Он тебя видит (ЛП)

ГЛАВА 1

Каин

Она сегодня возвращается домой.

Я стою на краю своего участка, где лес соприкасается с цивилизацией, и наблюдаю за главной дорогой, что вьется в город, словно черная змея в белом снегу.

Два года ожидания, и теперь все свелось к часам. Возможно, к минутам.

Олений череп в моих руках все еще хранит тепло крови, кость скользкая под пальцами, пока я прикручиваю его к столбу.

Этот — не такой, как другие. Крупный взрослый олень-самец с десятью отростками на рогах, которого я добыл три дня назад, когда увидел ее пост о том, что она едет домой.

Я готовил его специально, очищал с тем вниманием, которое обычно приберегаю для других... проектов. Как раз тех, что шериф Стерлинг так отчаянно пытается раскрыть.

Телефон вибрирует.

Джульетта. Шлет очередное сообщение, не понимая, что подкармливает то, чего ей не понять.

А может, понимает.

Моя сестра всегда замечала больше, чем показывала.

Джульетта: Она выехала из города два часа назад. Остановилась заправиться в Олбани.

Я не отвечаю. Я уже давно не отвечаю на эти донесения, но Джульетта продолжает слать эти хлебные крошки из жизни Селесты Стерлинг.

Она думает, что делится со своим затворником-братом сплетнями из издательского мира.

Но не подозревает, что все это время тренировала хищника, уча его охотиться.

Череп поблескивает на слабом декабрьском солнце.

Я размещаю его так, чтобы он был первым, что видно при повороте на участок.

Хотя, Селеста не должна приехать именно сюда. Пока нет.

Но другие иногда проезжают мимо. Шериф, его помощники, бдительные граждане, что шепчутся про отшельника в горах, который развешивает кости, словно праздничные украшения.

Пусть шепчутся.

Они не имеют понятия, как выглядит настоящее украшение. И что я сделал с теми, кто этого заслужил.

Достаю телефон и открываю документ, который Джульетта прислала на прошлой неделе. Последнюю главу Селесты, ту самую, что издатель отверг как «слишком пресную».

Я перечитал ее семнадцать раз.

Она пишет: «Он наблюдал за ней с терпением человека, который уже решил, чем это закончится, но хотел продлить удовольствие от пути».

Она понимает суть терпения. Даже если не осознает, о чем на самом деле пишет.

Не до конца.

Ее герои — это фантазии. Мужчины, что заигрывают с тьмой, но рассыпались бы под ее истинной тяжестью. Они спрашивают разрешения. Они чувствуют вину. Они останавливаются, когда их просят.

Я никогда не останавливал то, что начинал.

Скрип шин по снегу заставляет меня обернуться.

Это не она — я знаю звук мотора каждого автомобиля в этом городке, и это старый пикап Тома Брэдли с его дохлой коробкой передач.

Он замечает меня у границы участка и прибавляет газу, избегая встретиться взглядом.

Хорошо.

Том усвоил урок в прошлом году, когда после лишних бокалов в «Мерфи» поднял руку на свою девушку.

Его рука срослась криво — именно так, как я и планировал.

Люди думают, что изоляция делает тебя слабым.

Они ошибаются.

Изоляция делает тебя чистым.

Отсекает все лишние шумы, пока не остается лишь одна цель.

Моя цель едет на черной «Audi» с нью-йоркскими номерами и будет здесь в течение часа.

Я возвращаюсь в хижину, снег хрустит под сапогами.

Внутри все безупречно. Чисто. Упорядоченно. Полная противоположность тому, что люди ожидают увидеть в жилище горного отшельника.

Одну стену занимают книги, в основном первые издания, расставленные по дате публикации. Философия, классика, криминальная хроника.

И на отдельной полке — каждый роман, когда-либо написанный Селестой Стерлинг, включая экземпляр ее новой книги для рецензентов. Я без спроса взял его из квартиры сестры в прошлый раз, когда она пригласила меня в город.

Это было восемь месяцев назад.

В последний раз, когда я притворялся нормальным ради сестры.

Ужин в дьявольски дорогом ресторане, где она представила меня коллегам как «брата, который живет на севере штата».

Селесты там не было, она была в книжном туре, но ее присутствие витало в их разговорах.

То, что она встречается с каким-то занудой. То, что ее навык писательства потускнел. То, что ей нужна встряска.

Я мог бы ее встряхнуть.

Я мог бы встряхнуть так, что её прежняя жизнь померкнет, как забытый сон.

На столе передо мной — её фото с обложки книги.

Не официальный портрет (он у меня тоже имеется), а снимок, который Джульетта сделала в прошлом году на рождественском вечере.

Селеста смеется над чьей-то шуткой, запрокинув голову, обнажив горло. В руке она держит бокал красного вина в тон своей помаде. На заднем плане у кого-то надета праздничная шапка Санты.

Она выглядит настолько живой, какой не кажется на последних фотографиях.

И я верну это. Ее жизнь. Даже если придется убить все остальное вокруг нее.

В углу стоит моя скрипка, ожидая.

Я беру ее, провожу пальцами по струнам, но не играю.

Локвуды настояли на уроках — это часть образа идеальной семьи.

Каждый вторник и четверг они отвозили нас с Джульеттой к преподавателю в Лейк-Плэсид, а затем уезжали на два часа.

Позже мы узнали, что в это время они навещали своего дилера — поддерживали собственные зависимости, создавая видимость воспитания детей-вундеркиндов.

Тогда скрипка была моим спасением.

Теперь она — оружие. Хотя и не в том смысле, как можно подумать.

В этих горах звук распространяется далеко. В тихие вечера я исполняю произведения, эхом разносящиеся по долинам — «Партиту № 2» Баха, иногда «Капризы» Паганини.

Местные находят это пугающим.

Они не догадываются, что моя музыка предназначена для единственной слушательницы, которая еще не здесь.

Это репетиция на тот день, когда она приедет, когда услышит музыку и заинтересуется человеком, играющим на скрипке в хижине, полной черепов.

Мой ноутбук открыт на её странице в Инстаграме.

Час назад она выложила фото с придорожной заправки — снимок заснеженных сосен с подписью: «Возвращаюсь домой, чтобы писать о монстрах. Возможно, найду вдохновение в горах».

В комментариях обычная лесть.

Сердечки, огоньки и мольбы о скорейшем выходе новой книги.

Кто-то написал: «Надеюсь, ты снова обретешь свою тьму!»

Знали бы они...

Её тьма как раз готовит обед в хижине в пяти километрах от дома её отца, нарезая оленину тем же ножом, что побывал внутри четверых мужчин в этом году.

Все они это заслужили — женоубийцы, растлители, отбросы, делающие мир уродливее.

Но шериф смотрит на это иначе.

Он видит лишь трупы.

Закономерности.

Убийца, которого ему нужно поймать до того, как его дочь вернется домой.

Опоздал, шериф.

Я знаю о шерифе Стерлинге такое, что заставило бы весь округ усомниться во всём.

Например, то, что он пьет больше с момента появления третьего тела.

Что у него был роман с женой мэра десять лет назад, до того, как она погибла в той «случайной» автокатастрофе.

Что он иногда ночами сидит у пустого дома, где выросла его дочь, и смотрит на темное окно, словно силой воли может вернуть ее обратно.

Мы с шерифом не так уж отличаемся.

Мы оба хотим защитить Селесту.

Разница в том, что он хочет защитить ее от всего мира.

А я хочу защитить ее ото всех, кроме себя.

Полицейская рация на столе оживает: «Третий — базе. У нас еще один 10–54 на трассе 73».

Мертвое тело.

Уголки моих губ поднимаются.

Нашли Монику Ривз быстрее, чем я ожидал.

Видимо, холод сохранил ее лучше, чем остальных.

Обычно туристам требуется не меньше недели, чтобы наткнуться на мои подарки.

Хотя Моника была особенной — она продавала свою двенадцатилетнюю дочь мужчинам из Олбани.

Теперь девочка в безопасности, в приемной семье на юге штата.

Она никогда не узнает, что монстр, убивший ее мать, на самом деле спас ее.

Голос шерифа Стерлинга пробивается сквозь помехи: «Обезопасьте место. Ничего не трогать, пока я не приеду. И, ради всего святого, без эфира! Нам не нужно, чтобы пресса пронюхала, прежде чем...» Он обрывает себя. «Просто оцепите место. Я через десять минут буду».

Он звучит уставшим.

Почти что сломленным.

Отлично.

Сломленные люди ошибаются, а мне нужно, чтобы он отвлекся перед тем, что грядет.

Я открываю на ноутбуке рукопись Селесты — не опубликованную версию, а ту, где все ее пометки, удаленные сцены, недоработанные мысли.

Джульетта дала мне доступ к её облачному хранилищу два года назад, чтобы я мог «помочь с техническими деталями» для сцены охоты.

Она забыла закрыть доступ.

Или, может, не забыла.

Интересно, что она на самом деле знает, а на что просто закрывает глаза.

Во второй книге была сцена, которую она вырезала.

За героиней кто-то наблюдает, но она ещё не догадывается об этом.

Она написала: «Ощущение чужого взгляда на себе было похоже на то, как будто стоишь в солнечном свете, пробивающемся сквозь стекло, — одновременно тепло и холодно, уютно и опасно; кожа покрывалась мурашками от осознания того, чему она не могла подобрать названия».

Она чувствовала меня, даже тогда.

До того, как узнала о моём существовании. Какая-то ее часть уже признала то, что должно случиться.

Так же, как олени порой замирают перед выстрелом — не от страха, а от смирения.

Они замирают, признавая существование силы, превосходящей их.

Я прохожу в заднюю комнату, ту, что всегда заперта, когда у меня кто-то бывает.

Не то чтобы гости у меня часто, одна Джульетта приходит, да и то редко.

Стены здесь увешаны фотографиями, не Селесты, хотя они у меня тоже есть, но спрятаны.

Здесь другие.

Те, кого я убрал из этого мира. Фотографии «до» и «после», можно сказать.

Моника Ривз в продуктовом магазине, смеется с кассиршей, словно не продает невинность собственной дочери.

Дэви Филлипс у ворот начальной школы, смотрящий на детскую площадку с неподобающим интересом.

Куинн Мерфи, выходящий из бара и не ведающий, что этот стакан был последним, прежде чем я показал ему, что бывает с мужьями, которые ломают ребра своим женам.

Патриция Морс в своем кабинете в службе опеки, берущая взятки за то, что якобы ничего не видит и не слышит.

Оленьи черепа отмечают их могилы, хотя полиция еще не уловила эту связь.

Они думают, что черепа — это что-то случайное, почерк сумасшедшего.

Не понимают символизма. Олени животные-жертвы, но они же и выживают.

Они приспосабливаются. Наблюдают. Они знают, когда на них охотятся, и иногда сами выбирают момент для ответного удара.

Так же, как предстоит выбрать и Селесте.

За фотографиями мертвых есть еще одна дверь.

Эта дверь открывается ключом, что всегда при мне, я ношу его на груди, словно талисман.

Внутри — мое истинное убежище.

Моя святыня, как назвала бы его Джульетта, знай о нем.

Хотя «святыня» подразумевает поклонение, а то, что я чувствую к Селесте Стерлинг, куда сложнее простого обожания.

Здесь хранятся ее книги, и не только опубликованные.

Здесь есть пробные экземпляры с ее рукописными пометками на полях.

Рукопись, которую она отправила в двадцать три года и которую отвергли как «слишком мрачную для массового рынка». Рассказы, опубликованные под псевдонимом в колледже, когда она думала, что никто не свяжет их с ней.

Записи, что она выкладывала в заброшенном блоге в 2015-м, до славы, когда была еще достаточно искренна, чтобы говорить о тьме, живущей внутри.

В одной из записей, от 31 октября 2015 года, сказано:

«Иногда мне кажется, что я родилась с монстром внутри.

Не таким, что причиняет боль другим, а таким, что влечет к боли.

Который видит красоту в крови и поэзию в насилии.

Со мной что-то не так, если я хочу забраться во тьму и обустроить в ней дом?»

Нет, Селеста.

С тобой всё в порядке.

Ты просто ждала того, кто покажет тебе, что тьма — это не то, во что заползают. Это то, что заползает в тебя саму.

Мой телефон вибрирует.

Еще одно сообщение от Джульетты:

Джульетта: Она только что проехала Платтсбург. Погода портится. Надеюсь, она будет осторожна.

Погода, на самом деле, идеальная.

Снег начинает идти так сильно, что скроет следы, уничтожит улики и создаст ту самую изоляцию, что вынуждает людей сближаться.

К вечеру дороги станут труднопроходимыми.

К завтрашнему утру их может замести совсем.

Я ждал два года.

Продумал все возможные сценарии.

Прочел каждое её слово, включая те записи в дневнике, что она считает приватными.

Я знаю, что она мечтает быть поглощенной.

Мечтает отпустить контроль.

Найти того, кто разглядит за успешной писательницей ту тьму, которую она все эти годы кормила вымыслом, боясь кормить реальностью.

Я возвращаюсь в основную комнату и беру в руки экземпляр ее первого романа.

Книга сама раскрывается на странице, которую я перечитывал так часто, что корешок здесь уже надломлен.

Ее героиня понимает, что за ней следят:

«Розы стали первым знаком.

Не на пороге — это было бы слишком очевидно.

Он оставлял их в таких местах, где заметила бы только она.

Одну в ее почтовом ящике, между счетами.

Другую на лобовом стекле ее машины, под дворником.

Еще одну на могиле ее матери, которую она навещала каждое воскресенье, никому об этом не рассказывая.

Он не просто следил за ней.

Он изучал её, как иностранный язык, стремясь овладеть им в совершенстве.»

Я оставил заметки на полях этого экземпляра.

Вопросы для нее:

«Что делает монстра достойным любви?»

«Жестокость или сдержанность?»

«Взятие силой или ожидание?»

«Когда твоя героиня выбирает его — это действительно выбор, если он устранил все другие варианты?»

Она увидит эти заметки однажды.

Когда будет готова.

Когда она будет здесь, в этой хижине, и на ней не будет ничего, кроме отметин моей власти.

Когда поймет, что каждое ее слово было зовом, а я — тот, кто откликнулся.

Спустя пару часов рация снова трещит: «Шериф, у нас тут... Господи, вам нужно это видеть. Похоже на предыдущие, но... тут что-то другое. Возможно, послание?»

Я улыбаюсь.

Они нашли мой подарок для Селесты — первую страницу ее дебютного романа, заламинированную и положенную под руку Моники.

Страницу, где ее героиня впервые встречает злодея.

Где она пишет:

«Он смотрел на нее так, словно она уже принадлежала ему, словно ее мнение по этому вопросу не имело значения, словно вселенная уже все решила, а они лишь проходили через ритуал знакомства».

Пусть Стерлинг ломает над этим голову.

Пусть гадает, почему убийца цитирует работу его дочери.

Пусть боится того, что это значит.

Звук, которого я ждал, наконец доносится до меня — незнакомый мотор дорогой машины, поднимающейся по горной дороге.

Подхожу к окну, хотя я слишком далеко, чтобы меня было видно.

Черная «Ауди» медленно ползет по заснеженной дороге.

Нью-йоркские номера.

Мельком вижу через лобовое стекло — лишь на мгновение, но этого достаточно: темные волосы, собранные назад, бледное лицо, сосредоточенное на незнакомой дороге, руки, вцепившиеся в руль, будто она держится не только за машину.

Селеста Стерлинг вернулась домой.

Я подхожу к столу и беру череп лани, что приберегал для этого случая. Меньше остальных, изящнее. Я покрыл его изнутри составом, что будет светиться в лунном свете — деталь, которую она заметит, только если подойдет ближе.

Когда она подойдет ближе.

Так и будет.

Возможно, не сегодня и не завтра, но скоро.

Она услышит об отшельнике в горах, что читает философию и играет на скрипке в темноте. Ее заинтересует тот, кто сам избрал уединение, кто живет, окруженный смертью, но не боится ее.

Она придет в поисках вдохновения для своих монстров.

Но что важнее — она его найдет.

Я беру свой охотничий нож, тот, что использую сегодня ночью.

Не против нее. Никогда.

А против того человека, что вот уже три недели следит за домом ее отца.

Бродяга, который задает вопросы, когда приезжает дочь шерифа. Он думает, что из нее вышла бы красивая жертва. Он и не подозревает, что уже мертв — его тело просто еще не знает.

Вот что я делаю для нее.

Что делал все эти два года.

Устраняю угрозы, пока она даже не знает о их существовании. Мужчин, что причинили бы ей боль, использовали бы ее, погасили бы ее свет. Они исчезают в этих горах, снег поглощает их крики, земля принимает их кости, и единственный след, что они оставляют, — еще один череп в моей коллекции.

Рация снова трещит.

Голос шерифа Стерлинга, сдавленный, немного испуганный: «Организуйте наружное наблюдение у моего дома с сегодняшнего вечера. Работать незаметно. И узнайте, прибыла ли Селеста. Без лишних объяснений — просто убедитесь, что она в безопасности».

Ах, шериф.

Ваша дочь в безопасности.

В большей безопасности, чем когда-либо.

Потому что я два года устранял угрозы, расчищал путь, готовя всё к её возвращению, чтобы ничто не причинило ей вред.

Кроме меня.

Но я не причиню ей боли.

Я вычищу её изнутри и наполню чем-то лучшим.

Чем-то более тёмным. Настоящим.

Я ставлю череп на крыльцо, повернув к дороге.

Не для неё, сегодня она его не увидит, а для него. Для Стерлинга.

Когда он позже проедет мимо, проверяя владения отшельника, как всегда делает, когда напуган, он его заметит.

Он поймёт — что-то изменилось.

Почувствует перемену в воздухе, новый этап охоты.

Его дочь дома.

И то, за чем он так долго охотился, — тоже.