Отец жениха. Запретный контракт

Глава 19

Лея

Каждый удар его кулака отдается у меня в висках, заставляя вздрагивать. Я всё ещё цепко держусь за руку Теймура, как за единственный якорь, но ноги подкашиваются. Мысли путаются. Тот человек сейчас выйдет и будет смотреть на меня этими глазами, и будет всё отрицать, и…

Но дверь не открывается. Вместо этого из темноты коридора возникает фигура охранника в тёмной форме, с фонариком в руке, светящим прямо в нас.

— Эй, что тут происходит? Все уже ушли домой! — его голос звучит раздражённо, но, бросив взгляд на Теймураза, на его развороченную яростью позу, охранник слегка сбавляет пыл.

Барсов медленно поворачивается к нему. Он дышит тяжело, грудью, как бык перед атакой. Я чувствую, как напрягаются мышцы его руки.

— Где он? — голос Теймураза низкий, сдавленный, в нём слышен тот самый стальной лязг, от которого по спине бегут мурашки.

— Кто? А, Семеныч? Он… он ушёл полчаса назад. Я сам видел, как выходил, — охранник пожимает плечами, но в его глазах мелькает понимание и внезапная осторожность.

Он видит меня, прижавшуюся к Теймуразу в огромном пиджаке, с заплаканным лицом, и его взгляд становится оценивающим, почти сочувствующим.

Барсов замирает на секунду. Кажется, он обрабатывает эту информацию. Его взгляд, горящий холодным огнём, скользит по запертой двери, потом возвращается ко мне. Я вижу, как в его глазах ярость не гаснет, а преобразовывается: из немедленного, взрывного действия она становится чем-то более страшным — расчетливой, ледяной решимостью.

Он тяжело выдыхает, поворачивается ко мне полностью, отгораживая меня от взгляда охранника своим телом. Его большие, тёплые руки берут меня за плечи.

— Всё, Лея. Здесь мы больше ничего не решим сегодня.

Он гладит меня по щеке большим пальцем, сметая последнюю непослушную слезинку.

— Мы едем домой.

«Домой». Не в мою каморку. Не в это холодное, враждебное место. Домой. К нему.

— А… а он? — вырывается у меня шёпотом. Я киваю в сторону запертой двери.

Теймураз не оборачивается, но я вижу, как его взгляд твердеет.

— С ним, — он произносит отчётливо, чтобы слышал и охранник, застывший в нескольких шагах, — я разберусь сам. Лично. И очень скоро.

В этих словах звучит такое обещание расплаты, от которой у меня ёкает сердце уже не страхом, а чем-то другим. Чувством… защищённости.

Он снова берёт меня за руку, уже не так порывисто, но также неоспоримо.

— Идём, солнышко.

Мы выходим на улицу. Его машина всё ещё стоит посреди переулка, дверца распахнута, мотор тихо работает. Он подводит меня к пассажирской стороне, помогает сесть, пристёгивает меня ремнём сам, его пальцы касаются моей шеи, и я снова вздрагиваю.

В салоне пахнет кожей, его парфюмом и теперь ещё мокрой шерстью моего свитера, и солью слёз. Мы сидим так секунду, вторую, Барсов смотрит вперёд, сжимая руль.

— Ты запомнила его лицо? Фамилию? — спрашивает он, не глядя на меня.

— Семёнов… — выдыхаю я. — Имя… не знаю. Лицо… да. Навсегда.

Он кивает один раз, потом поворачивается ко мне.

— Больше никогда, — говорит он с плохо подавленной яростью. — Никогда, Лея, ты не пойдёшь на такие встречи одна. Ни в какое учреждение. Никогда. Ты поняла меня? Ты моя жена. Моя. И я не допущу, чтобы кто-то смел вредить тебе.

Он не ждёт от меня ответа, заводит двигатель, и мы уезжаем с этой тёмной улицы. Я смотрю в окно на мелькающие огни, не в силах собрать мысли в кучу.

Автоматические ворота, гараж и тишина.

— Я… я могу сама, — бормочу я, когда Теймур открывает дверь с моей стороны и протягивает мне руки.

В ответ он просто, без лишних слов берет меня на руки и несёт меня так бережно, будто я хрустальная в его объятиях. Барсов заходит сразу в свою спальню и, не отпуская, усаживает меня к себе на колени, спиной к своей груди. Его руки обвивают меня, одна на талии, другая прижимает ладонь к моему колотящемуся сердцу.

Его шепот у моего уха, низкий, горячий и невероятно спокойный.

— Тихо, солнышко. Ты в безопасности. Никто больше не посмеет тебя обидеть. Слово даю.

И что-то во мне ломается. Его надежность, этот барьер из мускулов и тишины вокруг, становится той стеной, за которой можно наконец упасть. Я начинаю говорить. Сначала обрывками, потом слова текут рекой, горькой и отравленной.

Я рассказываю ему про дом, который никогда не был домой. Про взгляды отчима, скользящие по телу пятнадцатилетней девочки, как паутина. Про «шутки», от которых кровь стыла в жилах. Про тот день, когда щелчок замка в двери моей комнаты прозвучал громче выстрела. Про его тяжелое дыхание, про свою леденящую, парализующую ярость и страх… Я не договариваю. Не могу. Задыхаюсь.

Теймур молчит. Не говорит «я понимаю», потому что, то состояние нельзя понимать. Он целует меня в макушку, долго, твердо.

— Клянусь, — его голос хриплый, каждый звук высечен из гранита, — пока я жив, никто больше не причинит тебе боли. Ни один человек. Никогда. Если… если ты позволишь мне быть рядом. Если доверишься мне.

Именно в этот момент, в этой тишине после его клятвы, и рождается моё решение. От дикой, иррациональной потребности переписать всё, стереть грязь прошлого одним, осознанным, своим выбором. Я поворачиваюсь в объятиях мужчины, чтобы видеть его лицо. Мои пальцы дрожат, когда я касаюсь бородатой щеки.

Делаю глубокий вдох и говорю чётко, на грани шепота:

— Теймур… Стань моим первым. Пожалуйста.