#12 Печать пожирателя

Глава 18 Начало конца. Часть 1

22 января 2042 года.

Таймыр. Полярная ночь.

Лёд излучал ядовито-лиловое сияние, превратившим тысячелетнюю мерзлоту в какое-то адское зеркало. Воздух гудел, вибрируя от энергии.

Император Александр V шёл во главе колонны…

На нём был облегчённый, покрытый матовым, поглощающим свет композитом, доспех «Витязя» последней модификации. Но Император не носил шлема. Его лицо, бледное и резкое в призрачном свете, было обращено навстречу надвигающемуся кошмару.

От бывшего озера поднималась структура. Не кристаллическая, как в Исландии — плоть Таймыра была другой. Это были гигантские, пульсирующие бивни из спрессованного льда, почвы и костей поглощённых существ, сплетённые в подобие чудовищного коралла. Из его «пор» сочился лиловый свет и выползали твари.

Тени — бесформенные, текучие сгустки тьмы с адскими точками-глазами.

Изменённые до неузнаваемости люди.

Адские гончие.

Призраки, морозные пауки, заражённые скверной…

Они рванули во все стороны, пытаясь прорвать оцепление.

«Витязи» открыли огонь. Свет импульсных разрядов рвал мглу, плавил лёд, крошил бивни. Маги-геоманты, стоя на коленях прямо на льду, вбивали в него рунические якоря, пытаясь стабилизировать шатающуюся реальность.

А затем из озера, мужду бивней, с утробным рыком, появилось… Нечто…

Огромная паукообразная тварь размером с десятиэтажку медленно поднялась над поверхностью Таймыра, не обращая внимания ни на ракетные удары боевых АВИ, ни на заклинания архимагов класса «Инферно», ни на пульсирующие разрывы самых мощных артефактных бомб, которые активировали лучшие артефакторы Империи.

Огнненный вихрь, расцветший вокруг твари на несколько секунд, схлопнулся, втянулся в неё… И исчез, поглощённый лиловой заразой. А затем тварь шагнула вперёд, одним ударом конечности уничтожив группу из пяти тяжёлых танков…

Александр V поднял руку — и в тот же миг воздух перед ним схлопнулся.

Над ледяной пустошью прокатился глухой, давящий хлопок, после которого на секунду воцарилась абсолютная тишина. Пространство вокруг твари сжалось, почернело, исказило свет…

А затем раздался грохот, и во все стороны брызнули кровавые ошмётки, заполонив всё пространство вокруг…

Одно движение — Императору потребовалось всего одно движение, чтобы уничтожить эту угрозу…

Он опустил руку.

— Вперёд! — Голос Александра, усиленный чарами, прорвал гул битвы, — Сужаем кольцо! Артефакторам приготовиться к закладке энтропийных бомб!

Он сделал шаг. И ещё один. По льду, который теперь трещал не от мороза, а от внутреннего напряжения, к гигантскому, пульсирующему сердцу нового Урочища. За ним, словно оттаявшая после его воли, двинулась стальная лавина «Витязей» и тысячи боевых магов…

Горы Загроса, подступы к Багдаду.

Здесь пахло пылью, кровью и… ладаном.

Арсений Кабанов стоял на уступе скалы. Его чёрный плащ сливался с тенью, лицо было неподвижным. Внизу, в узком ущелье, кипела битва. Легионы эмиратских жрецов, закованные в стёганые, пропитанные артефактными солями доспехи, сражались не с тварями, но с самой землёй.

Камни оживали, сминаясь в каменные кулаки, земля проваливалась под ногами, затягивая людей в жидкую, липкую грязь, насквозь пропитанную лиловым излучением.

Жрецы не отступали — они пели. И это низкое, гортанное пение сливалось в единый гул, а в такт ему пульсировали тяжёлые цилиндры «Песчаных Сердец», воткнутые в стратегически важных точках. Каждый пульс заставлял лиловые прожилки в камне тускнеть, а землю — на мгновение замирать.

Но за всё приходилось платить…

У одного из жрецов, поддерживающего ритм, из носа, ушей и уголков глаз сочилась алая пена. Он пел, даже когда его ноги по колено ушли в предательский грунт. Перед тем как каменная волна накрыла его с головой, он успел крикнуть последний слог заклятья.

Арс наблюдал за этим с ледяной яростью. Его работа была иной. Его глаза, наблюдающие за происходящим через мечущихся над полем битвы духов воздуха, выискивали не рядовые проявления, а источник — точку, откуда «Шестёрка» управляла этим локальным апокалипсисом.

И он обнаружил его. На противоположном склоне, в тени огромного валуна, стояла… статуя. Нет — фигура, вылепленная из спрессованного песка и гравия, с едва уловимыми чертами лица. Из её раскрытой «ладони» струился тонкий, невидимый обычному глазу поток искажённых геомагических команд.

Арс не стал спускаться. Он снял со спины своё оружие — посох, когда-то сделанный для него Марком.

Кабанов перехватил посох, словно ружьё, и прицелился. Выдох. Разряд…

По посоху проскочила искра магии и сорвалась с его конца спрессованным потоком воздуха, несущим крошечный кристалл упакованной Пустоты — одним из сотни «боеприпасов», сделанным Марком перед прощанием.

Полёт этой «пули» был беззвучным в шуме битвы.

Попадание! Песчаная фигура на противоположном склоне просто рассыпалась в обычный песок, будто её внутренняя связь с реальностью оказалась мгновенно перерезана.

На несколько секунд каменные кулаки в ущелье замерли, а земля перестала дрожать.

Этого мгновения хватило — жрецы рванули вперёд, вонзая новые «Сердца» в землю и отбивая небольшой участок битвы.

А духи Арса уже искали следующую цель…

Гибралтар.

Море было фиолетово-чёрным, маслянистым, и с его поверхности поднималась густая, стелющаяся по воде плёнка, похожая на нефтяную — но «живая». Из неё то и дело вытягивались щупальца и пытались вытащить на берег что-то огромное.

Впрочем, прибрежная линия и так кишела самыми разномастными тварями…

Над проливом бушевала воздушная битва. АВИ «Пангеи» и египетские боевые ковчеги, похожие на каменных скатов, сшибались с роями лиловых кристаллических «насекомых», вылетавших из-за скал африканского берега.

А на самой земле, на укреплённой наскоро линии из мешков с песком и зачарованных баррикад, держали оборону разномастные войска. Испанские терции с магическим автоматическим оружием, египетские наследники фараонов в золотых нагрудниках, и… группа людей в чёрной, без опознавательных знаков, форме Пятого Корпуса.

Иван Апостолов, с перекошенной от напряжения улыбкой, вёл непрерывный огонь из тяжёлого импульсного гранатомёта. Каждый выстрел оставлял в наступающей липкой массе кровавую воронку, но на этом месте почти сразу образовывались новые твари…

— Иго-о-орь! Левее, мать твою, бьёшь мимо! — орал Иван.

Старший из братьев Апостоловых, стоя в полный рост, будто игнорируя свист энергии и летящие пули из слизи, методично расстреливал из двух пистолетов-пулемётов мелких, прущих на укрепления монстров. Его лицо было невероятно спокойным для такой ситуации — как у человека, чистящего картошку. Только глаза метались по сторонам, находя всё новые и новые цели.

— Прикрывай левый фланг, они прорываются к испанцам! — рявкнул он в ответ, даже не обернувшись.

Их действия было отточенным, почти телепатическим, как в лучшие годы охоты в Урочищах. Они не были магами — но они были профессионалами. Военными, плоть от плоти, кость от кости, кровь от крови. И в этой жестокой мясорубке их холодная, циничная эффективность оказалась тем самым якорем, который не давал обороне на их участке рассыпаться в панике.

Глядя на грубоватых, но таких отчаянных и твёрдых братьев Апостоловых, испанцы не смели даже и думать о том, чтобы оставлять позиции…

— Получай! — заорал Иван, отправляя гранату прямо в основание самого толстого щупальца, всё-таки закрепившегося на берегу и вытягивающего из воды что-то ужасное….

Взрыв разорвал щупальце пополам, и в тот же миг на берегу закрепился целый десяток таких же…

Нефритовaя Империя, подступы к Гуанчжоу.

Несмотря на звуки кипящей битвы, тут стояла оглушительная тишина…

По высохшему рисовому полю шла княжна Варвара Долгорукая. Её тёмный плащ слегка колыхался, янтарные глаза были прищурены, взгляд направлен не на физические угрозы, которых здесь, казалось, и не было, а сквозь них.

Она видела не тварей и не кристаллы, которыми занимался целый полк, прикрывающий сильнейшую провидицу Империи. Она видела сети. Тончайшие, невидимые паутины пси-резонанса, опутавшие пространство. Они вибрировали, навязывая тишину, апатию, готовность принять лиловый сон. Они исходили из неподвижных, стоящих как статуи фигур местных жителей и уже захваченных солдат, чьи глаза были открыты и полны лилового мерцания.

Варвара шла, и сети рвались вокруг неё. Её собственное сознание было аномалией для этой упорядоченной системы контроля. Там, где она проходила, тишина давала трещину. Начинал доноситься рёв боя, чей-то крик, звук падающего камня.

Из туманной дымки вышла фигура. Молодой китайский маг-даос, его лицо было абсолютно бесстрастным, глаза — пустыми озёрами. Он поднял руку, и пространство между ним и Варварой сгустилось.

Варвара остановилась. Она не стала атаковать — просто посмотрела ему в глаза и протянула в его сознание картинку. Мгновенный, яркий образ из потока её видений.

Не его смерть, нет. Обрывок чего-то другого — может быть, улицы его родного города до заражения, может быть, лица любимого человека? Что-то, что было не системой, а жизнью.

Лицо даоса дрогнуло. Всего на секунду. Пустота в его глазах исчезла, и в щели уязвимости на миг брызнула агония, растерянность, память.

Этого мгновения хватило. Из тишины позади Варвары вырвался сноп ледяных игл, пронзивший даоса насквозь. Он рухнул, не успев издать звука.

К Долгорукой подошла Маша Тимирязева. Её лицо было белым от напряжения. Дракончик, размером с крупного волка, висел рядом с ней в воздухе и шипел, оскалив пасть, с которого капала замерзающая на лету слюна.

— Сети слабеют на вашем пути, княжна, — голос Маши был ровным, но в нём слышалась глубокая усталость, — Думаю, мы можем продвинуться ещё на пару сотен метров.

— Пока этого будет достаточно, — тихо ответила Варвара, снова глядя в пустоту перед собой, где только ей были видны рвущиеся нити контроля, — Они перебрасывают ресурсы. Значит, давление в других местах ослабнет. Наша задача — держать этот путь открытым.

Над Берлином, на борту летящего АВИ.

Аня Лисицына не смотрела в иллюминатор на пылающие внизу города. Она сидела, прислонившись спиной к вибрирующей переборке, и её пальцы бесшумно перебирали струны гитары.

Она играла для себя. Тихий, сбивчивый, на грани диссонанса рифф. Не песню, а настроение. Ярость, отчаяние, надежда. Каждая нота была сгустком её воли, её личной магией, не подчиняющейся ничьим правилам, кроме её собственных.

Дверь в отсек открылась. Вошёл уставший офицер с планшетом, на экране которого прыгали искажённые помехами карты.

— Госпожа Лисицына, — отрывисто произнёс он, — Мы приближаемся к сектору «Дельта-Четыре». У них там… эхо. Пси-резонансное, глушит все каналы. Наши теряют связь, начинается разброд. Можете что-то сделать? Хоть что-то!

Аня кивнула закрыла глаза и ударила по струнам.

На этот раз звук родился внутри неё и вырвался наружу немым вихрем. Он не был слышим ушами. Это был чистый импульс, сформулированный на языке её души. Он пошёл сквозь корпус АВИ, сквозь воздух, и расходясь широкой воронкой, направился к земле.

Аня вложила в этот импульс всё, что у неё было: воспоминание о годах в «Аркануме», тусовки в клубе, любовь к Арсу, горечь потерь, ярость за разрушенный мир и тот самый огонёк, который Марк когда-то в ней разжёг — огонёк бунта против любой тирании.

Играя, она чувствовала, как по её лицу текут слёзы — настолько сильными были эмоции, которые она передавала своей звуковой магией. Но её пальцы не останавливались ни на секунду…

А внизу, на улицах Берлина, где шёл непрекращающийся бой, тысячи людей вдруг поняли, что им не страшны нашёптывания «Шестёрки», что у них появилась воля к жизни, в победе — и что они МОГУТ победить!

Подземные пути, ведущие к Таримскому Урочищу.

Я шёл быстро, почти бежал.

Моя «завеса» из Пустоты была натянута вокруг как вторая кожа — тончайшая, трепещущая мембрана, делающая меня призраком для любой активной сенсорики. Она скрывала меня от физического мира, и убеждала любую энергетику в моём несуществовании.

Стены подземелий изменились. Раньше они были грубо вырубленным камнем, пронизанным мерцающими, больными жилами энергии Урочища. Теперь они казались… отполированными и полупрозрачными.

А ещё они были гладкими, как стекло, и холодными. Сквозь их полупрозрачную толщу виднелись смутные тени — окаменевшие, искажённые образы тварей Ур-Намму, навеки застывшие в моменте распада. Вечный памятник моей первой большой победе в этом мире.

И первому крупному провалу — ведь я не смог закрыть эту брешь до конца…

«В тот день ты оставил эту дверь приоткрытой, сынок. Уверен, это было мудро?»

Голос был тихим, сиплым и очень знакомым. Голос Григория Апостолова!

Но когда я обернулся, рядом никого не было. Только на стене, в самом камне, на миг проступило искажённое отражение — не моё, а его. Суровое, измождённое лицо с глазами полными упрёка и… сожаления.

Я хмыкнул, и двинулся дальше. Ловушка. Примитивная, но эффективная — не для меня, впрочем.

Туннель начал сужаться, превращаясь в расщелину. Ментальное давление усилилось. Воздух стал густым, как сироп, каждый вдох требовал усилия — как и каждый шаг. И в этом густом воздухе вдруг поплыли воспоминания.

Не мои — чужие. Обрывки ярости, боли, бесконечного голода.

«Маленький божок… Играешь в защитника?»

Это был уже не голос. Это был шелест тысяч хитиновых лапок, скрежет каменных челюстей, слитый воедино в чудовищный мыслеобраз. Ур-Намму. Вернее, его эхо, шрам, оставленный им на ткани этого места. Перед глазами заплясали тени — не на стенах, а прямо в воздухе. Искривлённые, многоногие силуэты, снующие в несуществующем коридоре памяти.

«Ты сжёг моё тело… Уничтожил мою суть… Но моя идея… она оказалась живучей, да? „Шестёрка“… Она взяла мои лучшие находки… Довела их до совершенства… Ты не победил меня, Маркелий… Ты дал мне эволюционировать!»

— Заткнись, — прошипел я вслух, — Ты был жалким паразитом. Таким же жалким, как «Шестёрка» — потому что боитесь одного и того же!

«Чего же, о, великий Пожиратель?» — проскрежетал голос, уже отдаляясь, растворяясь в общем гуле.

— Хаоса, — бросил я в пустоту с насмешкой, — Настоящего, живого хаоса. Вы хотите всё контролировать, всё упорядочить. А я… — я споткнулся о внезапно выросший из пола выступ отполированного камня, — … я напоминаю, что это невозможно!

Расщелина вывела в огромный, знакомый грот. То самое место, где я когда-то схватился с тварью, преградившей мне путь в Тарим.

Сейчас в центре этого грота стоял человек. Высокий, в длинной, поношенной крестьянской рубахе, с длинной бородой и полыхающими огнём глазами.

Распутин!

Вернее, его призрак, вытащенный на поверхность этой проклятой землёй.

Хорошо, что я это понимал — на вид эта сволочь была куда как живой…

Он смотрел на меня без улыбки.

— Маркуша… — голос старого Пожирателя был маслянистым, ползучим, лился прямо в мозг, минуя уши, — И опять ты лезешь в самую пасть… Всегда лезешь. Думаешь, спасёшь их? Человечков этих?

— Я не для разговоров пришёл, Григорий, отвали! — я попытался обойти его, но фигура призрака оказалась везде, куда бы я ни посмотрел. Он…

Преграждал мне путь физически!

Это что ещё за новости⁈

— Ой, как строго… А помнишь, как вырвал меня — «червяка» — из души Юсупова? Думал, добро сделал? Освободил его? — Призрак засмеялся тихим, мерзким смехом, — А что ты ему оставил взамен, а? Пустоту. Такую же, как в тебе! Он теперь с ней живёт. Смотрит на тебя, и думает… не заменил ли я одну одержимость другой? Ты не спасатель, Маркуша. Ты… переносчик заразы! Ты несёшь с собой не спасение, а новую болезнь. Пустоту, изоляцию, вечное одиночество. Это и есть твой «план»? Заразить всех своим внутренним морозом?

Его слова ударили точно в цель… В ту самую трещину, о которой я старался не думать. Я почувствовал, как моя завеса дрогнула.

— Пошёл ты! — выдохнул я. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была якорём — реальной, физической…

— Он прав, ученик.

Новый голос. Громовой, спокойный, полный неоспоримой власти…

Он исходил не из одной точки, а отовсюду. Из самого камня, из воздуха, из глубины памяти, которую я так тщательно хоронил.

Титанос. Мой бывший повелитель…

Отец в том смысле, в каком боги могут быть отцами.

Перед Распутиным возникла фигура — смутная, колоссальная, составленная из теней и отсветов на стенах. Очертания могучей брони, плаща из звёздной пыли, взгляд, тяжелый, как нейтронная звезда.

— Ты всегда был обычным орудием, Маркелий. Острым, красивым, но… Неудобным. Ты был создан для того, чтобы рушить миры во имя расширения Владычества. А что ты делаешь сейчас? Цепляешься за одну, жалкую, отсталую планетку? Пытаешься подлатать её, как нищий — свою дырявую одежду! Ты предал свою природу. Ты мечтал захватить этот мир и построить свою Империю, которая могла бы соперничать с моей — и предал эти мечты! Стал… «Человеком»… И потому всё, за что ты берёшься, обречено. Ты пытаешься строить, будучи по сути своей Разрушителем. Посмотри вокруг. Ур-Намму? Провал. Исландия? Провал. Твой план? Основан на предательстве и воровстве силы. Ты не созидаешь новое оружие — ты лишь пытаешься изуродовать уже существующее, как изуродовал себя!

Голос Титаноса звучал не злобно. Он звучал… разочарованно. Так бы говорил мастер, видящий, как его лучший инструмент используют не по назначению и ломают.

— Ты приносишь лишь хаос и распад, Маркелий. Всегда. И этот раз — не исключение. Ты думаешь, твой «вирус» спасёт их? Нет. Он лишь даст «Шестёрке» новый инструмент. Или уничтожит всё, включая тебя и этот мир. Итог один. Пепел. Прах. Ничто.

Распутин кивнул, поддакивая, его призрачная фигура колыхалась.

— Ничто, Маркуша… Вот он, твой удел. Не царство, не победа… Ничто. Как внутри тебя!

Их слова сплетались в петлю, сжимающуюся на горле. Они били не по силе, а по вере. Они вытаскивали наружу все мои ночные кошмары, все сомнения, которые я глушил железной волей долгие годы…

«У тебя ничего не получится».

«Всё превратится в труху».

«Ты — ошибка».

Я остановился, упёршись руками в холодные, гладкие стены расщелины, которая снова сузилась. Голова гудела. Завеса трепетала. Ещё немного — и она порвётся, и меня обнаружит… всё, что сейчас хозяйничало в Тариме.

Нет!

Я выпрямился.

— Довольно, — произнёс тихо, но эхо моих слов всё же разнеслось по гроту. Эхо… — Вы — всего лишь эхо. Слабое эхо прошлого. Ур-Намму мёртв. Распутин развоплощён. Титанос… он в другом мире, и ему нет дела до этой песчинки на краю вселенной. А вы… вы просто пыль. Пыль на моей обуви. И страх, который я забыл вымести из тёмных углов своего сознания!

Я сделал шаг вперёд, прямо сквозь призрак Распутина. Тот зашипел и рассыпался.

— Да, я разрушитель. И да, возможно, всё, за что я берусь, в конце концов разваливается. Потому что ничто не вечно. Ни империи, ни даже боги. Всё имеет конец. И я… — я чувствовал, как внутри что-то переворачивается, сминая страх и сомнение, и превращая их в твёрдый, холодный шар решимости, — … я как раз и есть этот конец. Не хаос, не бессмысленное уничтожение. Конец для старого порядка. Точка. Последняя глава! Конец, каким стал для Распутина, для Ур-Намму. Конец, которым стану для «Шестёрки». И, скорее всего — для меня самого…

Я посмотрел туда, где была тень Титаноса.

— Но пока я здесь — я буду выбирать, чему прийдёт этот конец! И сегодня я выбрал «Шестёрку». А вас… — я выдохнул, и вместе с дыханием выплюнул в пространство крошечную, невидимую крупицу Пустоты — не как щит, а как очищение, — … на вас у меня нет времени. Исчезните.

Тишина.

Давление спало. Видения растворились. В гроте снова была только выжженная пустота, гладкие стены и я.

Дерьмо космочервей! Это было что-то новенькое…

Я провёл рукой по лицу.

Они были правы в одном — я нёс с собой конец. Но они ошибались, думая, что это слабость.

Это было моё оружие. И я был готов его применить.

Я шёл дальше.

Катакомбы сменились чем-то вроде… внутренностей. Поверхности были всё так же гладкими, отполированными до зеркального блеска, но теперь они изгибались органично, формируя своды, напоминающие гигантские ребра, и коридоры, похожие на кровеносные сосуды, увеличенные в миллион раз. Сквозь полупрозрачный материал стен струился ядовито-лиловый свет, и его мерцание имело теперь четкий, ритмичный пульс.

Звук работающего сердца. Сердца нового мира…

Моя завеса держалась, но она больше не была полностью невидимой. Она была чужеродным телом в этом перестроенном пространстве, и окружающая энергия, чужеродная этому миру, медленно, неотвратимо давила на неё.

С каждым шагом на поддержание барьера уходило всё больше сил. Звон в ушах превратился в постоянный, высокочастотный вой, сливающийся с гулом этого «сердца».

И я почти не удивился, когда в конце очередного «сосуда» появился он.

Не призрак, не проекция — физическое тело, стоящее на плоском, похожем на платформу выступе. Один из клонов Салтыкова. Та же чёрная форма с фиброоптическими прожилками, что и в Звенигороде. Но здесь, в самом эпицентре заразы, прожилки не просто светились — они пылали, как раскалённые провода под напряжением.

Лицо Петра было спокойным и пустым.

— Марк, — произнёс он голосом, лишённым всех тех интонаций, что делали его Петром — насмешки, усталой мудрости, скрытой теплоты. Это был просто… чистый сигнал, — Ты дошёл. Вероятность этого составляла всего 59,7 %. Приветствую.

Я остановился в десяти шагах от него.

— Пётр. Или то, что от него осталось — привет. Пришёл проводить до главного входа?

— Нет, — он отрицательно покачал головой. Движение было плавным, идеальным, — Я пришёл тебя убить.

Мы атаковали одновременно.

Его удар был безмолвным: пространство вокруг меня схлопнулось, пытаясь смять в точку, как мятый бумажный лист. Не воздух, а сама геометрия реальности, закон тяготения, пришедшие в неистовство на крошечном участке.

Я не стал сопротивляться этому «сжиманию» — обернул его себе на пользу, вогнав клин из Пустоты в сам принцип действия чужой магии. Схлопывающаяся сфера дала трещину, разорвалась изнутри, и её энергия выплеснулась в стороны, с гулким хлопком ударив в стены, которые впитали удар, как губка.

В тот же миг я был уже рядом с ним — сделал шаг, и пространство между нами прогнулось. Моя ладонь, несущая всепроникающий холод небытия, летела к груди Салтыкова…

Его рука встретила мою щитом из мгновенно материализовавшегося, абсолютно чёрного кристалла.

Кристалл раскололся. Моя Пустота пожирала материю, разрывая её на фундаментальном уровне. Но Салтыкова на месте тоже не оказалось — он сместился на три метра в сторону, а я даже не заметил, как ему это удалось.

— Интересно, — произнёс он, — Ты не борешься с силой. Ты оспариваешь само её право на существование. Прямой энтропийный разрыв.

Он щёлкнул пальцами.

Из пола, стен, потолка вырвались острые, как бритвы, сотни шипов лиловой энергии. Они сформировали идеальную, смертельную сферу вокруг меня, сжимаясь со скоростью пули.

У меня не было времени на тонкую работу. Я выдохнул — не воздух, а принцип изоляции, обращённый вовне. Вокруг меня, на расстоянии вытянутой руки, возникла сфера абсолютного «ничто».

Шипы, коснувшись поверхности этой сферы, превратились в горстку инертной, лишённой магии пыли, которая тут же осыпалась меня. Сфера сжалась в точку и исчезла.

Дорого, слишком дорого…

Голова заныла от перегрузки.

Но я уже был в движении. Не к нему — к стене. Я ударил по ней кулаком, вкладывая не физическую силу, а приказ к распаду. Гладкая, перестроенная материя стены на миг вздулась пузырём, почернела и рассыпалась, открывая проход в соседний «сосуд». Я рванул туда.

Салтыков появился передо мной, материализовавшись из лилового света, даже не сдвинувшись с места в привычном смысле.

— Бесполезно, — сказал он, — Я везде.

Его руки описали в воздухе сложную фигуру, и пространство между нами закипело. Воздух становился то твёрдым, как сталь, то жидким, как кислота, то разреженным, как на высоте двадцати километров. Это была не атака, а хаотическая дестабилизация самой среды, призванная разорвать любую защиту, размазать по законам физики.

Я мгновенно погрузился в хаос, позволил ему охватить себя, но в самый центр этого безумия поместил семя абсолютного покоя — крошечный, но невероятно плотный шарик Пустоты.

Хаос, столкнувшись с абсолютным нулём взаимодействия, схлопнулся сам в себя с оглушительным хлопком, породив ударную волну, которая отшвырнула нас обоих в разные стороны.

Я влетел спиной в стену, ощутив, как трещат кости. Салтыкова отбросило к противоположной стене, его форма на миг исказилась, поплыла, как плохая голограмма, прежде чем стабилизироваться.

Мы встали почти одновременно, разделенные развороченным, дымящимся пространством коридора.

Он был сильнее…

Каждый мой выпад, каждая защита требовали титанических затрат воли, дробили сознание. Пётр же черпал силу из самого места, из этой перестроенной реальности. Его атаки были без усилий, разнообразны, неисчерпаемы.

Он мог продолжать сражаться вечно.

А я — нет.

И в этот момент, глядя на его пустое лицо, меня осенило.

Он не просто так вышел на «дуэль». Он не пытался задавить меня массой с самого начала. Он испытывал, анализировал каждый мой приём, каждое проявление Пустоты.

Он собирал данные. И заманивал меня глубже, вынуждая раскрывать всё новые и новые аспекты моего оружия, чтобы система могла его изучить, понять и, в конце концов, выработать иммунитет.

Или ассимилировать.

«Устранить последнюю уязвимость системы. Победить энтропию изоляции, ассимилировав её принцип» — кажется, так он выразился в нашу последнюю встречу?

Это был не блеф. Это был план.