Он тебя видит (ЛП)

ГЛАВА 6

Селеста.

Я на этой фотографии, но не помню, чтобы её делали.

Сижу у окна, смотрю в пустоту или, возможно, во всё сразу. На моём лице та неприкрытость, которая бывает только тогда, когда я думаю, что нахожусь одна. Как-то жутко видеть себя чужими глазами. Вот так я выгляжу, когда погружена в мысли, когда создаю миры в голове, когда не играю ни для кого роль.

Ракурс странный.

Тот, кто это снял, находился высоко, на уровне моего окна на втором этаже. На дереве, возможно. Смотрел, как я наблюдаю за миром.

Под фотографией страница из моей рукописи. Не опубликованная версия, а та, что я удалила месяцы назад.

У меня дрожат руки, пока я читаю внизу свои же слова, написанные чужим почерком: «Даже твои отброшенные мысли достойны сохранения».

Эта сцена, где моя героиня понимает, что любит своего преследователя. Та, про которую Джульетта сказала, что она оттолкнёт читателей, заставит их усомниться в рассудке героини. Я удалила её посреди ночи после слишком большого количества вина и приступа неуверенности в себе.

У кого это могло оказаться?

Я очистила корзину, удалила данные из облачного хранилища.

Этого не должно существовать.

Но кто-то сохранил.

Кто-то посчитал, что мои самые тёмные порывы стоит сохранить.

Ключ старинный, латунный, потемневший от времени. Он может открыть что угодно — или ничего. Метафора или обещание.

Я переворачиваю его в пальцах, ощущая вес, потенциал. На ручке что-то выгравировано, возможно, инициалы, но они стёрлись до неразборчивости.

Кто-то бывал в моей комнате. Не раз. Читал мои удалённые строки, забирал мои фотографии, оставлял подарки, которые ощущаются интимнее любого прикосновения.

Нужно позвонить отцу, собрать вещи и сбежать обратно в город. Но вместо этого я открываю ноутбук. Слова льются, как кровь из раны — необходимые, болезненные, прекрасные. Я пишу о женщине, которая находит осколки себя в руках незнакомца. О том, каково это — быть увиденной по-настоящему, до глубины души, и осознать, что ты всё-таки хочешь этого. О разнице между тем, когда за тобой следят, и тем, когда тебя видят.

«Она хранила подарки в запертом ящике, не чтобы скрыть их, а чтобы сберечь как святыню. Каждый — доказательство того, что кто-то счёл её достойной внимания.

Её мама всегда говорила, что она «слишком»: слишком мрачная, слишком страстная, слишком жадная до того, чего «хорошим девочкам» желать не положено. Но он видел всю эту тьму, и всё равно оставлял ей подарки. Не игнорируя её тени, а ценя их».

Мой телефон вибрирует.

Джейк Бауэр:

Просто проверяю, всё ли у тебя в порядке. Твой отец попросил меня присмотреть за домом.

Я не отвечаю.

Но через десять минут слышу, как подъезжает машина. В окно вижу, как Джейк выходит из патрульного авто, поправляет ремень, проверяет причёску в боковом зеркале — будто на свидание собрался.

Звенит дверной звонок.

Я сохраняю документ, взвешивая варианты.

Можно притвориться, что меня нет, но моя машина стоит на подъездной дорожке. Скорее всего, он видел меня у окна. А игнорировать полицейского — даже Джейка — может только усложнить ситуацию.

— Селеста! — его голос отдаётся за дверью. — Это Джейк Бауэр. Просто проверяю, всё ли в порядке.

«Проверяю, всё ли в порядке». Ну конечно.

Я открываю дверь, но не приглашаю его внутрь.

— Я в порядке, Джейк.

— Твой отец волнуется. Из-за этого убийцы все на взводе, — он приваливается к дверному косяку, стараясь выглядеть непринуждённо, но выходит лишь развязность.

Он располнел со школьных времён, мышцы слегка заплыли жирком. Форма ему тесновата, пуговицы натянуты.

— Можно я зайду? На улице мороз.

— Я, вообще-то, пишу…

— Отлично. Я буду тихо, — он уже просачивается внутрь с той самоуверенностью квотербека, который привык, что перед ним открываются все двери. — Сто лет не был в этом доме. Помнишь, как я забирал тебя на вечеринку к Лэндри?

У меня сводит желудок.

— Я приехала сама.

— Да, но я предлагал подвезти. Ты отказалась, — он осматривает гостиную, словно составляет опись имущества, берёт в руки нашу с папой фотографию с какого-то Рождества, обратно ставит её криво. — Точно так же ты отвергла всё остальное в тот вечер.

Вот оно. То, что гноилось в нём больше десяти лет.

— Джейк, мне правда нужно работать.

— Ты опозорила меня в тот вечер, — он поворачивается, и его дружелюбная маска сползает ровно настолько, чтобы показать, что скрывается под ней. — Перед всеми. Томми до сих пор иногда вспоминает. Как дочь шерифа плеснула мне пивом в лицо за то, что я попытался её поцеловать.

— Ты не пытался меня поцеловать. Ты зажал меня в ванной и залез руками под юбку.

Его челюсть напрягается.

— Я помню иначе.

— Именно так всё и было. Ты был пьян, пошёл за мной наверх, а когда я попыталась выйти из ванной, ты заблокировал дверь.

— На тебе было то чёрное платье. С открытой спиной. Такие вещи не надевают, если не хотят привлечь внимание.

Логика любого хищника: одежда — это согласие, а само твоё существование — приглашение.

Он подходит ближе. Не с угрозой, но безопасно я себя не ощущаю. Такое положение, при котором он может всё отрицать.

«Я просто с ней разговаривал, шериф. Проверял, как дела у вашей дочери, как вы и просили».

— Ты всегда была зазнайкой. Строила из себя крутую со своими книжками и умными словечками. Писала в дневнике, будто все вокруг недостойны тебя. А теперь сочиняешь порно для скучающих домохозяек.

— Я пишу мрачные любовные романы.

— Одно и то же. Все эти сцены секса, насилия… — его взгляд мутный, под одеколоном я чувствую запах виски. Он пьян. В десять утра. — Ты пишешь о женщинах, которые хотят опасных мужчин. Которых принуждают. Которым это нравится.

— Это вымысел, Джейк. Фантазия. Не реальность.

— Но ведь откуда-то это берётся, а? Эти желания? — он приближается. Я отступаю, пока не упираюсь в стену. — Я читал твои книги, Селеста. Все до единой. Покупал в твёрдом переплёте, за полную цену. Твои героини всегда оказываются с психопатами. Со сталкерами. С убийцами. Ты этого хочешь? Опасного мужчину?

— Я хочу, чтобы ты ушёл.

— Как этот чудак Локвуд? — его лицо искажается от отвращения. — Да, я видел вас вдвоём у Стеллы. Уютное свидание за кофе. Отец знает, что ты водишься с главным подозреваемым?

— Каин не…

— Каин? — он смеётся резко и неприятно. — Уже на «ты»? Быстро. Впрочем, ты всегда любила странных. Изгоев. Потому и просиживала школьные годы в углах с блокнотом вместо того, чтобы ходить на матчи, поддерживать команду. Поддерживать меня.

— Я не была обязана тебя поддерживать, Джейк.

— Я был квотербеком. Я был кем-то. Ты должна была быть благодарна, что я вообще тебя заметил.

— Благодарна? — ядовито переспрашиваю я. — Ты напал на меня.

— Я пытался тебя поцеловать! Господи, ты делаешь из этого… — он замолкает, проводит рукой по редеющим волосам. — Слушай, мы были детьми. Мне было восемнадцать, гормоны, пиво и глупые решения. Но я пытаюсь извиниться.

— Нет, не пытаешься. Ты пытаешься переписать историю, чтобы стать жертвой.

Его рука резко взлетает, ударяя в стену рядом с моей головой.

Я не вздрагиваю, но сердце колотится как бешеное. Вижу, как на его шее пульсируют вены, а по лицу разливается румянец.

— Думаешь, что ты такая особенная. Выше всех остальных. Но вот ты где, а? Вернулась в этот захолустный городишко, сидишь одна в этом доме, пока папаша пытается поймать убийцу, — его дыхание обжигает моё лицо, в нём чувствуется привкус алкоголя и ярости. — Пишешь свои больные фантазии, а настоящий психопат оставляет тебе подарки.

Я леденю.

— Что ты знаешь о подарках?

Он слегка отстраняется, осознав, что сболтнул лишнее.

— Твой отец упоминал про книгу. Про перо. Мы следим за ситуацией.

Они знают. Отец знает про подарки и ничего мне не сказал.

— Я пытаюсь тебя защитить, — голос Джейка становится мягче, вкрадчивее. — Мы могли бы быть вместе, Селеста. Я повзрослел. У меня хорошая работа, стабильность. Я могу дать тебе нормальную жизнь.

— Мне не нужна нормальная жизнь.

— Нет, — снова с горечью. — Тебе нужен убийца. Тот, кто будет обращаться с тобой, как с шлюхами из твоих книг. Кто будет следить за тобой, одержимо думать о тебе и, вероятно, в конце задушит в кровати.

— По крайней мере, это было бы интересно, — слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Его лицо багровеет, сначала краснеет, потом наливается пурпурным цветом.

— Интересно? Хочешь интересного? — его рука тянется к поясу, и на ужасающий миг мне кажется, что он… но нет — ладонь ложится на кобуру с пистолетом. Он не достаёт оружие, но угроза очевидна. — Я могу показать тебе интересное. Могу показать всё то, о чём ты пишешь. Принуждение. Захват. Уверен, ты быстро перестанешь романтизировать это, когда всё произойдёт по-настоящему.

— Проваливай нахер отсюда.

— А то что? Расскажешь папе? Он мне доверяет. Я тот, кто охраняет его драгоценную дочь. Защищаю её от большого страшного убийцы, — он наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха. — Но кто защитит тебя от меня?

Удар случается прежде, чем я принимаю решение.

Моя ладонь с силой врезается в его щёку — так, что его голова резко поворачивается вбок.

На мгновение мы оба замираем.

Затем его пальцы сжимаются на пистолете.

— Ты всегда была стервой, — произносит он тихо. — Но ничего. Я люблю провокации. И у меня есть время. Твой отец будет заниматься этим делом неделями, а может, месяцами. Много долгих ночей. Много поводов для «проверок».

Он уходит, не сказав больше ни слова. Садится в патрульную машину и сидит там ещё двадцать минут, просто наблюдая за домом.

Наконец он уезжает. И только тогда я понимаю, что меня трясёт.

Мне нужно выбраться отсюда. Нужен воздух. Нужно оказаться там, где не пахнет одеколоном Джейка и отчаянием.

Я хватаю ключи и еду, не думая о маршруте. Но я знаю, куда направляюсь.

В поместье Локвудов.

Мне нужно увидеть, откуда Каин. Нужно понять ту тьму, что сформировала его.

Дорога вьётся вверх по горе, гравий сменяется грязью, потом едва заметной тропой. Деревья подступают вплотную, ветви скребут по машине, словно пальцы. Мой GPS отключился ещё милю назад, здесь нет сигнала. Только интуиция и полузабытые слова миссис Сантанони о том, что старое поместье находится «вверху, за каменным мостом, его не пропустишь».

И вот я вижу.

Дом — словно труп.

Когда-то величественный, возможно, прекрасный, теперь он гниёт изнутри. Викторианские очертания проступают сквозь облупившуюся краску. Окна разбиты или заколочены. Парадная дверь распахнута, как рот в беззвучном крике. Природа забирает своё, лианы пробиваются сквозь стены, дерево растёт там, где, вероятно, был бальный зал.

Я паркуюсь и выхожу. Меня тянет к этому разрушению, как персонажа одного из моих романов.

Воздух здесь другой.

Тяжелее.

Как будто дом затаил дыхание.

И запах тоже особенный — гниль, ржавчина и что-то сладковатое, словно цветы, слишком долго простоявшие в вазе.

Ступени крыльца стонут под моим весом. Внутри обои свисают полосами, словно содранная кожа. На полу лежит разбитая люстра, кристаллы рассыпаны, как зубы.

— Тебе не стоило сюда приходить.

Я не вскрикиваю, но очень хочется.

Каин стоит на краю участка, возникает из ниоткуда, будто сливался с тенями дома.

— Мне нужно было это увидеть, — говорю я.

Он приближается, каждый его шаг выверен.

Сегодня он снова во всём чёрном: джинсы, свитер, пальто, — словно герой готического романа.

— Зачем? — спрашивает он.

— Чтобы понять.

— Что понять?

— Тебя. Это место. Почему кто-то возвращается туда, где происходили ужасные вещи.

Теперь он близко — настолько, что я вижу белый шрам у него на брови, замечаю, как напрягается челюсть, когда он смотрит на дом.

— Иногда мы возвращаемся в места, где нас преследуют призраки, дабы доказать, что они больше не могут нам навредить, — говорит он. — Иногда мы приходим, чтобы убедиться, что призраки действительно мертвы.

— И? Они мертвы?

Его улыбка холодна, как зима.

— Ничего по-настоящему не умирает, Селеста. Прошлое лишь меняет форму, находит новые пути пролиться в настоящее.

— Поэтому ты построил свою хижину? Чтобы наблюдать, как дом гниёт?

— Я построил хижину, чтобы иметь что-то своё. Что-то, чего они никогда не касались, — он смотрит на меня — по-настоящему смотрит, — и мне кажется, будто он читает меня до самых костей. — Джейк был у тебя дома.

Это не вопрос.

— Как ты…

— Я знаю всё, что происходит в этих горах, — он подходит ближе. Мне стоило бы отступить, но я не делаю этого. — Он причинил тебе боль?

— Нет.

— Но хотел.

Я не отвечаю, и не должна.

Глаза Каина темнеют, и на миг я вижу то, что, должно быть, увидел Бобби в первый год учёбы.

То, из-за чего понадобились три учителя, чтобы оттащить его.

— Джейк Бауэр считает, что близость к человеку — уже достаточное разрешение, — говорит он тихо. — Он думает, что история — это судьба. Считает, что если чего-то сильно хотеть, это даёт право взять.

— Он упоминал тебя. Сказал, что ты опасен.

— Я опасен, — произносит он просто, словно сообщает погоду. — Но не для тебя. Для тебя — никогда.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ты не вызываешь во мне желания причинить боль. Ты вызываешь желание оберегать. Защищать. Владеть — да, но не ломать, — он протягивает руку, его пальцы почти касаются моих волос, затем отступает. — А Джейк хочет сломать тебя. Наказать за отказ. Сделать настолько маленькой, чтобы ты поместилась в его руках.

— А чего хочешь ты?

— Я хочу тебя такой, какая ты есть. Тёмной, блестящей, не боящейся своих теней, — он достаёт из кармана сложенный лист бумаги. — Ты оставила это у Стеллы.

Я разворачиваю листок. Это страница из удалённого мной черновика. Сцена, где моя героиня понимает, что влюблена в своего преследователя.

— Я не оставляла это.

— Да, — соглашается он. — Но ты написала это. А потом удалила, потому что Джульетта сказала: это слишком мрачно. Что читатели не поймут, как она может любить того, кто нарушил её границы, её безопасность, её ощущение себя.

У меня холодеет всё внутри.

— Откуда ты знаешь, что сказала Джульетта?

— Потому что она всё мне рассказывает, когда пьёт. А в последнее время это происходит часто. Стресс от попыток сделать тебя «удобной» для широкой публики её изматывает.

— Ты…

— Это я оставляю тебе подарки, — он говорит спокойно, наблюдая за моим лицом. — Перо. Книгу. Фотографию. Ключ.

Мне нужно убежать.

Закричать.

Сделать хоть что-нибудь — кроме того, чтобы стоять здесь и чувствовать, что мир наконец обретает смысл

— Ты был в моей комнате.

— Да.

— Ты следил за мной.

— Да.

— Ты убил тех женщин.

— Нет, — он подходит ближе. — Но я убил того, кто следил за тобой до меня. Роя Данхэма. У него были твои фотографии, планы насчёт тебя. Я убедился, что эти планы умерли вместе с ним.

— Ты признаёшься в убийстве.

— Я признаюсь в защите. Это разные вещи.

Звонит мой телефон. Наверное, папа хочет узнать, где я.

Я не отвечаю.

— Лучше иди, — говорит Каин. — Твой отец отправит Джейка на поиски, а я не хотел бы сегодня убивать помощника шерифа.

— Ты бы не стал.

— Ради тебя? Я убью любого, кто попытается причинить тебе вред. Я бы сделал это медленно. Я бы придал этому смысл, — он произносит это словно любовное стихотворение. — Иди домой, Селеста. Запри двери. Окна. Джейк переходит границы, а твой отец слишком отвлечён, чтобы это заметить.

— Откуда ты знаешь, что он переходит границы?

— Потому что я узнаю хищника, готовящегося к нападению. Он проверяет, набирается смелости. Сегодня вечером или завтра он попытается проникнуть внутрь, — Каин достаёт другой ключ, современный, новый. — Это от моей хижины. Если тебе понадобится безопасное место, воспользуйся им.

— С чего бы мне бежать к тебе? Ты только что признался, что следил за мной. Убивал ради меня.

— Потому что я — монстр, который хочет, чтобы ты осталась жива, цела и свободна. А Джейк хочет посадить тебя в клетку, — он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается. — Запри сегодня дверь в спальню. Не только окно. У Джейка есть ключи от дома твоего отца. Как и у всех помощников шерифа — на случай чрезвычайных ситуаций.

Он исчезает в лесу, оставляя меня стоять перед гниющим домом с двумя ключами в руке — одним от прошлого, другим от возможного убежища.