Отец жениха. Запретный контракт

Глава 24

Каждый мускул в моём теле ноет приятной, странной усталостью, а между бёдер тлеет тупая, пульсирующая боль — напоминание о его размере, о том, как он заполнял меня до самого упора. Физическое чувство было таким всепоглощающим, что не оставило места для мыслей.

До этого момента.

Теперь, когда дыхание выровнялось, когда я начала четче ощущать тяжёлую руку на талии, в голову лезут другие картины. Не его ладони на моей коже и не его шепот в темноте. А другое лицо. Насмешливое, легкомысленное. Дамир.

Мой бывший жених. Парень, за которого я планировала выйти замуж. И его… отец.

Тонкая ледяная струйка стыда просачивается сквозь тепло после близости. Что я наделала? Я переспала с отцом парня, которого ещё недавно считала своим спасением. Это как-то… грязно. Странно. Противоестественно. Он ведь, наверное, видел нас с Дамиром вместе, думал о нас как о паре… А теперь…

Я невольно морщусь, и моё тело напрягается в его объятиях.

Теймур чувствует это мгновенно, поглаживающие пальцы на моей талии замирают.

— Лея? — хриплый от страсти и усталости голос звучит тревожно. Он приподнимается на локте, вглядываясь в моё лицо в полумраке. — Тебе больно? Я же говорил подождать, дать тебе время… — мужчина резко откидывает одеяло, и его лицо искажает настоящая паника при виде пятен крови на простыне. — Боже, я… я думал, порвал всё к чёрту. Лежала бы сейчас в больнице. Прости.

Он говорит это с такой искренней, сырой тревогой, что стыд внутри меня отступает перед волной нежности. Я хватаю его за руку, не давая ему вскочить и, судя по всему, уже мчаться за аптечкой или вызывать врача.

— Нет, — быстро говорю я. — Нет, Тей, не больно. Ну, не так… Я просто задумалась.

Он замирает, изучая моё лицо. Его паника сменяется сосредоточенным вниманием.

— О чём?

Я отвожу взгляд, глядя на его грудь, на тёмные волоски, которые только что целовала. Легче говорить, не встречаясь с его глазами.

— О Дамире. — Произношу я имя вслух, и оно звучит как щелчок замка. — Ты же… ты его отец. Ты выгнал его из дома из-за меня?

Тей медленно опускается обратно на подушку, но не отпускает меня.

— Нет. Не из-за тебя. И… не совсем отец.

Я резко поворачиваю голову, уставившись на него. «Не совсем отец»? Что это значит?

Барсов видит мой немой вопрос и тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу.

— Он не мой сын, Лея. Не биологически.

В комнате будто выбили окно. Всё, что я думала, что знала о них, рушится в одно мгновение.

— Как… что? — выдавливаю я в шоке.

— Он сын моей младшей сестры, — говорит Теймур, глядя в потолок. — Она погибла в автокатастрофе, когда Дамиру было пять. Его отец… ну, тот человек, который его зачал, — мужчина подбирает слова с явным усилием. — отказался от него при рождении. Сказал, не его проблемы. Кто-то же должен был позаботиться о ребёнке. Я забрал его. Дал свою фамилию. Попытался быть отцом.

Тей замолкает, и я вижу, как сильно это давит на него даже спустя столько лет.

— И из-за этого… из-за этого я столько лет не мог расслабиться. Не женился ни разу. Боялся, что жена не примет чужого ребёнка. Боялся, что Дамир будет ревновать, чувствовать себя брошенным. Боялся, что не смогу разделить себя поровну. А в итоге я упустил всё. Время, когда мог создать свою семью, родить своих детей. Всю свою жизнь положил на то, чтобы вырастить неблагодарного, зажравшегося эгоиста, который сбежал от тебя у загса. Я упустил всё.

Я понимаю его теперь совсем по-другому. Этот железный, непоколебимый мужчина… он всю жизнь был в заложниках у чувства долга и заплатил за это одиночеством.

Не думая, движимая внезапным порывом сострадания и той странной близостью, что теперь связывает нас, я поднимаю руку и касаюсь его щеки.

— Тей… Я… я могла бы. Если ты захочешь, подарить тебе ребёнка. Твоего ребёнка. Только… — мой голос срывается, и я отвожу взгляд, снова чувствуя приступ стыда, но теперь уже другого. — У меня тоже проблемы. После всего того стресса, после… — я не могу договорить об отчиме, но он понимает. Он всё понимает.

Напряжение с его лица спадает, сменяясь нежностью, от которой у меня ком в горле. Барсов не выглядит разочарованным. Он притягивает меня к себе, крепко обнимая, и целует в макушку.

— Солнышко моё, — шепчет прямо в мои волосы. — Ты уже подарила мне сегодня больше, чем я имел за последние двадцать лет. Не думай об этом. Не сейчас. Давай просто… будем. Ты и я. А там видно будет. Всё, что будет — будет нашим. Обещаю.

Я прижимаюсь к нему, закрываю глаза, и последние тени сомнений и стыда растворяются в его тепле. У нас впереди не призрак Дамира, а наше собственное, пусть и очень сложное, будущее.

— Но я отведу тебя к врачу. Я хочу, чтобы ты была здорова, Лея. Ты нужна мне.

Его слова обволакивают меня, как тёплое одеяло. Просто, чтобы была здорова. Впервые кто-то заботится обо мне так… бескорыстно. Это чувство даже страшнее боли, оно размягчает что-то глубоко внутри, заставляет снова поверить в добро.

Я лежу, прижавшись щекой к его груди, слушаю ровный стук его сердца. Но в моей голове, помимо благодарности, крутится навязчивая, щекотливая мысль. Мысли, от которой становится и жарко, и страшно одновременно.

— Теймур… — мой голос звучит неуверенно, чуть ли не виновато. — Мы же… мы сейчас не предохранялись.

Я говорю это шепотом, будто произношу вслух какую-то запретную, волшебную формулу.

Его рука, лежащая у меня на талии, слегка сжимается. Он смотрит на меня так пристально, будто пытается прочитать в моих глазах не страх, а тайное желание. Потом что-то в его взгляде меняется. Каменная твердость тает, уступая место чему-то такому беззащитному и открытому, что у меня перехватывает дыхание.

— Если ты забеременеешь, я стану самым счастливым человеком на этой земле. Я… я даже мечтать о таком не смел, Лея. Не смел и думать, что у меня может быть своё. Наше.

В его глазах нет ни капли сомнения, ни тени расчёта. Только чистая, надежда и что-то ещё — благоговение перед этой возможностью.

Моё сердце делает в груди что-то невозможное — оно будто расправляет крылья. По моим губам, помимо воли, расползается робкая, сияющая улыбка, которую я не чувствовала на своем лице, кажется, никогда. Это улыбка не от спасения, а от… от предвкушения чуда.

Я вижу, как Барсов наблюдает за этой улыбкой, как затаивает дыхание. Потом он поднимает руку и большим пальцем очень нежно проводит по моей нижней губе.

— Лея. Солнышко моё… Ты станешь моей женой? По-настоящему. Не по контракту, не по сделке. Моей женой.

Он делает паузу, давая мне вдохнуть, осознать вес его слов.

— Мне важно, чтобы ты правильно подумала. Не сейчас, не в этой постели. Подумай завтра, через день, через неделю. Я не требую ответа сию секунду. Но я должен это спросить. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро не как с временной гостьей или спасённой мною птичкой. Я хочу знать, что ты выбрала меня так же осознанно, как я выбираю тебя. Навсегда.

Он говорит, а я смотрю в его глаза и вижу в них всё: и его одиночество, и его страх всё потерять, и его железную решимость построить со мной то, чего у него никогда не было. Семью. Настоящую.

Мне не нужно неделю. Мне не нужно и дня. Ответ уже живёт во мне — тёплый, радостный и абсолютно бесстрашный. Но я киваю, потому что уважаю его просьбу. Потому что хочу дать ему эту уверенность, что мой выбор — не импульс, а судьба.

— Я подумаю, — шепчу я, целуя его в ладонь. — Обещаю, что подумаю очень хорошо.

Но в моих глазах, я знаю, он уже читает ответ. Тот самый, который заставляет его лицо озариться таким светом, перед которым меркнет всё — и прошлое, и боль, и одиночество. Он притягивает меня к себе, и его объятия говорят больше любых клятв. Здесь, в его крепости, в его постели, я наконец-то нашла не просто пристанище. Я нашла дом. И возможно, начало новой жизни для нас обоих.

Ответ приходит не из головы, а из самой глубины души, из того тёплого, светлого места, которое появилось внутри только с ним. Он живёт во мне с того самого пьяного поцелуя в темноте, рос и креп с каждым его взглядом, с каждым «солнышко моё», с каждой секундой, когда он был моей защитой и моим покоем.

— Мне не нужна неделя. Мне не нужен и день. Я уже всё решила.

— Лея…

— Я хочу быть твоей женой, Теймур, — перебиваю я его. — По-настоящему. Не по бумажке, не из-за визы, не потому что ты мой спаситель. А потому что ты — мой дом. Ты появился в моей жизни как гроза, перевернул всё с ног на голову и показал мне, что такое безопасность. Что такое забота без условий. Ты — первый человек, который увидел во мне не проблему, а… просто человека.

Слезы наворачиваются на глаза, но это не слезы боли или страха. Это очищение, согласие на счастье, которое я всегда считала невозможным после тех событий.

— Я выбираю тебя, — шепчу я, уже сквозь эту влажную пелену. — Осознанно. Навсегда. Я хочу просыпаться с тобой, спорить с тобой, делить с тобой всё: и тишину, и бури. Хочу, чтобы твой ребёнок, если ему суждено быть, рос в доме, где родители любят друг друга. Не по сделке. А вот так.

Я не могу больше говорить, комок в горле сдавливает всё. Но я не отвожу от него взгляд, позволяя увидеть в моих глазах всю правду, всю беззащитную, отчаянную искренность моего выбора.

И я вижу, как эта правда достигает его. Сначала — изумление. Потом — медленное, невероятное потепление в глубине карих глаз, будто где-то внутри него растаяла последняя глыба льда. Мужские губы трогает что-то неуверенное, почти робкое, а потом это превращается в самую ослепительную, самую счастливую улыбку, которую я когда-либо видела на его лице. В этой улыбке нет ни капли привычной суровости. Только облегчение. Только радость.

— Лея, — произносит он моё имя, как благодарственную молитву. Его большие, тёплые, чуть дрожащие руки охватывают моё лицо. — Солнышко моё… Ты только что подарила мне всё, о чём я боялся даже мечтать.

Мы целуемся с бесконечной, почти благоговейной нежностью.

— Тогда слушай, — говорит он, касаясь моего лба своим. — Не будет никакой фикции. Сделаем всё как положено. Ты будешь моей женой перед всем миром, и я сделаю так, чтобы ты никогда, ни на секунду не усомнилась в своём выборе. Я люблю тебя, Лея. Я, наверное, влюбился в тебя тогда, в темноте кабинета, ещё не зная, кто ты. И это единственное, в чём я в жизни абсолютно уверен.

И вот тогда мои слёзы прорываются наружу. Тихие, счастливые. Я обнимаю его в ответ, целую в шею, в плечо, в любую часть его, до которой могу дотянуться.

— И я тебя, — выдыхаю я. — Кажется, тоже с той самой темноты.

Мы лежим, сплетённые воедино, и будущее, которое ещё утром казалось такой пугающей неизвестностью, теперь раскинулось перед нами яркое, наше, настоящее.