Отец жениха. Запретный контракт

Глава 20

Я вижу, как мои слова долетают до него. Вижу, как меняется его лицо.

Сначала — абсолютная неподвижность, будто время в комнате застыло. Потом медленное, почти незаметное движение бровей.

— Что… — мужской голос срывается, звучит приглушенно и странно. Он отстраняется на сантиметр, чтобы видеть всё моё лицо. — Что ты имеешь в виду, Лея?

Мне хочется провалиться сквозь землю. Стыд пышным жарким пламенем охватывает шею, щеки. Но вместе со стыдом — та самая тонкая, упрямая нить надежды, которую я не могу отпустить. Я не могу отвести взгляд.

— Я… я прошу тебя, — мой шепот дрожит, но я заставляю слова звучать четко. — Будь моим первым. Пожалуйста.

Он молчит, и его молчание туго давит на меня. Кажется, он перебирает в голове все возможные варианты, пытаясь найти хоть какой-то смысл, кроме очевидного. И тогда я понимаю, куда уносятся его мысли. Ведь для него все логично: был жених-подлец, был отчим-насильник… Его челюсть напрягается.

— Лея, — Барсов произносит моё имя с невероятной осторожностью, будто оно из хрусталя. — Объясни мне. Разве Дамир… или… — он тяжело сглатывает, и мне видно, как ему физически неприятно это произносить. — Ты же говорила… о домогательствах. О том, что он запер дверь…

Этот вопрос, этот страх в его глазах, что худшее уже случилось, ломает последнюю преграду во мне.

— Нет, — вырывается у меня, резко и громко. Я качаю головой, хватая его руку, сжимая пальцы. — Нет, Теймур. Он… он не успел. Я… я выбила окно и убежала. И потом… потом с Дамиром ничего не было. Я бы ни за что не подпустила к себе так близко, — слёзы катятся по щекам. — Я… я невинна. Всё, что было — это эти взгляды, эти слова, этот ужас и щелчок замка. Это всё. Но это… это украло у меня всё. Чувство безопасности, доверие, право… право самой распоряжаться собой.

Я поднимаю на него мокрое от слез лицо.

— Я знаю, что у нас фиктивный брак. Знаю, что ты просто помогаешь мне. Но ты… ты относишься ко мне так хорошо. С такой заботой. Ты видишь меня, а не ту несчастную девчонку, которой можно воспользоваться. Ты защищаешь меня. Никто… никто в моей жизни так не делал. Никто. И когда наша сделка закончится, и ты больше не будешь обязан… я снова буду одна. С этим грузом страха и грязи. И я не хочу, чтобы мое первое воспоминание было связано со страхом или расчетом. Или с одиночеством потом.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох.

— Я хочу, чтобы оно было связано с тобой. С человеком, который был добр ко мне, которому я… я доверяю. Поэтому… прошу. Будь моим первым, Тей. Позволь мне подарить это тебе. И себе.

Теймураз смотрит на меня. Шок в его глазах медленно тает, сменяясь чем-то невыразимо сложным. Я вижу в них бурю: ярость за мое прошлое, острую, почти болезненную нежность, ответственность, которая давит на него тяжелым грузом, и… просветление. Он наконец понимает. Понимает не просто слова, а самую суть моей просьбы. Это не каприз. Это акт глубочайшего доверия и отчаянного исцеления.

Он медленно поднимает руку и большим пальцем осторожно смахивает слезу с моей щеки. Его прикосновение обжигает.

— Ты уверена? — его голос низкий, хриплый от сдерживаемых эмоций. — Абсолютно уверена, Лея? Потому что, если это случится… для меня это уже не будет фикцией. Никогда.

Я не могу говорить. Я просто киваю, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в этот жест всю свою робкую, испуганную, но непоколебимую решимость.

И тогда что-то в нём сдаётся. Обороняющиеся линии его плеч смягчаются, холодный огонь в взгляде вспыхивает с новой силой, но теперь это не лёд, а тепло, готовое растопить любой страх. Барсов осторожно притягивает меня к себе, и его губы снова касаются моей макушки в долгом, говорящем поцелуе.

— Хорошо, — шепчет он мне в волосы. — Но не сегодня. Не сейчас, когда на тебе еще тень, когда ты плачешь. Твой первый раз не должен быть связан ни с какими слезами, кроме слез счастья. Он должен быть только для нас.

Барсов берет меня на руки, укладывает на подушки, сам ложится рядом, не отпуская, продолжая держать в объятиях.

— Я обещаю, Лея… когда это случится, ты забудешь слово «боль». Ты забудешь слово «страх».

Тишина после его слов такая густая и сладкая, как мёд. Я прижата к его груди, слушаю ровный, сильный стук его сердца под щекой. Страх отступил, оставив после себя странное, зыбкое спокойствие. И в этом спокойствии рождается ещё одно решение — последнее, самое страшное моё признание.

— Теймур, — мой голос звучит приглушенно в ткани его рубашки.

— М-м? — бормочет он, его пальцы медленно гладят мои волосы.

— Мне нужно… мне нужно рассказать тебе правду.

Он замирает. Рука в моих волосах тоже останавливается.

— Месяц назад. В твой день рождения, — начинаю я, закрывая глаза, будто это поможет мне вернуться в тот вечер. — Я искала Дамира. Он сказал, встретимся в кабинете, обсудим детали… того соглашения. Я заблудилась и открыла не ту дверь.

Я чувствую, как напрягаются мышцы его живота, на котором частично лежит моё тело.

— Это был твой личный кабинет. Там пахло сигарами, коньяком и… тобой. Я хотела сразу уйти, но… — я глотаю комок. — Но ты пришёл почти следом. И ты был… такой одинокий. Таким бесконечно далёким ото всей этой праздничной суеты. Я застыла там, не в силах пошевелиться и испугавшись, что меня отчитают за влом.

— Лея, — его голос звучит как предупреждение, низкое и напряжённое.

— И ты просто… посмотрел. Так, как смотришь на что-то желанное и недостижимое одновременно., — продолжаю я, не слушая. — Не удивился. Не спросил, что я здесь делаю.

— Стой, — он резко садится, удерживая меня на коленях, его руки сжимают мои плечи. Лицо Теймура бледное, в глазах — буря паники и догадки. — Стой. Только не говори, что… что я тогда…

Я поднимаю руку и касаюсь его губ кончиками пальцев, заставляя замолчать. Смотрю прямо в его расширенные зрачки, где уже плещется стыд и ужас.

— Ты тогда первый поцеловал меня, — выдыхаю я слова, которые месяц жгли мне душу. — Ты пересёк комнату, взял мое лицо в ладони и поцеловал. Нежно. Отчаянно. Как будто я была глотком воздуха, а ты тонул. А я… я не оттолкнула.

Барсов смотрит на меня, и кажется, весь его железный мир рушится. Он, который всегда всё контролирует, оказывается пойманным на том, что сам же нарушил все границы.

— Я думал… я думал, что это сон, — хрипло говорит он. — Или пьяный бред. На следующее утро я не был уверен, было ли это наяву. И увидев тебя потом, холодную и отстранённую… я решил, что это всё же приснилось.

— Это было наяву, — шепчу я. — И это был мой первый поцелуй. Настоящий. Не детский, не из вежливости. Тот, от которого немеют колени и останавливается время. И с того момента… с того момента всё изменилось. Для меня.

Теймураз не говорит ни слова. Он просто смотрит так, будто видит меня впервые. Или видит наконец-то ту правду, что всегда была между ними. Потом он медленно, почти благоговейно, притягивает меня к себе и прижимает лоб к моему виску.

— Значит, — его дыхание сбивчиво, — я уже украл твой первый поцелуй. По-варварски, в темноте, не спросив разрешения.

— Ты не украл, — я обвиваю руками его шею. — Ты его подарил. И я хранила его все это время как тайну. Как доказательство, что не всё в моей жизни было больно и страшно.

Он откидывается назад, держа меня за лицо, и его взгляд становится бездонным, серьёзным до боли.

— Тогда слушай меня хорошо, Лея Барсова. Если я стал твоим первым поцелуем… то я стану и всем остальным. Первым и последним. Понимаешь? Фикция кончилась той ночью в темноте. Её не существует.

Я не могу ответить. Я просто киваю, чувствуя, как что-то огромное и светлое разрывает мне грудь.