Отец жениха. Запретный контракт

Глава 13

На секунду мир сжимается до точки — до резкого вздоха, который мужчина вбирает в себя, и до немого вопроса в его главах, который я считываю кожей. Он не ожидал этого. Я и сама не ожидала.

Потом что-то в нем срывается с цепи.

Его губы отвечают мне с такой яростной и всепоглощающей силой, что это больше похоже на взятие, нежели поцелуй. Теймур углубляет его со стоном, который рождается где-то в его груди и вибрирует прямо в моих губах. Нет, я не сошла сума. Я слышу этот звук — низкий, дикий, сотканный из чистого инстинкта. Его руки, крепко державшие мои плечи, съезжают вниз, к талии, просачиваются через раскрытую рубашку и зажимают меня между собой и стеной так, что я чувствую каждый мускул его тела.

Он трогает меня. Большими, горячими ладонями проходится по бокам, спускается к бедрам, где распалённую кожу и так дразнят края его рубашки.

Звуки заполняют тишину спальни: наше общее прерывистое дыхание, хриплое и учащенное; едва уловимый шелест ткани, когда он двигается; стук моего сердца в ушах — громкий, как барабанная дробь. Ощущение его влажных и требовательных губ, вкус кофе и чего-то неуловимо острого, только его.

Подумать только… Он так зверски целуется. Что на него вообще нашло? Или на меня?

Я цепляюсь за него, за его шею, и чувствую, как бьется пульс у него под челюстью — такой же бешеный, как мой. Где-то на краю сознания я помню о щели в двери, о темной тени за ней, но это знание лишь подливает масла в огонь. Пусть смотрит. Пусть видит, как его холодный, расчетливый отец теряет голову. И как я, загнанная в угол, внезапно нахожу в себе дерзость отнять у него эту победу.

И я отнимаю. Отвечаю ему с той же яростью, кусаю его нижнюю губу, слышу его новый, еще более глухой стон. Мир сужается до этого поцелуя, до этой стены, до двух сердец, бьющихся в унисон от гнева, мести и чего-то еще, чему я боюсь дать имя.

Я не знаю сколько продолжалось это голодное безумие. Теймур отрывается первым, но лишь на сантиметр отстраняется от моих горящих губ. Его лоб прижат к моему, голос разбит, когда мужчина говорит:

— Ты… Ты чертовка.

Он смотрит на меня по-другому, и в его черных глазах я вижу бурю, которую сама же развязала. Искры, которые я раньше едва видела, теперь стали полыхающим пожаром. И где-то в глубине этого пожара — шок. Шок от стеснительной Леи, которая осмелилась на такое.

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю в его глаза и тяжело дышу, чувствуя, как дрожат мои колени. Победа странная и горькая, и безумно опасная.

А за дверью, в щели, уже никого нет. Дамир ушел.

Воздух в кабинете гудит, как натянутая струна. Лоб Теймураза всё ещё прижат к моему, его неровное горячее дыхание смешивается с моим. Я чувствую, как дико стучит его сердце, прижатое к моей груди. Это знание — что я смогла так его встряхнуть — одновременно пугает и пьянит.

Боже, что я наделала. Это была месть, только месть. Чтобы Дамир видел — я не сломлена.

Но почему у меня поджилки трясутся не от страха, а от… чего-то другого? От этой ярости в поцелуе человека, который обещал мне фиктивный брак, от силы его рук, которые не сдавили, а… приковали к себе. Нет. Нет-нет-нет. Это он в два раза старше. Это он мой… бывший почти свёкор. Он сейчас оттолкнёт, посмотрит с презрением и скажет, что я невоспитанная и доступная девчонка, которая кидается на шею первому встречному. Надо что-то сказать. Оправдаться.

Я резко отдергиваюсь, спина снова ударяется о холодную стену. Губы горят.

Я не смотрю ему в глаза, а разглядываю пуговицы на его жилете, чувствуя, как пышу жаром.

— Я не… я не испорченная, — вдруг бормочу я, сама не понимая, зачем говорю это. Зачем мне так важно, что он думает? — Это был просто порыв. Больше не повторится.

Теймураз медленно поднимает на меня взгляд. И в нём нет ни презрения, ни даже гнева. Там есть что-то гораздо более опасное и непонятное. Нежность? Жажда? Лея, опять тебе всякое чудится! Лучше думай как выпутаться из этой опрометчивой ситуации.

— Испорченная? — произносит он тихо, с горьковатым оттенком.

Я замираю, глотая воздух. Страх отступает, уступая место странному, щемящему чувству, которого я не могу назвать.

Воздух всё ещё гудит у меня в ушах. Я открываю рот, чтобы найти какое-то возражение, оправдание, что-то — но из груди вырывается только сдавленный, беспомощный звук.

Внезапно дверь в спальню с грохотом распахивается, врезаясь в стену.