Он тебя видит (ЛП)

ГЛАВА 2

Селеста

Шум гравия под колёсами возвращает меня в семнадцать лет, когда я пробиралась домой позже комендантского часа.

Тот же звук, тот же дом, те же деревья, что теснятся со всех сторон, словно пытаясь отвоевать эту землю назад.

Только сейчас мне тридцать один, я — успешный автор, и всё же, едва замечаю в дверном проёме силуэт отца, я снова чувствую себя той самой девочкой.

Семейное поместье Стерлингов выглядит точно так же, как когда я его покидала: кедровый сайдинг, выцветший до того особенного серо-коричневого оттенка, что кричит о практичности Адирондака, зеленая металлическая крыша, на которой уже лежит свежий слой снега. Вырезанная деревянная табличка, которую папа сделал, когда мне было десять, всё ещё висит у двери:

«Дом Стерлингов — с 1993».

В тот год, когда ушла мама, он сделал эту табличку и вёл себя так, словно наша семья только начинается, а не разваливается на части.

Я достаю сумки из багажника, замечая незнакомую машину, припаркованную внизу по дороге.

Может, миссис Харц наконец-то поменяла свой древний «Субару».

Но что-то меня настораживает, машина слишком чистая, припаркована слишком уж аккуратно. Словно человек старается, чтобы его не заметили.

— Ты там стоять собралась до вечера или зайдешь?

Голос отца доносится через двор, отрывистый — то ли от сдержанных чувств, то ли от холода.

На нём униформа; вероятно, он приехал прямиком с того самого места происшествия, из-за которого не брал трубку последний час.

Шериф Стерлинг не берёт отгулов. Даже ради возвращения своей единственной дочери.

— Просто наслаждаюсь полным отсутствием перемен, — отзываюсь я, перекидывая через плечо сумку с ноутбуком. — Это на тебя очень похоже.

Он не улыбается, но его взгляд смягчается, когда я поднимаюсь на крыльцо.

Вблизи он выглядит измождённым. Новые морщины у глаз, седина в щетине, которой не было ещё прошлым Рождеством. Он обнимает меня, его одежда пахнет кофе и кожей служебной кобуры — и на мгновение кажется, что мне снова восемь лет, и я верю, что мой папа может всё на свете.

— Ты уставшая, дитя, — говорит он, его голос приглушён моими волосами.

— А ты выглядишь ещё хуже.

Это вызывает у него короткий, хриплый смех.

— Заходи. Кофе свежий.

Внутри дом обволакивает меня, словно капсула времени.

Стены из сосны, окрашивающие всё в янтарные тона в послеобеденном свете. Огромный каменный камин, над которым по-прежнему висит олень, подстреленный папой в год моего рождения. Потрескивает остывающая чугунная печь в углу. Клетчатый диван, на котором я писала свои первые ужасные стихи, будучи уверенной, что стану новой Сильвией Плат.

Но есть и кое-что новое.

Панель охранной системы у двери с мигающим зелёным светодиодом. Новые замки, которых раньше не было, и которые стоят втрое дороже того, на что папа обычно тратится. Прожекторы с датчиком движения, видные через кухонное окно.

— Переоборудовал? — спрашиваю я, кивая в сторону охранной панели.

— Просто кое-что обновил, — он наливает кофе в ту же потертую кружку, из которой я пила в старших классах. — Времена меняются. Лучше перестраховаться.

Первая ложь. Времена не менялись с тех пор, как в 2008 году закрылась бумажная фабрика.

Я следую за ним на кухню, замечая, как он постоянно оказывается между мной и окнами.

Кухня не изменилась — желтые стены, которые мама когда-то покрасила, пытаясь «сделать это место светлее», древняя кофеварка, работающая круглосуточно, тот же потертый деревянный стол, за которым мы съели тысячи молчаливых обедов.

— Итак, — говорю я, устраиваясь на своем стуле, — не хочешь рассказать, что на самом деле происходит?

Он замирает, не сделав глоток.

— О чем ты?

— Охранная система. Новые замки. То, что ты проверил телефон уже шесть раз с тех пор, как я вошла. И... — я бросаю взгляд в окно, —...тот, кто сидит в той машине внизу по дороге и наблюдает за домом с моего приезда.

Его скулы напрягаются.

— Ты всегда была слишком наблюдательной для собственного же блага.

— Профессиональная деформация. Я пишу триллеры, помнишь?

— Я думал, ты пишешь про любовь.

— Тёмную любовь. Это не одно и то же, — делаю глоток кофе и жду.

В конце концов, я училась искусству допроса у него самого. Молчание действует куда эффективнее, чем расспросы.

Он не выдерживает и тридцати секунд.

— У нас тут происшествия были.

— Что за происшествия?

— Из разряда плохих.

— Пап.

Он с такой силой ставит кружку, что кофе проливается на стол.

— Четыре женщины мертвы за последние полгода. Молодые. А теперь и мужчины. Это всё, что тебе нужно знать.

Моё писательское сознание вспыхивает, как ёлка в рождественское утро.

— Серийный убийца?

— Господи, Селеста, — он проводит рукой по волосам. — Это настоящие люди. Были настоящими людьми. У Эми двое детей. Моника Ривз... — он обрывает себя, скулы его напряжены.

— Прости. Ты прав. Просто я...

— Для тебя это просто материал, — с горечью произносит он. — Для тебя всё — материал.

Мы сидим в тишине, а у меня в животе всё сжимается. Я только что перешла черту, и я это знаю.

За окном снова начинает идти снег, крупные, ленивые хлопья, которые к утру погребут всё под собой.

Я замечаю на снегу у кромки леса следы — большие, от ботинок, настолько свежие, что края ещё не запорошило. Они ведут из леса почти к самой задней двери, а потом резко поворачивают прочь.

— Поэтому у нас возле дома дежурная машина? Из-за этих следов?

Голова отца резко поднимается.

— Каких следов? Где?

Я показываю в сторону деревьев.

Он мгновенно вскакивает и подбегает к окну, рука автоматически ложится на рукоять табельного оружия.

Это движение настолько отточенное, настолько привычное, что у меня сжимается в груди.

Как долго он уже живёт в таком страхе?

— Наверное, просто турист, — бормочет он, но уже достает телефон. — Джонсон? Да, проверь лесополосу за моим домом. Свежие следы... Нет, она только что их заметила... Хорошо.

Машина внизу дороги заводится, и я мельком вижу молодого офицера, которого не узнаю, направляющегося к нашему заднему двору.

— Группа прикрытия? — предполагаю я.

— Просто мера предосторожности.

— Из-за убийств?

Он отворачивается от окна, и впервые я вижу в его глазах настоящий страх.

— Потому что у последней жертвы была страница из твоей книги.

Кофейная кружка выскальзывает у меня из рук и разбивается о потрёпанный линолеум.

Горячий кофе растекается по полу, словно кровь.

— Что?

— Первая страница твоего дебютного романа. Заламинированная, лежала у неё в руках, будто... будто какое-то подношение, — он хватает бумажные полотенца и начинает убирать за мной с ловкостью человека, привыкшего иметь дело с хаосом. — Поэтому я не хотел, чтобы ты приезжала.

Мозг лихорадочно работает. Кто-то читает мои книги. Тот, кто убивает.

— Какая именно страница?

— Селеста...

— Какая именно страница?

Он вздыхает.

— Та, где твоя героиня встречает злодея. Та часть, где он смотрит на неё так, будто вселенная уже решила, что они должны быть вместе.

Я помню, как писала ту строчку.

Это было глубокой ночью, на полпути к дну винной бутылки, я пыталась поймать то чувство неминуемой гибели, притворяющейся судьбой.

И теперь кто-то превратил эти слова в вещественную улику.

— Мне нужно посмотреть дело.

— Ни за что.

— Пап…

— Ты приехала сюда писать, а не в детективы играть, — он швыряет пропитанные кофе полотенца в мусорное ведро. — Пообещай, что не полезешь в это дело.

Я крещу пальцы за спиной, этот детский жест когда-то он сам приказал мне никогда не использовать.

— Обещаю.

Он не верит мне, но прежде, чем успевает настоять, у задней двери появляется офицер Джонсон.

— Следы уходят в лес, шериф. Теряются метров через тридцать. Размер ноги, похоже, сорок четыре, может, сорок пять. Судя по ширине шага — мужчина.

— Свежие?

— Не больше часа назад.

Они обмениваются взглядом, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Кто-то был здесь, наблюдал за домом меньше часа назад. Возможно, видел, как я приехала.

— Удвой патрулирование, — тихо говорит отец. — И чтобы кто-то обходил периметр каждый час.

Джонсон кивает и уходит.

Отец поворачивается ко мне со своим выражением типичного шерифа.

— Ты никуда не пойдешь одна. Ни в город, не...

— Не буду жить полной жизнью, потому что тебе страшно?

— Не станешь пятой жертвой, потому что ты упрямая.

Эти слова повисают между нами как угроза. Или пророчество.

— Проводи меня в комнату, — говорю я, чувствуя внезапную усталость. — Обещаю быть примерной узницей.

Его лицо смягчается.

— Всё точно так, как ты оставила.

Он не лжёт.

Моя детская комната — это святилище подростковой тоски: фиолетовые стены, которые я покрасила в знак протеста против деревянных панелей в остальном доме, постеры с группами, которые я уже не слушаю, книжная полка, забитая Кингом и Райс, и всей той мрачной литературой, что так пугала маму.

Одеяло, которое связала бабушка, по-прежнему накрывает двуспальную кровать, а из мансардных окон по-прежнему открывается вид на зловещий лес.

Я ставлю ноутбук на старый письменный стол, располагая его так, чтобы видеть и лес, и подъездную дорогу.

Та самая машина снова на своём месте — ангел-хранитель или тюремный надзиратель, я пока не поняла.

— Ужин в шесть, — говорит отец с порога. — Буду готовить...

— Спагетти с соусом из банки?

— Это называется постоянство.

Он оставляет меня одну, и я открываю новый документ.

Курсор мигает, ожидая.

За окном следы уже заносит свежим снегом, стирая улики того, кто наблюдал за домом.

Но я всё ещё чувствую глаза в лесу, ждущие чего-то.

Начинаю печатать:

«Охотник всегда знает, когда его добыча возвращается домой».

Удаляю.

Слишком прямо.

Но что-то в этом месте, в этом лесу, в осознании того, что кто-то, убивающий женщин, читает мои слова, — дарит мне вдохновение, ради которого я сюда приехала.

Мрачное, опасное и настоящее. То, чего не хватало моим последним книгам.

За окном доносится звук, высокий и печальный, почти похожий на пение.

Нет, не пение.

Скрипка.

Кто-то играет на скрипке в лесу, и мелодия несётся по ветру, словно тайна.

Она прекрасна и неуместна. Классическая музыка в месте, где должны царить лишь тишина и ветер.

Я открываю окно, несмотря на холод, пытаясь определить источник.

Звук становится отчетливее. Кажется, Бах, хотя я никогда не разбиралась в классике.

Он доносится из глубины гор, может, в миле или двух отсюда.

Кто будет играть на скрипке в лесу в декабре?

— Пап? — кричу я в сторону лестницы. — Ты слышишь это?

— Что именно?

— Скрипку.

Пауза.

Затем раздаются его тяжелые шаги по ступеням. Он появляется в дверях комнаты, хмурится.

— Это, наверное, со стороны Локвудов. Парень-отшельник, живет в трех милях вверх по горе. Играет в любое время суток.

— Локвуд? — имя кажется мне почему-то знакомым.

— Каин Локвуд. Переехал сюда лет пять назад. Ни с кем особо не общается, но... — он обрывает себя.

— Но что?

— Но он подходит под профиль. Одиночка, охотник, знает лес как свои пять пальцев. И эти чертовы оленьи черепа, что он повсюду развесил... — он снова замолкает, явно сказав лишнего.

— Оленьи черепа?

— Забудь. Просто держись от него подальше, Селеста. Я не шучу.

Он уходит вниз, оставив мне больше вопросов, чем ответов.

Каин Локвуд.

Я прокручиваю это имя в сознании, как вино на языке, ощущая его грани.

Отшельник, играющий на скрипке в лесу и украшающий свой дом оленьими черепами.

Подходит под профиль серийного убийцы.

Мне следовало бы испугаться.

Упаковать вещи и вернуться в город, где единственная опасность — это завышенные цены на коктейли и провальные свидания с Тиндера.

Вместо этого я печатаю:

«Каин — имя для клейменного, для убийцы, первого, кто пролил кровь в гневе.

Но этот Каин играл на скрипке в лесу и украшал свой дом костями, и когда в ту первую ночь его музыка донеслась до ее окна, она поняла, что нашла своего монстра».

На этот раз я не стираю написанное.