Он тебя видит (ЛП)

ГЛАВА 18

Селеста

Моё свадебное платье стелется по свежевыпавшему снегу, пока Каин под дулом пистолета загоняет моего отца в кузов нашего грузовика. Ткань, некогда предмет гордости Патриции, теперь пропитана пылью поместья Локвудов, испещрена каплями воска от свечей и несколькими пятнами крови, как след нашего яростного поцелуя. Оно больше не безупречно, но оттого лишь прекраснее.

— Это похищение, — невнятно бормочет Стерлинг, алкоголь ещё туманит его разум, но трезвеет он быстро, особенно когда ствол Каина упирается ему в рёбра.

— Это твоё участие в последней сделке, — поправляет Каин. — Ты будешь там. Ты проследишь, чтобы всё прошло гладко. А потом мы разберём твою империю по кусочкам.

— Селеста, пожалуйста…

— Залезай в грузовик, папа, — мой голос твёрд и холоден. — Или мы обнародуем всё прямо сейчас. Каждый документ, каждую фотографию, каждое доказательство твоих преступлений, сольём через тридцать секунд. Твоя репутация разрушится вдребезги.

Он забирается внутрь.

Какой у него выбор?

Я сажусь на пассажирское сиденье, пистолет тяжело лежит у меня на коленях. Позади нас Стерлинг издаёт прерывистые звуки, то ли молитвы, то ли извинения.

Мне всё равно.

Дорога до домика занимает сорок минут, мы петляем по обледенелым горным серпантинам. Никто не говорит ни слова. Лишь прерывистое дыхание Стерлинга и шорох снега, бьющего в лобовое стекло. На моём телефоне 01:15. Поставка ожидается в 02:00.

— Они поймут, что что-то не так, — вдруг произносит Стерлинг. — Покупатели всегда приезжают после того, как девочек уже доставили. Если они увидят тебя…

— Тогда ты убедишь их, что всё в порядке, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Ты лгал тридцать лет. Ещё одна ночь не должна стать проблемой.

Домик возникает из темноты, одноэтажный, уединённый, окна занавешены плотными шторами.

Сколько девочек исчезло в этом месте? Сколько так и не выбралось наружу?

Мы приехали на сорок пять минут раньше.

Идеально.

Внутри домик оказывается ещё страшнее, чем я представляла. Его переоборудовали в пункт обработки. Несколько запертых комнат, в каждой матрас, ведро и цепь, прикованная к стене. В главной комнате стол с гроссбухами, фотографиями для «рекламы» и коробкой стяжек. В дальней спальне я нахожу то, что Стерлинг приготовил для своего «особого заказа».

Комната, обставленная как для девочки-подростка: розовое постельное бельё, плюшевые игрушки, постеры с музыкантами. На кровати разложена одежда, такого же размера, что я носила в шестнадцать. Он воссоздал мою детскую спальню, ожидая, когда её займёт девочка, похожая на меня.

— Господи Иисусе, — выдыхает Каин за моей спиной.

Я беру в руки одно из платьев и узнаю его. Это то, которое я отдала на благотворительность много лет назад. Он сохранил его. Отец хранил мою одежду, чтобы нарядить в неё свою жертву.

Ярость, заполняющая меня, подобна ядерному взрыву, способному уничтожить мир. Теперь я понимаю, почему Каин убивает. Иногда насилие — единственный язык, способный выразить определённые истины.

— Селеста… — начинает Стерлинг.

Я резко разворачиваюсь к нему, пистолет Патриции уже в моей руке, хотя я и не заметила, как выхватила его.

— Ты хранил мою одежду? Ты собирался нарядить какую-то девочку в мои вещи?

— Это не… Я не хотел…

— Хватит врать! — пистолет дрожит в моей руке. — Хоть раз в своей жалкой жизни скажи правду. Ты хотел девочку, похожую на меня, потому что всегда хотел меня. Свою собственную дочь.

Его молчание — уже признание.

— Я никогда не трогал тебя, — шепчет он. — Никогда.

— Потому что я была слишком близко. Это рискованно. А незнакомая девочка, похожая на меня? Это безопасно, верно?

Каин забирает пистолет из моей дрожащей руки.

— Не сейчас. Он нам нужен ещё час.

У Стерлинга звонит телефон. Он судорожно хватает его, показывает нам экран.

— Это водители. Им нужно подтверждение, чтобы продолжить.

— Отвечай, — приказывает Каин. — Всё нормально. Ты на месте, готов принять груз.

Стерлинг отвечает, его голос звучит ровно, несмотря на пистолет у виска.

— Да, продолжайте по плану. Я здесь… Нет, изменений нет… Да, покупатели уведомлены, скоро будут, — он кладёт трубку. — Пятнадцать минут.

Мы занимаем позиции.

Каин возьмёт на себя водителей. Я сначала займусь девочками, женское присутствие может их успокоить. Стерлинг будет стоять там, где мы скажем, говорить то, что мы напишем, или умрёт ещё до приезда покупателей.

В окнах мелькают лучи фар. Два неприметных фургона, такие используют строители. Они останавливаются, из них выходят двое, один огромный и лысый, второй поменьше, с беспокойным выражением на лице. Оба вооружены.

— Стерлинг! — окликает здоровяк. — Выходи, помоги. Некоторые сучки сопротивляются.

Мой отец выходит, я следую за ним, оставаясь в тени. Сначала мужчины меня не замечают, их внимание приковано к Стерлингу, а потом к фургону.

Когда они открывают задние двери, я вижу их. Двенадцать девочек, со стяжками на руках и с кляпами во рту, некоторые без сознания, другие смотрят широко раскрытыми от ужаса глазами. Самая младшая выглядит даже младше тринадцати, возможно, ей одиннадцать, она обессилена и едва шевелится.

— Эта малышка устроила нам проблемы в Олбани, — говорит нервный. — Пришлось дважды её колоть.

Тут он замечает меня. Невесту в грязном белом платье с пистолетом в руках.

— Что за…

Каин появляется сзади, одним движением ножа вскрывает горло здоровяку. Артериальная кровь алыми брызгами окрашивает снег. Нервный мужик тянется к оружию, но я уже стреляю. Пистолет резко отдаёт в руку, пуля попадает точно в центр груди. Он падает, дёргаясь. Я стреляю ещё раз, на всякий случай.

Моё первое убийство.

Жду чувства вины, ужаса, человеческой реакции на лишение жизни.

Ничего не приходит.

Единственное, что я ощущаю, — удовлетворение.

Девочки в фургонах кричат сквозь кляпы, объятые страхом. Я опускаю пистолет, поднимаю руки.

— Мы здесь, чтобы помочь, — говорю я, хотя понимаю, насколько безумно выгляжу. Окровавленная невеста с дымящимся пистолетом. — Мы вытащим вас.

Каин разрезает путы, пока я держу оборону. Некоторые девочки тут же бросаются в лес, мы не препятствуем. Люди Талии найдут их. Другие жмутся друг к другу, слишком травмированные, чтобы двигаться. Младшая едва дышит.

— Ей нужно в больницу, — говорю я Каину.

— В сети Талии есть медики…

Раздаётся шум моторов. Несколько приближающихся машин.

— Покупатели, — говорит Стерлинг. — Они приехали раньше.

— На позиции, — командует Каин.

Мы едва успеваем перевести девочек в дальнюю комнату, когда подъезжает первая машина.

Судья Хэмилтон, семидесятилетний почтенный член общества, дедушка шестерых внуков.

Он входит без стука, явно чувствуя себя здесь как дома.

— Стерлинг, в чём задержка? У меня завтра заседание…

Сначала он замечает меня. Узнаёт, несмотря на платье, кровь и пистолет в моих руках.

— Селеста? Что ты…

— Здравствуй, судья. Помнишь меня? В детстве ты угощал меня конфетами в здании суда.

— Стерлинг, что здесь происходит?!

— Это правосудие, — отвечаю я и стреляю ему в колено.

Он кричит, падает, пытается ползти к двери. Каин преграждает ему путь.

— Сколько подростков ты отправил в исправительные учреждения, которые подпитывают эту систему? — спрашиваю я. — Сколько «трудных» подростков ты перенаправил прямиком в сети торговцев людьми?

— Пожалуйста…

— Нет. Не нужно молить. Ты не слушал их мольбы. Почему я должна слушать тебя?

Следующий выстрел в живот. Он будет умирать медленно, оставаясь в сознании почти до конца.

Подъезжает ещё одна машина. Доктор Уоллис, педиатр, который проводил медосмотры в нашей школе. Он слышит крики Хэмилтона, пытается убежать, но Каин быстрее, валит его в снег и затаскивает внутрь домика.

— Доктор Уоллис, — говорю я равнодушно. — Ты делал мне прививки. Говорил, что я расту сильной и здоровой.

— Селеста, тут какое-то недоразумение…

— Ты говорил это девочкам, которых осматривал «на свежесть»? Тоже дарил им леденцы после того, как над ними надругались?

Каин держит его, пока я работаю. Не пистолетом, это слишком быстро. Ножом. Тем, что дала мне Джульетта. Каждый разрез за девочку, которой он причинил боль. Когда заканчиваю, он умоляет о смерти.

Я не даю ему её. Пока.

Следующим прибывает отец Маккензи, сжимая в руках чётки.

Священник, который крестил меня, принимал мою первую исповедь, дал мне первое причастие.

Он входит, читая молитву.

— Дочь моя, это не путь Божий…

— Путь Божий? Ты насиловал детей и называл это путём Божьим?

— Я никогда… Я лишь наставлял их…

Стерлинг наконец нарушает молчание:

— Хватит врать, Маккензи. Они всё знают.

Священник смотрит на моего отца, потом на меня.

— Твой отец продал тебя дьяволу.

— Нет, — поправляю я. — Он пытался. Но я сама выбрала дьявола.

Маккензи умирает с чётками в горле, задыхаясь от бусин, которыми он считал свои грехи.

Ещё трое прибывают быстро. Это члены совета, владельцы бизнеса, примеры для подражания в обществе. Мы работаем с Каином в унисон, это наш свадебный танец смерти. Один держит, другой режет. Один стреляет, другой следит за дверью.

К моменту прибытия восьмого покупателя мы уже покрыты кровью.

Последний, кого я не ожидала увидеть, — миссис Барнетт, моя учительница третьего класса.

— Здравствуй, Селеста, — спокойно произносит она, оглядывая кровавое побоище. — Я всегда знала, что ты особенная.

— Ты тоже замешана?

— Кому-то нужно готовить девочек. Учить их, как себя вести, как угождать. Я специализируюсь на… обучении.

Ослепительная ярость возвращается.

Эта женщина учила меня умножению.

Читала мне сказки.

Писала в дневник о том, какая я хорошая ученица.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Разве это важно? Они уже были сломлены, когда попадали ко мне.

Я выпускаю в неё оставшиеся патроны.

Шесть выстрелов.

Она умирает мгновенно, словно я дарую ей милость, которой она не заслужила.

Наступает тишина.

Восемь тел остывают в растекающихся лужах крови. Мой отец стоит в углу, в брызгах крови, но нетронутый, весь дрожит.

— Всё кончено, — говорит он. — Ты разрушила всё. Теперь я могу уйти?

— Нет, папа. Мы только начинаем.

Каин забирает гроссбухи, фотографии, всё, что задокументировано. Мы сожжём это, но сначала мой отец должен сделать несколько звонков.

— Твои контакты в Олбани, Берлингтоне, Монреале, звони им. Скажи, что маршрут закрыт. Навсегда. Скажи, что шериф Стерлинг вышел из бизнеса.

— Они не поверят…

Каин прижимает нож к его горлу.

— Заставь их поверить.

Он делает семь звонков.

Каждый сжигает очередной мост, рушит очередное звено. Чуть позже тридцатилетняя сеть превращается в пепел.

Как и было обещано, подъезжают фургоны Талии. Девочек быстро грузят, самую младшую срочно отправляют к врачу. Они исчезнут в безопасных домах, получат новые имена, новую жизнь. Мы никогда не узнаем, что с ними станет, — так и должно быть.

Когда фургоны растворяются в темноте, остаёмся лишь мы втроём с мёртвыми.

— Теперь? — спрашивает Стерлинг. — Убьёшь меня?

— Да, — просто отвечаю я.

— Здесь? С ними?

— Нет. Ты не заслуживаешь умереть рядом со своими покупателями. Ты особенный, папа. Тебе — особое завершение.

Мы везём его туда, где всё началось, в поместье Локвудов.

На рассвете, когда мы прибываем, бледный свет пробивается сквозь деревья. Дом выглядит иначе при дневном свете, уже не зловеще, а жалко. Просто гнилой монумент амбициям злых людей.

Мы отводим его в домик смотрителя, где он хранил наследие Ричарда.

— Последние слова? — спрашиваю я.

— Я любил тебя, — говорит он. — По-своему.

— Твоя любовь была ядом. Это противоядие.

Он закрывает глаза.

— Твоя мама гордилась бы тобой.

— Моя мать сбежала. Я стою на месте.

— Сделай это быстро.

— Нет.

Я думаю о каждой девочке, которую он продал. О каждом уничтоженном детстве. О каждом отце, который стал монстром, потому что Стерлинг дал ему возможность. О каждой матери, потерявшей дочь из-за его сети.

Когда я заканчиваю, мой отец уже не похож на себя.

Он выглядит как правосудие.

Каин обнимает меня, пока я дрожу, не от ужаса, а от завершённости.

Всё кончено.

Мой отец мёртв, его сеть уничтожена, двенадцать девочек спасены.

— Наша брачная ночь, — говорю я, глядя на наши окровавленные руки.

— Никакой медовый месяц не сравнится, — соглашается он.

Мы сжигаем домик вместе с отцом внутри и со всеми уликами, кроме тех, что нужны нам для страховки. Пожар будут расследовать, но у моего отца много врагов.

«Трагический конец сложного человека», — скажут они.

К тому времени, как мы возвращаемся в домик Каина, солнце уже взошло полностью. Я всё ещё в свадебном платье Патриции, теперь оно больше красное, чем белое.

Мы просто стоим в дверях. Как муж и жена уже восемь часов, как убийцы — чуть меньше.

— Я люблю тебя, — говорю ему.

— Я тоже тебя люблю.

Заходим внутрь, чтобы смыть кровь, но оба знаем, что она никогда не исчезнет по-настоящему.

Она теперь часть нас, словно клятвы, скреплённые браком.

Наша брачная ночь закончилась, но совместная жизнь только начинается.