Он тебя видит (ЛП)

ПРОЛОГ

Два дня назад…

Нью-Йорк

Селеста

Переговорная в издательстве «Crimson» застеклена со всех сторон, и все на тридцать четвертом этаже могут видеть, как я медленно задыхаюсь.

Я вдавливаю палец в мокрый круг от кофейной чашки на полированной столешнице, оставляя четкий отпечаток.

Вокруг меня трое руководителей в костюмах, которые стоят дороже, чем аренда жилья для большинства людей, препарируют мою карьеру, как студенты-медики свой первый труп.

— Проблема, — заключает Ричард Хэверстон, поправляя очки в тонкой оправе, — в том, что твоей последней книге не хватило остроты.

Я отрываю взгляд от стола.

За окном Манхэттен простирается в оттенках серого, а снег начинает покрывать голые ветви деревьев далеко внизу. Прямо напротив, в соседнем небоскребе, такие же люди, в таких же переговорных решают свои деловые проблемы. Чуть дальше, в каком-то модном пабе, висит чучело оленя, и его стеклянные, мертвые глаза, кажется, смотрят в мои через все это пространство.

— «Багровая вендетта» разошлась тиражом в триста тысяч, — тихо говорю я.

— Да, — Ричард выводит что-то на планшете, проецируя на настенный экран. Мои же строчки возникают на белом экране, и у меня сжимается желудок. — Но давай посмотрим, что говорят читатели?

Отзывы прокручиваются на экране, как обвинительный приговор:

«Где та тьма, в которую мы влюбились?»

«По сравнению с её ранними работами эта, кажется, какой-то лайтовой».

«Я скучаю по тому времени, когда Селеста Стерлинг заставляла меня бояться перевернуть страницу».

«Её герои раньше были опасными. Теперь они просто сломленные».

Каждый комментарий как удар под дых.

Я делаю глоток остывшего кофе, лишь бы не отвечать. Горькая жидкость обжигает горло, точнее, вяжет, как неприятное лекарство.

— Рынок жаждет чего-то более мрачного, — вставляет Дженнифер из отдела маркетинга, постукивая красными ногтями по экрану телефона. — Ты видела тренды? Романы о сталкерах выросли на сорок процентов. Читатели хотят героев с тёмной моралью. Им уже не нужны мужчины, которые спрашивают разрешения, Селеста. Им нужны те, кто берёт сам.

— Я понимаю.

— Правда? — Ричард открывает очередной документ. — А вот последняя книга Скарлетт Кросс дебютировала на первом месте. Её герой убил троих уже в первой главе. В новой книге Холлис Блейк похищение происходит на второй странице. Читатели жаждут этого страха, этого прилива адреналина. А ты, откровенно говоря, больше этого не даёшь.

Мой телефон вибрирует на столе.

Звонит отец.

Я переворачиваю экраном вниз, не отвечая.

— Вообще-то, — впервые за всё совещание подаёт голос моя подруга и, кажется, единственный союзник, Джульетта Локвуд, из своего угла комнаты, — нам стоит учесть, что творчество Селесты отражает её собственный опыт. Когда в последний раз ты испытывала настоящий страх, Селеста? Или настоящую страсть?

Вопрос повисает в воздухе, словно петля.

Джульетта сидит с безупречной осанкой в кремовом костюме, будто сошла со страниц «Vogue», а не из отдела художественной литературы.

Её улыбка едва заметна, почти сочувственна, но в глазах читается нечто иное.

Возможно, вызов.

Мой телефон снова вибрирует.

На этот раз сообщение от Марка — инвестиционного банкира, с которым я встречаюсь уже три месяца:

Поужинаем сегодня? В том месте, которое ты любишь, где есть паста с трюфелем?

Я удаляю сообщение, не отвечая.

Мысль о том, чтобы сидеть напротив него, пока он рассуждает о диверсификации портфеля и вслух задаётся вопросом, не «переборщила» ли я в книгах, вызывает желание закричать.

— Нам нужен черновик к пятнадцатому января, — продолжает Ричард, явно не замечая натянутой атмосферы в комнате. — У тебя восемь недель. Сделка со стриминговым сервисом зависит от того, сможет ли пятая книга предложить нечто выдающееся. «Netflix» хочет получить следующее «Ты¹», но ещё мрачнее. Им нужны зрители, которые будут спать при включённом свете и одновременно влюбятся в монстра.

— Я не могу просто так создать тьму.

Джульетта смеётся, этот звук резкий, как звон разбитого стекла.

— Конечно, можешь. Ты делала это раньше. Твоя первая книга? «Багровое пророчество»? Я не могла перестать читать её по ночам. Та сцена, где он шесть месяцев наблюдает за ней через окно её квартиры до их встречи? Гениально. Вот что нам снова нужно.

— Возможно, — говорит Ричард, выводя на экран новый слайд, — тебе стоит попробовать метод письма.

Моя рука замирает на кофейной чашке.

— Метод письма?

— Погрузись в мир целиком. Некоторые писатели проводят время в тюрьмах, берут интервью у осуждённых. Другие проникают в мотоклубы или…

— Я знаю, что такое метод письма.

— Тогда ты знаешь, что это работает, — Ричард наклоняется вперёд; его резкий парфюм бьет в нос. — Когда Дэниел Крейг готовился к роли Джеймса Бонда, он учился стрелять, драться. Когда Хит Леджер стал Джокером…

— Он умер, — перебиваю я.

В комнате повисает ледяная тишина.

Мой телефон снова вибрирует.

Очередной звонок от отца.

На этот раз уведомление о голосовом сообщении появляется сразу же.

Затем приходит текст:

Перезвони. Это важно.

— Мне нужно отойти, — я резко встаю. Все вокруг слегка кружится, когда я в последний раз ела? Вчера? — Извините.

Схватив телефон, я направляюсь в туалет, мои каблуки отбивают такт по мраморному полу, словно отсчитывая последние секунды.

В туалете для руководства, к счастью, никого нет. Он отделан черным мрамором с золотой фурнитурой, — так старательно пытались изобразить роскошь, но в итоге это напоминает гробницу.

Я опираюсь руками о раковину и вглядываюсь в свое отражение.

Когда под глазами появились синяки? Когда моя кожа приобрела этот сероватый оттенок, который не скрыть никакой косметикой?

Я похожа на одну из своих же героинь — изможденную, опустошенную, в ожидании чего-то ужасного или прекрасного.

На телефоне три пропущенных от отца, два голосовых сообщения и пять смс. Я пролистываю их:

Перезвони.

Селеста, это важно.

Не срочно, но нам нужно поговорить.

Ты на совещании?

Просто позвони, когда сможешь.

Включаю первое сообщение, и грубоватый голос отца наполняет стерильное пространство туалета:

— Дорогая, просто хотел предупредить... у нас тут небольшие проблемы. Не о чем тебе беспокоиться, но тут произошло кое-что. С молодыми женщинами. Просто... возможно, нынче Рождество — не лучшее время для визита. Перезвони мне.

Второе сообщение короче:

— Вообще, забудь, что я сказал. Всё в порядке. Приезжай, если хочешь. Твоя комната всегда готова. Но мы можем это обсудить. Люблю тебя.

Я достаю из сумки ноутбук и устанавливаю его на мраморную столешницу.

Курсор мигает на пустой странице, словно насмехаясь.

Я удалила всё, что написала утром, — все полторы тысячи слов безжизненной, плоской прозы о героине, которая ничего не чувствовала, когда к ней прикасался опасный мужчина. Потому что я сама забыла, каково это — прикосновение того, кто способен в тебе что-то пробудить.

Начинаю печатать:

«Тьма не подчиняется расписанию. Она не приходит с девяти до пяти, не ждёт, пока ты приготовишь ноутбук и согреешь кофе. Настоящая тьма приходит тогда, когда ты...»

Я стираю всё до последней буквы.

Телефон вибрирует.

Джульетта: Ты как там?

Джульетта: Они, конечно, козлы, но отчасти правы. Твоим текстам действительно чего-то не хватает.

Джульетта: Когда ты в последний раз делала то, что тебя пугало?

Я снова смотрю на свое отражение.

Позади него, в окне, виден город. Снег идет сильнее, укутывая мир в мягкую, безмолвную пелену.

Где-то там восемь миллионов человек, которые живут своей жизнью. Чувствуют. Переживают страсть и ужас, и всё, что между этим.

А вот я прячусь в уборной, на обустройство которой ушло больше денег, чем большинство людей зарабатывает за год, и пытаюсь писать о чувствах, которые сама забыла, как испытывать.

Я возвращаюсь в переговорную и даже не сажусь.

— Я еду домой, — объявляю я.

Брови Ричарда ползут вверх, навстречу высокой линии волос.

— Прошу прощения?

— В Адирондак. Мой отец работает там шерифом. На два месяца. Я напишу эту вашу тьму, но, чтобы это сделать, мне нужно выбраться из этого города.

— Селеста, у нас назначены встречи с отделом маркетинга, рождественская вечеринка...

— Отмените их, — я начинаю упаковывать ноутбук, мои движения впервые за многие месяцы уверенны и решительны. — Хотите, чтобы я писала, прочувствовав? Отлично. Я поеду туда, где на самом деле может быть опасно. Туда, где нет стекла, стали и всего искусственного.

— В горы? — Джульетта смотрит с сомнением. — И о чем ты будешь писать? О лесниках?

— Я хочу вспомнить, с чего начинались эти истории. До того, как они стали продуктами, стриминговыми сделками и маркетинговыми отчетами. Когда они были всего лишь о том чувстве... — я замолкаю, подбирая слова, —...о том сладком ужасе, когда что-то во тьме на тебя смотрит.

— Знаешь что, — Джульетта встает, ее движения плавны, как вода. — Мне кажется, это гениально.

Все поворачиваются к ней.

— Мы с братом выросли там. Он, кстати, до сих пор там живет, — продолжает она, сглаживая невидимую складку на юбке. — Он всегда говорит, что горы прочищают голову. Что тишина помогает услышать то, что ты годами в себе заглушаешь, — она улыбается, и по ее лицу пробегает тень какого-то чувства, мелькнувшего слишком быстро, чтобы его распознать. — К тому же, в маленьких городках всегда хранятся самые интересные секреты. Все эти давно знакомые люди уверены, что знают о соседях всё.

— Сейчас почти декабрь, — возражает Ричард. — Дороги скоро заметет снегом.

— Идеально. Изоляция стимулирует творчество.

— Или сводит с ума, — ворчит Джульетта.

— В моем жанре — это одно и то же.

Ричард тяжело вздыхает — это звук человека, смирившегося с неизбежным.

— До пятнадцатого января, Селеста. Без обсуждений. И чтобы были черновики. Еженедельно.

— Хорошо.

— И, если к Рождеству не будет прогресса — ты возвращаешься.

— Прогресс будет.

Я направляюсь к двери, но задерживаюсь на пороге.

— Хотите тьмы? Хотите героя, который заставит читателей усомниться в собственных моральных принципах? Который заставит их бояться одиночества, но еще сильнее — бояться остаться без него? — я окидываю их взглядом, и впервые за многие месяцы чувствую, как в груди что-то вспыхивает. Еще не вдохновение, но его предвкушение. — Дайте мне два месяца в горах. И я создам для вас монстра, в которого можно влюбиться.

— Только сама не попади в сводку новостей в качестве заголовка, — бросает мне вдогонку Джульетта, пытаясь шутить.

Я не отвечаю.

Уже иду к лифту, набирая сообщение отцу:

Я: Еду домой. Увидимся через два дня.

Его ответ приходит мгновенно.

Джульетта: Селеста, подожди, нам нужно сначала поговорить.

Набираю новое.

Я: Уже забронировала машину. Мне нужно выбраться из города. Скоро увидимся. Не волнуйся. Со мной всё будет в порядке.

Пока лифт спускается, я листаю галерею на телефоне в поисках чего-то, чего сама не могу назвать.

Палец замирает на фотографии с позапрошлого Рождества: я сижу за своим детским письменным столом, ноутбук открыт, за окном падает снег.

Я выгляжу спокойной, сосредоточенной, настоящей — такой, какой не была уже много месяцев.

Хочу удалить снимок, но останавливаюсь.

В окне позади меня есть что-то, едва различимое в снежной пелене.

Тень среди деревьев. Вероятно, просто игра света или олень.

Я увеличиваю изображение, но оно лишь распадается на пиксели, превращаясь в абстрактную темноту.

Лифт преодолевает тридцать четыре этажа, и я выхожу в объятия нью-йоркской зимы.

Снег кружится вокруг меня, такой стремительный и отрезвляющий после удушающей атмосферы офиса.

Резкий холод кусает оголенную кожу, именно то, что мне сейчас нужно.

Водитель такси включает рождественскую музыку, и Бинг Кросби напевает о том, как хорошо быть дома на праздниках.

Я устраиваюсь на заднем сиденье и смотрю, как Манхэттен проплывает за стеклом размытым пятном. Все эти люди живут своей безопасной, предсказуемой жизнью.

Через два дня я буду в горах.

В тишине.

В месте, где я впервые поняла, что тьма — это не просто часть сказок.

Телефон вибрирует в последний раз.

Джульетта: Мой брат говорит, что в это время года горы прекрасны. Говорит, олени там повсюду. Тебе понравится.

Джульетта: Он читает твои книги, знаешь ли. Говорит, ты понимаешь во тьме куда больше, чем сама думаешь.

Я смотрю на сообщение, и что-то холодное, не имеющее ничего общего с зимой, медленно оседает у меня в животе.

Начинаю печатать ответ, спрашивая, откуда брат Джульетты знает мои работы, но стираю написанное.

Все читают мои книги. Такова цена статуса «бестселлер».

Вместо этого пишу:

Я: Передай ему спасибо. Может, мы там случайно встретимся.

Джульетта отвечает мгновенно:

Джульетта: О, я уверена в этом.

Машина подъезжает к моему дому в Мюррей-Хилл.

Я на мгновение задерживаюсь под козырьком, глядя на небо.

Снег падает густыми хлопьями, стирая четкие границы города, делая все вокруг мягким и похожим на сон.

Где-то на севере штата, наверное, тоже идет снег. Укрывает горы, маленькие городки, и секреты, что хранят их обитатели.

Я вспоминаю голосовое сообщение отца.

«Небольшие проблемы... Молодые женщины».

Думаю о своей пустой квартире наверху, о своей пустой кровати, своих пустых страницах.

Думаю о брате Джульетты в горах, который читает мои книги и считает, будто я что-то понимаю о тьме.

Он и не подозревает, как сильно я сама хочу ее понять.

Но в том-то и дело, ты никогда не поймешь ее по-настоящему, пока не начнешь в ней тонуть.

А к тому времени, как правило, уже слишком поздно, чтобы доплыть обратно до берега.

Я захожу внутрь, чтобы собрать вещи.

Сорок восемь часов, и я буду дома.

Там, где тишина поможет мне писать.

Там, где меня ждет вдохновение.

Там, где никогда ничего не происходит, кроме редких драк в баре и подросткового вандализма.

Папа будет волноваться. Он всегда волнуется.

Но я не стала бы той, кто я есть, если бы боялась рисковать.

Я построила карьеру на тьме, на том, чтобы заставлять читателей влюбляться в монстров.

Теперь мне нужно просто вспомнить, что вообще делает монстров достойными любви.

Бросаю вещи в чемодан, а мой ноутбук лежит на кровати с все тем же мигающим курсором на пустой странице.

«Скоро», — обещаю я себе.

Скоро я заполню ее тем, от чего очки Ричарда Хэверстон в тонкой оправе запотеют от возбуждения.

Тем, что заставит читателей спать при свете.

Чем-то настоящим.

За окном снег все идет, стирая следы и скрывая грехи, заставляя весь мир выглядеть невинным и новым.

Но некоторые вещи нельзя скрыть.

Некоторые вещи умеют ждать. Они прячутся в тех местах, где снег ложится иначе, где тишина — не покой, а угроза, где тьма — не просто отсутствие света, а самостоятельная сущность.

Я еду домой.

А дом, как говорят, там, где сердце.

Или, как в моем случае, там, где оно перестает биться.