#12 Печать пожирателя

Глава 10 Обучение

Декабрь 2041 года. Подземный комплекс «Грот», Урал.

Лёд на стенах бункера был не от холода. Он являлся побочным эффектом, физическим проявлением той бездны, в которую я теперь смотрел ежедневно.

Комната была небольшой: бетонный куб, экранированный свинцом, адамантиевыми сплавами и двумя десятками концентрических рунных кругов, которые жужжали на грани слышимости. Я сидел в центре, на простом металлическом стуле. Передо мной на полу, на куске чёрного бархата, лежали два перстня с тёмными камнями.

Казалось, ничего особенного — но от них в комнату струился лёгкий, едва уловимый холод.

Холод небытия, запертого в форме.

Я закрыл глаза, отключил внешние датчики, оставив лишь смутный гул собственной магической защиты, выкрученной на максимум. Дыхание замедлилось, сердцебиение успокоилось.

Сознание коснулось сначала одного перстня — тёплой, знакомой связи с дедом. Затем второго — холодной, отстранённой нити Вальтера. Две точки в реальности, два якоря, в которых мне пришлось поместить призраков — разобравшись с пониманием «базовой» механики прохода, поработав над связью с «Пустотой» и артефактами, мне удалось создать стабильные каналы в неизведанное, без помощи десятков других призраков.

Я отпустил себя к артефактам. Мысленно шагнул в точку равновесия — и мир провалился.

Сначала, как всегда, не было ничего.

Это была первая и главная истина Пустоты. В ней не существовало координат, направления, верха или низа. Это не был туннель, не комната, не пузырь в ткани реальности.

Это было состояние «между». Между реальностью и… Чем-то ещё.

Зрение, слух, обоняние — всё это осталось там, в теле, в бункере. Здесь восприятие было прямым, неопосредованным. Я знал окружающую… среду?

Нет, не среду. Окружающее ничто.

Оно не было чёрным. Чёрный — это цвет. Здесь цвета не было. Было… отсутствие видимого спектра, но при этом — не слепота. Сложно объяснить тому, кто не видел подобного… Теперь я хорошо понимал косноязычие призраков, которые пытались описать мне это — учитывая, что их слабый энергофон и вовсе не позволял находиться тут «в сознании»…

Звука тоже не было. Была Глухота — с большой буквы. Не тишина — та хоть наполнена биением сердца, шумом крови. Здесь не было даже этого внутреннего гула.

Звук, как концепция, был удалён.

Но это не была мертвая, статичная пустота вакуума.

Она дышала — если можно так назвать бесконечно медленное, величественное колебание самого ничто. Ритм, растянутый в вечность. Пульсация потенциала…

Здесь ничего не происходило, но всё было возможным. Это место было вечным, идеальным хранилищем. Архивом состояний, энерго-паттернов, сознаний. Беспредельным кристаллом памяти, где оказались растворены души всех когда-либо живших существо… И каждый такой «узник» пребывал в полной изоляции.

Вечной suspensio animae…

Именно эта способность — изолировать, запечатывать, отсекать от любых связей — и была сутью пустоты. Энергия здесь черпалась не из распада частиц, материи или колдовства, а из самого акта разрыва, из чистого отрицания связи.

Чем прочнее изоляция, чем непроницаемее барьер между одним квантом информации и всем остальным — тем больше силы таилось в этом акте разделения.

Именно поэтому здесь я мог противостоять «Шестёрке». Их сила была силой связи, сети, коллективного разума, пронизывающего реальность. А Пустота была её антитезой. Абсолютным файрволом. Вечной тюрьмой, стены которой питались самим фактом заточения.

Впрочем, каждая медитация, каждая попытка проникнуть глубже в природу Пустоты, практически каждый раз превращалась в изматывающую партизанскую войну.

Я был охотником, изучающим новый, бескрайний континент, но континент этот патрулировал охотник куда сильнее, знающий каждую местную «тропинку».

Это всегда начиналось одинаково одинаково. Я активировал канал через деда и Вальтера, отпускал себя в интерстиций. Первые минуты — или то, что воспринималось как минуты в отсутствии времени — были спокойными. Я учился, экспериментировал. Пустота открывалась мне, как сложнейший, но бесконечно логичный механизм. Я понял, как создавать не просто «карманы» изоляции, а целые схемы отрицания. Мог выткать из «ничто» структуру, похожую на кристаллическую решётку, которая не просто поглощала энергию, а перенаправляла её в саму себя, создавая вечный, самоизолирующийся контур. Учился чувствовать «швы» реальности в нашем мире — те самые слабые места, куда можно было вставить лезвие Пустоты.

Но всегда, всегда это заканчивалось одним.

Их вниманием.

Оно приходило не сразу. Сначала — лёгкий зуд на периферии моего не-существования в Пустоте. Как будто кто-то проводил пальцем по обратной стороне стекла, за которым я находился.

Затем — давление. Не физическое — концептуальное. Ощущение, будто само «ничто» вокруг меня начинает сгущаться, уплотняться, пытаясь сжать моё сознание, выдавить его обратно в реальность или растворить в себе.

А потом являлись они.

Не образы, не голоса — атаки «Шестёрки».

В Пустоте они были чистой абстракцией, и эту незримую, немую войну мы вели на уровне базовых принципов логики.

Они пытались не сжечь моё сознание, а переписать его.

Однажды это было ощущение бесконечного падения в петлю самоанализа, когда каждая моя мысль немедленно порождала десять противоречивых, закручиваясь в спираль безумия.

В другой раз — внезапное, полное забвение цели моего присутствия здесь. Я «зависал» в Пустоте, лишённый памяти о том, кто я и зачем пришёл, и лишь инстинктивная, животная тяга к двум тёплым точкам-якорям вытягивала меня обратно.

Цена каждой такой схватки была изрядной. Они будто выжигали куски моей психики, оставляя после себя чувство глубочайшей усталости. Я возвращался в реальный мир не просветлённым, а израненным, с тремором в руках и кровавыми подтёками в уголках глаз от лопнувших капилляров…

Но сегодня… Сегодня они не появлялись… Такое случалось редко — и каждый раз предвещало какую-то беду в реальном мире. Возможно, «Шестёрка» готовила очередную атаку?..

Постаравшись не думать, я расслабился — и оставался в неподвижности ещё некоторое время. Не пытаясь что-либо делать — просто привыкал к леденящей природе Пустоты. А затем принялся «распылять» себя среди бесконечности, пытаться вобрать в себя силы, которые одновременно были, и которых не было.

Ощущения времени не было — и сколько прошло, я не знал. Но в какой-то момент мысль, холодная и отчётливая, прорезала созерцание, прервав моё «обучение»: даже в бытность свою богом, в той прошлой жизни, полной войн, интриг и эфирного могущества, я не сталкивался ни с чем подобным.

Мы — боги, титаны — считали себя вершителями судеб, управляющими материей, энергией, даже временем в своих локальных вселенных. Мы спорили о воле, о силе, о подчинении стихий. Мы создавали миры и рушили их.

Но это… Это было за гранью нашего понимания. Мы играли с кирпичиками мироздания, не подозревая, что существует цемент, скрепляющий их.

«Пустота» была не ещё карманным измерением, куда можно пробить портал. Она была другим пластом реальности, фундаментальным принципом, фоновым условием самого существования «чего-то».

«Старшие товарищи», с которыми мне довелось общаться, древние боги, мудрецы эфира, которых я когда-то мельком видел и слышал легенды… Ни в одном мифе, ни в одной тайной хронике не было и намёка на это.

Судя по всему, я наткнулся на силу, которая была древнее богов. И теперь, случайно, ценой своих ошибок, потери друга и на грани гибели этого крошечного мира, я научился прикасаться к этой силе!

Всё… Концентрация потеряна, появилось чувство усталости и вялости мыслей, а значит — время возвращаться.

Сознание потянулось к двум тёплым точкам-якорям, к нитям, связывающим меня с миром вещей, звуков, запахов и боли. Процесс возвращения всегда был болезненным — как втискивание бесконечности в тесный человеческий череп.

Как протягивание тела через иголочное ушко…

Я открыл глаза. Резкий, знакомый мир обрушился на меня: запах озона от рун, лёгкая затхлость бетона, собственный пот, звук собственного хриплого вдоха.

Лёд на стенах слегка подтаял, дав тонкие струйки воды. На часах прошло всего двадцать минут.

Помимо ледяной тишины Пустоты, в мои дни плотно вошёл шум другого вида — гул голосов, всплески нестабильной магии, звон стали и тяжёлое, сосредоточенное дыхание.

Всё это наполняло Грот — огромный, выдолбленный под одной из Уральских гор зал, который теперь служил тренировочным полигоном и казармой для Пятого Особого Корпуса.

Пятьдесят человек. Пятьдесят Пожирателей.

Раньше это слово звучало как приговор, зачитанный в коридорах Инквизиции. Теперь оно стало званием.

Собрать их получилось за последние полгода, ценой немалых сил.

Евросоюз, Нефритовая Империя, Египетская Деспотия, Эмираты — каждая страна старого мира с недоверием отдавала в мои руки «еретиков» и «опасные аномалии».

Но страх перед «Шестёркой» оказался сильнее. Страх — и моя репутация. Единственного, кто использовал нашу «проклятую» природу не для хаоса, а как щит.

Единственного, кто уже разок спас мир.

Я спустился на платформу, вырубленную в скальной стене, откуда открывался вид на весь Грот. Воздух здесь пах пылью, потом, холодным камнем и озоном от постоянных магических разрядов.

Внизу кипела жизнь.

Не строевая муштра — я отверг её с порога. Эти люди десятилетиями жили в тени, подавляя свои инстинкты, боясь самих себя и остального мира. Их нельзя было ломать и строить заново.

Их нужно было разбудить.

В одном углу, на металлическом ящике сидел Егор, бывший шахтёр из Донбасса, лет пятидесяти, с руками, толстыми, как сваи. Медленно и методично он впитывал кинетические удары тяжеленной чугунной гири, которой по нему молотом бил армейский «Витязь». Лицо Егора было багровым от напряжения, но он стоял, поглощая чудовищную энергию удара, не отступая ни на шаг. Потом, с хриплым выдохом, выбросил сжатый кулак — и гиря взорвалась прямо в полёте, как граната, осыпав его осколками чугуна, сгоревшими в энергощите.

— Мягче, Егор! — крикнул я, — Ты не пушка, ты… насос! Учись контролировать поток энергии!

Он кивнул, вытирая пот с лица, и пошёл на новый круг.

Неподалёку от него занималась Алиса, хрупкая на вид девушка лет двадцати пяти, бывшая студентка-филолог из Петербурга.

Её партнёр, маг из норвежского контингента «Пангеи», создавал вокруг девушки сложные, болезненные для сознания миражи — вспышки боли, панического страха, наваждения.

Задача Алисы была поглотить не иллюзию, а создающее её заклинание. Девушка сидела с закрытыми глазами, брови нахмурены, а на её тонких запястьях светились призрачные синие узоры — видимый знак того, что она учится вычленять и «пожирать» саму структуру заклинания.

Когда очередной кошмарный образ таял, не долетев до неё, она открывала глаза, и в них вспыхивало холодное удовлетворение человека, справившегося со сложной задачей.

Были и другие.

Сергей, бывший врач, с талантом пожирать все виды некротики и болезней.

Инга, пожилая женщина с лицом строгой учительницы, обладала уникальным талантом к пожиранию эмоций, создавая вокруг себя купол абсолютного спокойствия — бесценный навык для прикрытия от психических атак прихвостней «Шестёрки».

Они были разными. Разного возраста, из разных стран, с разными судьбами, искалеченными собственной природой. Но было в них и нечто общее — взгляд. Не рабский, не подобострастный.

Внимательный, напряжённый.

И преданный.

Они смотрели на меня, когда я проходил между тренировочными площадками, не как на командира или благодетеля. Скорее, как на… доказательство. Живое доказательство того, что они — не ошибка природы, не чудовища. Что их проклятие можно обратить в дар. Что они могут не прятаться, а служить. Защищать. И быть за это уважаемыми обычными людьми, а не сожжёнными на костре.

Я не произносил громких речей.

Я давал им методики, которые сам освоил за годы изучения своей природы. Дал им крышу над головой, еду, форму (чёрную, без знаков различия, только небольшой символ — стилизованная открытая ладонь, вбирающая в себя всполох энергии).

Дал им безопасность и друг друга — сообщество, где не надо скрываться.

И самое главное — я дал им цель.

«Спасти мир» — звучит не так уж и плохо, верно?

Я был для этих Пожирателей всем сразу: командиром, учёным, целителем, другом, а иногда — живым учебным пособием.

Когда нужно было показать сложный каскад заклинаний, я выходил на площадку сам. Показывал, как не просто брать силу, а фильтровать её, как отделять чужеродную лиловую скверну от чистой энергии, как перенаправлять поглощённый удар не в хаотичный взрыв, а в сконцентрированный луч.

Они видели, с каким холодным спокойствием я работаю. И это вселяло в них уверенность лучше любых слов.

Поздно вечером, когда основные тренировки заканчивались и люди расходились по казармам (небольшим, уютным, не как камеры), я оставался в Гроте.

Иногда ко мне подходили — просто поговорить. Спросить совета не по магии, а по жизни. Как быть с семьёй, которая всё ещё боится? Как жить с памятью о том, что ты, не желая того, когда-то причинил боль?

Я слушал, отвечал — как такой же пожиратель, только прошедший этот путь чуть дальше. И это тоже добавляло им преданности — я видел в них людей, а не монстров. И позволил им, впервые в жизни, почувствовать себя нормальными. В мире, где нормальным было сжиматься от страха при виде сканера Инквизиции, это был серьёзный дар.

И я знал, что когда придёт время, эти пятьдесят человек, эти бывшие изгои, пойдут за мной в самое пекло. Не потому что я прикажу — а потому, что я был для них тем мостом, что перекинул их из мира тьмы и страха в мир, где у них было место.

Я снова открыл глаза в подземной камере «Грота», и первое, что ощутил — головная боль. Не просто мигрень от перегрузки. Острая, сверлящая боль где-то в самой глубине черепа, будто кто-то пытался просверлить дыру в моём сознании.

Я сплюнул на пол — слюна была мутной, с кровью. В ушах всё ещё стоял отголосок давления чужой, чудовищно огромной воли, которая только что снова пыталась меня раздавить.

Проклятая «Шестёрка»… Напали снова! А я после вчерашнего уж понадеялся, что и сегодня позанимаюсь безопасно…

Но, несмотря на эти атаки, я совершенствовался. День ото дня. Каждое нападение учило меня чему-то новому. Каждая их уловка раскрывала ещё один аспект природы Пустоты, который я мог обратить в оружие.

Я уже мог не просто прятаться. Я мог, в долю секунды, создать микроскопический «чёрный ящик» из Пустоты и швырнуть его в набегающую волну враждебного воздействия, запечатывая атаку в себе же. Это было как ловить пулю в ладонь, обёрнутую в бесконечность — смертельно опасно, но возможно.

И именно это растущее мастерство и стало источником нового, леденящего осознания. Вернувшись в кабинет, я завалился в кресло, проглотил обезболивающее и чувствуя, как по спине струится ледяной пот, начал изучать сводки с фронтов.

Каждая сводка — памятник нашей беспомощности. Каждая — доказательство того, что «Шестёрка» учится и адаптируется быстрее, чем я.

В одиночку противостоять им у меня не получится ещё долгое время…

Это не был пессимизм — просто констатация факта. Я был учеником, который только-только начал понимать азбуку неизвестного языка, в то время как мой противник был носителем, поэтом и архитектором, строящим на этом языке целые миры.

Чтобы догнать его, мне нужны были годы. Десятилетия, которых у нас не было.

Раскачаться не получится. Они просто захватят мир. И тогда…

Тогда моя одинокая крепость в Пустоте станет последним бастионом разума во вселенной, тонущей в лиловом безумии.

Но сегодня, отбиваясь от попытки внедрения, я кое-что понял. Сквозь боль и усталость у меня зародился план.

Безумный и самоубийственный — но, как мне казалось, единственно возможный.

Это был не план сражения.

Одинокий скальпель из Пустоты мог только резать. Но если создать из неё… каркас? Сеть? И вплести в эту сеть сотни тысяч, миллионы копий другого сознания? Миллионы точек «я», обученных изолировать и поглощать…

Тогда можно было бы создать не оружие, а ловушку.

Принцип, подобный «Шестёрке».