Обскур

Глава 8

КУКЛА

Привычная тьма обступает со всех сторон. Она вязкая и густая, двигаться в ней сложно. Мрак оплетает меня и тянет назад, а впереди маячит чья-то фигура. Когда она оглядывается, внутри всё тяжелеет. Мама. Её лицо обескровлено, оно бледное, каким и было последние пару зим перед её гибелью… Васильковые глаза смотрят прямо на меня, а потрескавшиеся сухие губы что-то шепчут…

– Мама! – кричу я, но звук тонет в жуткой черноте.

Ноги едва подчиняются, мне приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы сдвинуться с места. Мама – единственное светлое пятно. Единственное, что можно разглядеть в нескончаемой темноте, отражающей мою слепоту. Отчаяние усиливается с каждым ударом сердца, оно набатом стучит внутри, предупреждая, что очень скоро меня захлестнёт цунами из паники.

Чем ближе я подхожу, тем прозрачнее становится мама. Она исчезает, растворяясь, оставляя меня одну. Ужас морозом пробегает по позвоночнику, ледяные слёзы раздирают незрячие глаза и режут щёки. Я падаю в пропасть и отчаянно вою.

– Пожалуйста! – кричу я в пустоту, словно кто-то и правда придёт ко мне на помощь. Никто не придёт… Никогда не приходит…

Алые глаза вспыхивают напротив.

Тьма всё ещё скрывает пространство, но красноватого свечения достаточно, чтобы разглядеть огромное существо передо мной. Иссиня-чёрные перья покрывают это нечто, они лоснятся и шевелятся при каждом вдохе монстра. Рубиновые искорки неотрывно смотрят на меня из глазниц большого вороньего черепа.

Как заворожённый мотылёк, я стремлюсь оказаться рядом с источником света. Под ступнями похрустывает что-то. Я не вижу, но знаю – это птичьи кости. Грай мёртвых ворон звенит в ушах, когда моя рука тянется вперёд и легко приподнимает клюв. Слышится чавкающий мерзкий звук, а под маской обнаруживается мужское лицо, в которое впиваются нити голой плоти. Вороний череп будто врос в человека…

Чудовище вздыхает, и ноздри незнакомца раздуваются. Его веки закрыты, и он в целом выглядит спокойным, но…

Он часть монстра.

Это кажется мне странным, зловещим, словно бы кошмарное проклятие очернило душу…

– В сказках проклятия снимает поцелуй, – говорит низкий негромкий голос.

– Поцелуй? – повторяю я, растерянно оглядывая пустоту. Но ничего не замечаю. Всё, что возможно увидеть – пернатое существо передо мной.

Тем не менее я решаюсь и осторожно приближаюсь к губам мужчины. Красное свечение в глазницах черепа тухнет, а зажигается уже в распахнувшихся глазах человека.

Я прерывисто вдыхаю, когда на меня обрушивается поток тьмы, и вместе с ней чей-то язык вторгается в мой рот. Ощущение болезненно приятное, оно прокатывается внутри горячей пульсацией. Я не хочу терять это и обхватываю чужую губу, втягивая её и покусывая. Мои движения неловкие, потому что я ужасно давно не целовалась, и теперь будто делаю это впервые, наслаждаясь каждым мгновением.

К счастью, от меня не требуется многое. Я ведома. Ведома тем, кто целует меня так, будто пытается поглотить. Жгучий, страстный поцелуй крадёт дыхание. Мускулистое тело вжимается в моё, и его тепло просачивается сквозь кожу, расползаясь во мне. Внизу живота закручивается возбуждение.

Я приподнимаюсь, отвечая с той же интенсивностью и требовательностью. Пальцы путаются в чьих-то длинных гладких волосах. Язык в моём рту поглаживает и исследует так, будто стремится распробовать каждую частичку моей сущности. Я не могу не стонать, чувствуя трепет от потребности, которую раньше никогда не испытывала.

Я жадничаю, не оставляя даже шанса на новый вдох, и наталкиваюсь на металлические шарики сверху и снизу языка, ласки которого усиливают удовольствие. Увлечённая новыми ощущениями, играю с проколами и…

Забавно… Я помню, как Ворон слизывал кровь в нашу первую встречу… На его языке сверкнул тогда пирсинг…

Воспоминание отчасти приводит в чувство. Мне нужно ещё пару секунд, чтобы осознать произошедшее. Я спала. Точно спала. И мне снился тот кошмар, вот только закончился он не как обычно, а… Вороном? Сейчас я точно могу сказать, чьё лицо оказалось под черепом. Его! Теперь же…

Убийца целует меня! В реальности!

Я не должна была отвечать, не должна была испытывать пусть лёгкое, но возбуждение, не должна была интересоваться его дурацким пирсингом!

Из меня вырывается протестующее мычание, а ладони упираются в мускулистую мужскую грудь, силясь отодвинуть Ворона. Он глухо хмыкает и отстраняется. А я ощущаю, как натягивается ниточка слюны между нашими языками. Слишком эротично, слишком грязно, слишком порочно… Это будоражит меня, настолько, что рассудительная частичка уже кричит, напоминая, что я целовалась не с интригующим парнем, а с грёбаным маньяком!

И теперь мы оба тяжело дышим, словно вынырнули из бушующего океана, едва не утонув. Или так, будто мы только что целовались настолько увлечённо, что сошли бы за девственников, впервые дорвавшихся до интимных ласк.

Мои губы пульсируют, а на нижней снова скапливаются капли крови, которую слизывает Ворон. Я стараюсь не думать об этом или о том, как обе его ладони сжимают мою грудь, а большие пальцы обводят затвердевшие соски сквозь ткань. Потому что, если я подумаю об этом чуть дольше, моё бельё промокнет…

Всё это раздражает меня. И то, что я получаю удовольствие от таких сомнительных заигрываний с убийцей, и то, что он вообще лапает меня, будто свою собственность!

– Говорил ведь, что ответишь… – почти хрипит Ворон.

– Это не считается, – шепчу я, отодвигаясь, от его похотливых рук. – Ты напал на меня, пока я спала!

– Я напал? – он тихо смеётся.

Морок! У меня серьёзные проблемы, потому что его смех кажется мне настолько приятным, что приходится сжать бёдра, чтобы унять нарастающую болезненную пульсацию между ног.

– Ты сама накинулась на меня так, будто я мешок с конфетами. Кажется, Куколка хочет поиграть, но не хочет признаваться.

– Я спала, – остаётся настойчиво повторять мне. Щёки печёт от стыда, потому что слова Ворона вполне могут быть правдивы, учитывая мой кошмар и то, чем он закончился…

Проклятие! Ну почему я и во сне и наяву решила поцеловать монстра? Может, мне и правда нужно к мозгоправу?

Мысли прерывает маньяк, который крепко хватает меня за лодыжки и резко тянет на себя. Я едва успеваю сдержать визг, а страх окатывает меня зимним холодом. Что Ворону нужно? Разве он не добился своего?

– Куколка-Куколка, – неодобрительно цокает тот, практически поднимая меня за щиколотки над кроватью, – ты себя плохо ведёшь…

Паника мешает думать, а всё, на чём удаётся сконцентрироваться – на молчании. Если я закричу от ужаса, то этот псих убьёт тётю! Руки пытаются упереться в матрас, чтобы получить хоть какую-то точку опоры, потому что Ворон держит меня буквально, как грёбаную куклу. А висеть вниз головой – сомнительное удовольствие.

– Что я говорил об этой мерзости?

Маньяк убирает руку с одной из моих лодыжек и оттягивает резинку шорт, а затем отпускает её. Та больно ударяет меня по животу, и сдерживать звуки становится всё сложнее. Ворон освобождает и вторую ногу, а я с облегчением приземляюсь на кровать, пытаясь отдышаться.

Ненавижу этого психопата и его сраные игры!

– Ты должна отвечать, когда я спрашиваю, – шипит он, обхватывая моё лицо и разворачивая к себе. Его пальцы впиваются в мои щёки, причиняя лёгкую боль. – Что я говорил тебе?

– Чтобы… – с трудом выговариваю я, – не надевала… шорты…

– И что ты сделала?

Пру минут назад мы целовались, как сумасшедшие, а теперь он вертит мной, как вещью и допрашивает из-за глупости. Он безумен, а я вляпалась… Тут не помогут молитвы даже десятку колен моих предков.

– Что ты сделала, Куколка? – Его дыхание опаляет мои кровоточащие припухшие губы.

– Надела шорты.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не съязвить. Злость внутри борется со страхом, и последний пока выигрывает…

– Плохая девочка, – Ворон слизывает мою кровь. – А плохих девочек наказывают… И что нам делать? Может, засунуть рукоять моего ножа тебе во влагалище?

«В жопу его себе засунь», – хочется ответить яростной версии меня. Однако запуганная версия вынуждает дрожать и заикаться:

– П-прости…

– Поздновато ты спохватилась, – хмыкает Ворон.

– П-пожалуйста…

– И что же тогда с тобой сделать?

Вариант «отпустить» вертится на языке, но маньяк его явно не примет.

– Отсосёшь мне?

Я втягиваю воздух, пропахший лесом и кровью. Очень хочется верить, что слух меня подвёл, а Ворон произнёс другое. Но логика подсказывает, минет – это не самое жёсткое, что мог предложить мерзкий психопат.

Его лоб прижимается к моему, а он снова смеётся, его пальцы ерошат мне волосы.

– Ты такая забавная, моя сладкая Куколка! Твоё перекошенное личико – просто нечто!

Если бы была одна вещь, о которой я могла попросить предков, я бы попросила огромный булыжник, который приземлился бы прямо на тупую рожу Ворона!

– Но в следующий раз, если ты не послушаешь, я трахну твой рот. Ты поняла?

– Да…

– Не подходит. Прошлый раз ты ответила так же, но урок не усвоен… Думаешь, мне уже стоит засунуть свой член тебе за щеку? Или ты всё же хочешь познакомиться с моими ножами? Один из них – милая игрушка, он поместится в твоей попке, а вот второй… Я разделал им не одну тушу, его лезвие помнит вкус крови, а его рукоять может запомнить вкус твоей вагины.

Ладно, это жутко. И мерзко. И потому я трясусь ещё сильнее, когда уступаю ему:

– Я больше не надену шорты, и я буду очень послушной Куколкой, пожалуйста, прости меня.

– Вот так, умница, – Ворон поглаживает меня по макушке, – ты так мило заталкивала свой язычок в мой рот, что просто невозможно сегодня на тебя злиться.

Я вспыхиваю от смущения. Отголоски похоти ещё остаются где-то глубоко внутри, и меня ужасно раздражает это и то, что мне начинает нравиться ходить по острию лезвия своего кукловода…

***

День идёт в неспешном темпе, а я большую его часть провожу в размышлениях. О Вороне, о других людях в масках черепов и о том, что случилось с Хильде, когда она пропала почти двадцать один год назад… Последнее интригует и пугает одновременно, а ещё внутри меня зарождается почти детская обида из-за того, что тётя ни разу не рассказывала о таком, хотя, очевидно, это весьма значимая часть жизни. Однако я достаточно разумна, чтобы понять, что некоторые вещи человек не хочет вспоминать.

Последнее и вынуждает меня молчать. Но к вечеру, когда Хильде уже начинает собираться на работу, а нервозность из-за скорой встречи с Вороном нарастает, я убеждаю себя, что обязана спросить. Вдруг это как-то поможет мне? Вдруг всё связано?

Тётя проходит совсем рядом, оставляя за собой шлейф свеженанесённого парфюма.

– У меня вопрос… – решаюсь начать я. – Ты только не удивляйся, это важно.

– Ого! – хмыкает она, размешивая сахар в кружке, судя по звуку. – Ну давай.

– В общем, ты помнишь, в год моего рождения завеса на границе пала и…

Слышится звон. Он прерывает мои слова. Я не вижу, что случилось, но подозреваю, что чайная ложка упала на пол.

– Хильде?

– Всё нормально, Мия, – отвечает она. Но её прерывистое дыхание говорит о другом. – Просто, ты застала меня врасплох.

Тётя издаёт смешок, больше для моего ободрения, ситуация её едва ли забавляет. Она молчит, я тоже. И могу лишь догадываться, что происходит: шум воды – Хильде моет ложку, стук дна кружки о столешницу – делает глоток кофе. Тишина начинает напрягать меня, и я ёрзаю на стуле, виновато опустив голову и жуя печенье с шоколадной крошкой. Переспросить не решаюсь, а объяснений уже не жду. Тем не менее тётя подаёт голос:

– Обскурация памяти. У меня обскурация памяти, как и у тебя, Мия, но… Отличие моей в том, что она скрывает всё не только от внешних наблюдателей, но и от меня самой. Что-то случилось, когда я пропала, там был… Ох! – восклицает вдруг Хильде. – Проклятая мигрень… Давай поговорим потом, мне пора на работу.

Угуканье выходит негромким, в отличие от раската грома снаружи. Я же вновь погружаюсь в свои мысли, в том числе о том, что и у моей тёти есть обскурация памяти. Если предположение верно (в чём я не сомневаюсь) со мной это сделал Ворон, а Хильде… Может, с ней тоже это сделал кто-то? Кто-то с красными глазами…

По окнам стучат тяжёлые капли дождя. Тётя спешит на работу, а мне остаётся очередной вечер в ожидании Ворона. Он придёт. Сомнений в этом нет. Он всегда приходит. И пока не пропустил ни одной ночи, с тех пор как заявил, что отныне я его игрушка…

Воображение рисует его лицо, его хищный оскал и ухмылку, а ещё его язык с пирсингом, которым он слизывал кровь и который заснул в мой рот…

Я сижу внизу довольно долго, вслушиваясь в слова диктора, а затем поднимаюсь в спальню, переодеваюсь в пижаму и… Стягиваю шорты. Как Ворон и приказал. Желания лишний раз злить его нет, потому стоит подчиниться его бредовым распоряжениям.

Оставшись в футболке, я заползаю под одеяло и слушаю дождь. Он дирижирует оркестром воды, а она бьёт по крыше, по окнам, по земле, создавая мелодии. Иногда, словно барабан, гремит гром вдали, придавая музыке тревожные ноты.

Время становится зыбким, оно утаскивает прямиком в вязкое ожидание. Внутри нарастает напряжение, оно натягивается скрипичной струной, готовой лопнуть, едва её коснётся смычок. Секунды тянутся вечность, а тревога с каждым мигом проникает всё глубже, нащупывая сердце и сдавливая его.

Вдруг сверху раздаётся грохот. Он походит на гром, но это не он. Кажется, будто кто-то большой и тяжёлый ударился о скользкую мокрую черепицу крыши.

В висках болезненно пульсирует, а мышцы мучительно напрягаются. Я вжимаюсь в подушку, стискивая одеяло, словно оно может защитить меня от невидимого монстра.

Раздаётся щелчок, такой отчётливый в установившейся тишине, что у меня не остаётся сомнений – кто-то открывает балконную дверь. Лёгкий сквозняк проносится по дому, а затем прекращается вместе с хлопком. После раздаются шаги. Тяжёлые, словно тот, кто продвигается по коридору, носит груз из зла и мрака. Доски поскрипывают под весом, и что-то шуршит по полу, словно волочась за незваным гостем. До меня доносятся звуки дыхания – хриплые, прерывистые, будто внутрь забрался зверь, ищущий свежее мясо.

Я слышу всё так отчётливо, словно кто-то выкрутил громкость до максимума. Буйствующая снаружи природа сплетается с шёпотом дома в один жуткий хор. Он поглощает всё вокруг и превращает ночь в невыносимый кошмар…

Шорох открывающейся двери в мою комнату заставляет дрожать. В воздухе повисает запах мокрых перьев, влажной земли, сырого мха и… крови. Он напоминает аромат Ворона, но более дикий, словно принадлежит неумолимой силе самой природы.

Я замираю, не зная, что делать, не зная даже, кто именно очутился в моей спальне. Животное? Чудовище? Отчасти мне хочется, чтобы пришёл Ворон. Опасный, но знакомый, потому что неизвестность сжимает мне глотку, мешая дышать. Зато чужое дыхание опаляет мне лоб, словно нечто склонилось надо мной. И тут матрас прогибается, а реечное дно жалобно скрипит. Кто-то тяжёлый забрался в мою постель.

– Ворон? – едва шевеля губами спрашиваю я, почти с надеждой.

Я не могу сдержать визг, когда прямо над ухом раздаётся жуткое скрежещущее карканье. Меня всю трясёт от ужаса, особенно когда что-то, похожее на кости хрустит, перекликаясь со стуком ливня по окну. Чужой выдох колышет мои волоски у виска, а затем я ощущаю руку. Это не конечность не принадлежит человеку, она покрыта то ли мехом, то ли мелкими мягкими пёрышками, а заканчивается острыми когтями, которые легонько царапают мою кожу на плече.

Что-то тяжёлое опускается мне на грудь. Оно вытянуто, будто… клюв. Я аккуратно исследую это нечто пальцами, понимая, что это большой вороний череп – маска, которую носил маньяк. Однако вместо волос на макушке я обнаруживаю перья и дальше тоже. Существо на мне издаёт довольное урчание, а моя рука замирает.

Память воскрешает слова Ворона, о том, что он чудовище из Великого леса, а ещё мой сон, который завершился поцелуем наяву. Он точно был вещим, через него говорили предки, предупреждая об опасности. А Ворон и правда не просто убийца, он не метафорический монстр, описывающий жестокость человека. О, нет! Он – самое настоящее, буквальное чудовище, принадлежащее зловещей чаще…