительной. Уши закладывало от звона этого смертельного молчания. Я тоже смолк, бережно беря мамину безвольную руку и кладя её себе на голову. Её пальцы сползли по волосам, хотя так хотелось почувствовать, как она гладит меня по макушке, как обычно. Но ничего.

– Мама. Мама. Мама. – повторял я снова и снова.

Ничего.

Каким глупым я был! Чего ждал? Чего думал добиться? Я даже не понимал концепцию слова «смерть», но ведь понимал, что маме было больно, что отныне мамы нет.

Мамы нет.

Дядя схватил меня за волосы и поднял к своим глазам. Они были красными, как мамина кровь…

– Ты должен был увидеть, как все мы, – сказал дядя. – Ты должен был сломаться, чтобы сквозь трещины пробралась сила. Эта жертва во благо. Я всё испортил. Я исправлю.

Я уже не вырывался из его рук. Будто тоже отчасти умер. Ролло бормотал что-то бессвязное, то ли оправдываясь, то ли пытаясь объяснить, то ли к тому времени обскур свёл его с ума…

– Черепа не знают, что я убил его. И не узнают… Они ничего не узнают… Потому что не смогут спросить у меня… Не смогут… Я защищу их…

Кого «их»? Это до сих пор тайна. Спросить тогда было трудно, ведь к моим губам Ролло уже прижимал собственное располосованное запястье.

– Пей, – приказал он, сверкнув алыми глазами.

Тёплая густая жидкость залила мой рот. Я давился, кашлял, но она всё текла и текла, пачкая подбородок, капая с него.

– Глотай! – рявкнул дядя.

Приходилось дышать через нос, а противная солёно-горькая кровь продолжала наполнять меня. Очень скоро Ролло не пришлось насильно заставлять меня пить. Что-то внутри щёлкнуло. Где-то в глубинах моего недоразвитого мозга вспыхнул первобытный ненасытный голод. Я впился в его руку, зубами раздирая рану, чтобы добраться до крови, потянулся за тем, что не только насыщало, но и делало сильнее.

– Когда-то отец передал мне силу, теперь я передаю тебе… Нужно было подождать, но я не мог… Слишком поздно… Я совершил ошибку… Не повторяй её, – глухо твердил Ролло, его красные глаза потускнели.

Мне было плевать на эти слова. По телу расползался пьянящий огонь, будто в вены мне заливали расплавленный свинец, который доставлял необъяснимо блаженную боль.

– Если ты выдержишь обскур, ты станешь могущественным Вороном, а если нет… Ты выдержишь, Хоук! Ты справишься. Мы с сестрой умираем не зря… – проговорил дядя слабым голосом, надевая на меня костяную воронью маску.

Она не просто опустилась, она вросла в меня, жадно цепляясь за кожу, врезаясь в плоть, ломая и перестраивая челюсть. Мучительное ощущение сменялось волнами чистой ярости. Обскур задевал недавно пережитые эмоции, усиливая их, требуя жертву, требуя забрать недостающий фрагмент – убить предыдущего Ворона, чтобы отнять то, что должно быть моим.

Не бывает двух Воронов. Лишь один.

Дальнейшие события расплывчаты, потеряны во мраке. Могу предположить, что обскур поглотил разум, вынудил меня принять вторую форму. Наверное, пока тело менялось, дядя вышел на улицу, покурить в последний раз. Точно не знаю, конечно, но помню, что он пах дымом, когда мои когти и клюв кромсали его плоть…

После всего хотелось лишь спрятаться куда-нибудь от всего мира, который так жестоко предал несчастного ребёнка. Мой ум всё ещё был слаб, и я забрался в подпол, сворачиваясь на его дне клубочком и поглядывая в щели. Мама лежала прямо там, надо мной. Её кровь вязко капала вниз. Но почему-то меня успокаивало это. Хоть какое-то движение. Какой-то звук от родного человека. И мои веки отяжелели, закрываясь.

Меня нашли полицейские… Мой ещё не до конца излеченный обскуром мозг не мог осознать случившееся, а шок позволял понять лишь одно – мой дядя монстр, и я должен как-то об этом предупредить. Казалось, что все точно поймут, если сказать, на что смотреть – на красные глаза.

***

Дела давно минувших дней. Я помню их смутно не только из-за прошедших зим, но и из-за врождённого недуга. Конечно, с тех пор как дядя передал мне свою силу Ворона, разум окреп, но всё, что было до этого, так и осталось недоступным для памяти.

За юношество я ожесточился. Каждый день наполнился борьбой, а единственным топливом стала ненависть. Вокруг меня выстроилась крепость одиночества, и она была неприступна, пока… Пока внутрь не просочилась Мия, как луч света в заброшенный склеп… Куколка нарушила установленный порядок, не спрашивая разрешения.

Она всё испортила! Всё изменила! Всё… исправила…

И это самое страшное. Исправила, значит, сделала меня более живым, жадным до ласки и требующим не просто внимания, а любви… И это самое болезненное.

Мия разрушает меня…

Я морщусь и плетусь на чердак. Там пусто – отражение моего вечного состояния. Вместо кровати – брошенный на пол матрас со смятым постельным бельём. Одежда для вылазок свалена в кучу на стуле, книги и журналы, которые призваны иногда развлекать меня, толпятся в углу неровными башенками. У стены немытые чашки из-под прогорклого кофе, который я иногда пью, ощущая лишь слабый привкус…Не слишком уютно, зато тут нет никаких свидетельств присутствия Куколки. Разве что…

Рука бездумно теребит косу, которую она плела. Мысли впиваются в мозг, каждая из них – о Мии. В ушах до сих пор эхом раздаются её всхлипы и стоны. В память врезался образ того, как она выгибается навстречу новым шлепкам, расписывающим её кожу яркими красками. Её задница алеет от ударов, на ягодицах – отпечатки моей ладони, но этого мало. Я хочу, чтобы Куколка хранила больше моих меток, больше свидетельств о том, кому принадлежит.

Оттягивание неизбежного сделало меня ещё более жадным. Потребность в Мии нельзя утолить одним только сексом. Она нужна мне вся. Постоянно. Я должен слышать, как сбивается её дыхание, как стучит сердце, видеть, как она дрожит от страха и возбуждения, чувствовать её вкус, сладкий и искушающий, как грех.

Думая о Куколке вновь, я сам загоняю себя в ловушку, сам помогаю сплести силок из нитей любимой марионетки. И в глубинах разума разражается буря противоречий, подпитываемая безумием обскура. У меня есть долг – уничтожить свидетельницу, устранить угрозу. Но нечто уже пробралось внутрь и расползлось по венам, словно неизвестная древняя болезнь. Оно стучит в висках, пульсирует за рёбрами и остаётся в голове выжженной фразой…

Куколка принадлежит Ворону.

Она пленница не стен подземелья, а глубин моего желания. Мия необходима, как воздух, как кровь, которая поддерживает обскур. А невозможность избавиться от навязчивой тяги к ней – настоящая пытка.

Я не хочу сидеть в этом старом доме, наполненном призраками прошлого и голосами древних Воронов. Не хочу летать, ловя потоки ветра и раскрывая огромные крылья, хотя полёты всегда были моей отдушиной. Вместо этого я жажду быть рядом с Куколкой, следить за каждым её движением, прижиматься к ней, ждать наказаний от неё и искать нежность. Моё пристрастие к Мии – острое чувство алчности к ней самой, к её теплу, её страхам, её удовольствиям, её жизни…

Я увяз как муха в паутине, сплетённой из противоречий. Мысль об убийстве соседствовала с желанием защитить, а безумное стремление заполучить Куколку – с неизведанным трепетом к Мии. Нужно остановить это. Остановить всё, пока не стало слишком поздно, пока фраза не стала работать и в другую сторону…

Ворон принадлежит Куколке.

Нет! Я обязан убить Мию.

Вонзить нож в её сердце.

Быстро и без лишних мук. Не самая худшая смерть…

Убей. Убей. Убей

Я распахиваю глаза и сажусь, ощущая знакомое давление. Кажется, что кость черепа вот-вот не выдержит и лопнет, а из трещин польётся обскур. В ушах зарождается не звон, а пронзительный грай ворон, призывающих к действию. Безумие отзывается в пульсе и чувствуется яснее, чем раньше.

Оно готово поглотить меня полностью. Оно требует смерти. И я послушно поднимаюсь. Пора сделать то, что необходимо…

Ведь что мне дороже миссия или какая-то Куколка?