#12 Печать пожирателя

Глава 19 Начало конца. Часть 2

Чтобы не играть в игру Салтыкова, в игру «Шестёрки», мне нужно было прекратить сопротивляться…

А это значило — умереть. Или сдаться, что было смертью иного рода.

Салтыков, кажется, пришёл к тому же выводу — и перестал сдерживаться.

Он даже не замахнулся — просто посмотрел на меня. И пространство, в котором я стоял, перестало подчиняться вообще каким-либо законам. Мои ноги вдруг оказались в гравитационной яме, воздух вокруг разрезился до состояния вакуума, выжигая лёгкие, а по телу нанесли несколько таких сокрушительных ударов, что затрещали кости.

Я закричал. От боли и ярости одновременно.

Я попытался обнулить само место, где нахожусь — выжечь из реальности куб, сделав его чистым листом, лишённым каких-либо законов, включая и навязанные «Шестёркой».

Это сработало — на несколько секунд. Дикие перегрузки исчезли, но усилие, предпринятое мной, было чудовищным. Из носа и ушей хлынула кровь, в глазах поплыли кровавые пятна.

Я рухнул на колени, упираясь руками в тёплый, странно пульсирующий пол.

Хреново… Очень хреново… Либо мне придётся использовать сейчас то, что я намеревался использовать на «центральном узле» Шестёрки (и я лишусь своего главного оружия) — либо я проиграю…

Салтыков уже плыл ко мне по воздуху. Спокойно, не спеша. В его руке материализовался длинный, идеально прямой шип из чёрного, поглощающего свет материала.

— Твой принцип силён, но ты — его слабое звено, — констатировал Пётр. Острие шипа замерло у меня перед горлом, — Прощай, Марк.

Я собрался для последнего, отчаянного выброса. Выплеснуть в него всё, что осталось, не думая о последствиях! Пусть это будет семя вируса, пусть нет!

Главное — ударить!

Но в тот миг, когда я уже начал движение магии внутри себя, воздух вокруг нас сгустился.

Не лиловым, враждебным давлением системы, а холодным, знакомым до слёз гулом старой магии.

Две полупрозрачные фигуры появились по сторонам от Салтыкова. Слева — крепкая фигура в костюме-тройке, только без пиджака, с вечно ироничным лицом. Дед!

Справа — стройный, изящный силуэт в старомодной офицерской форме, с острым лицом, мощными усищами и печальными глазами. Вальтер!

Они не атаковали Салтыкова. Они просто схватили его.

Дед обхватил правую руку Петра с шипом своими цепкими, призрачными, но на удивление плотными руками. Вальтер, с изящной, фехтовальной точностью, зафиксировал левую руку в районе запястья и локтя.

Салтыков вздрогнул и попытался дёрнуться — но призраки держали его!

— Что за… — зашипел Пётр, не понимая, что происходит.

Как, впрочем, и я…

— Марк… — выдохнул дед, и в его голосе не было обычной ворчливости, только предельная, ледяная концентрация, — Не трать на него главное… У тебя впереди дело поважнее.

— Суть твоего друга внутри него — и ещё борется. Ты можешь её вышибить! — добавил Вальтер.

Я встал на ноги, пошатываясь. Моё сознание, затуманенное болью, с трудом обрабатывало их слова.

— Вышибить? Как? И как вы…

— Мы долго проторчали в твоих артефактах, взаимодействуя с Пустотой, внук, — прорычал дед, напрягая призрачные мускулы — Салтыков всё пытался вырваться, — Не до того щас! Мы накачаны силой, но надолго её не хватит! Но тебе надо пробраться дальше, а этот хлопчик не даст этого сделать — если не высадить из него нахрен эту заразу!

— КАК⁈

Салтыков, молча, с нечеловеческой силой начал разжимать их хватку. Материя его формы пульсировала, адаптируясь.

— Используй нас! Мы — часть Пустоты! Пропусти через нас малую толику… мы усилим её! Направим не в тело, а в ту липкую сущность, что его облепила! Выкурим гада, как таракана из щели!

И тут до меня дошло.

Они предлагали не просто помощь. Они предлагали стать проводниками, живыми резонаторами. Пропустить через их призрачные сущности, связанные с Пустотой, частицу моей силы.

Их природа, их долгое томление в небытии сделает импульс точечным, невероятно мощным и… чистым. Не разрушающим материю, а разрывающим чуждые связи. Как скальпель из анти-материи.

— Это вас убьёт, — хрипло произнёс я.

— Знаем, — коротко бросил Вальтер. Его руки уже светились изнутри, выгорая под напором силы Салтыкова, — Но выбор у тебя, увы, небогатый, Апостол! Мы долго не продержимся.

Салтыков зарычал, и его руки чуть сдвинулись. Призраки деда и Вальтера засветились ещё сильнее…

Я встретился взглядом с дедом. И в его мутных, призрачных глазах я не увидел страха…

— Давай уже, внук! Я дважды обманул смерть, может и в третий раз повезёт!

— А я столько жизней прожил благодаря твоей жабе, что уже надоело! — оскалился Вальтер, — НУ ЖЕ!

Я вдруг ощутил, как по моим щекам текут слёзы…

— Прощайте, — прошептал я.

И отпустил сдерживаемую внутри боль. Не ярость, не отчаяние. Чистую, холодную скорбь. И вместе с ней — крошечную, размером с булавочную головку, частицу Пустоты.

Не оружие, не вирус. Просто… принцип освобождения.

Фигура деда вспыхнула ослепительно-синим, холодным пламенем. Он не закричал — выпрямился во весь свой изрядный рост, и на его лице на миг застыло выражение яростного торжества.

— Ох-тыж @#$%! — рявкнул дед, — Кто бы знал, что это так приятно! А ну…

Он вывернул руку Салтыкова безо всякого труда, заставив его согнуться в три погибели.

Пройдя через деда, частица перекинулась на Вальтера.

Он встретил её с закрытыми глазами. Его форма растворилась в сиянии.

А затем два пламени, два духа слились в один ослепительный сгусток холодного света, который окутал Салтыкова…

А затем раздался взрыв…

Ослепительное сияние, в которое слились духи деда и Вальтера, на миг поглотило всё — и лиловое мерцание стен, и губительную ауру Салтыкова, и даже звон в моих собственных ушах.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как по моему лицу стекают смешанные со слёзами струйки крови из носа. Передо мной, там, где только что бушевала чуждая воля, теперь клубилась странная дымка — не лиловая, а серая.

И из этой дымки на колени рухнул Пётр.

Он упал как кукла с перерезанными нитями, и глухим приложился о каменный пол. Его чёрная форма, лишённая сияния, теперь была просто тканью, порванной и закопчённой в нескольких местах.

Тишина длилась несколько ударов моего бешено колотящегося сердца. И в этой тишине я услышал… стон. Человеческий, хриплый, полный боли и растерянности.

Пётр пошевелился. Его плечи дёрнулись. Он медленно, с невероятным усилием, поднял голову.

Я замер, сжимая кулаки, готовый ко всему. К новой атаке, к пустому взгляду, к голосу системы.

Но его глаза… Они были другими.

Лиловое свечение в них погасло, уступив место знакомому, тёмно-карему цвету. Но главное — в них была растерянность. И — осознание. Глубокое, ужасающее осознание.

Он смотрел на свои дрожащие руки, на порванную форму, потом его взгляд медленно поднялся и встретился с моим.

— Марк? — его голос был едва слышным. Он сглотнул, его лицо исказила гримаса боли, — Марк… это… ты?

Я нервно рассмеялся.

— Вообще-то это я должен задать такой вопрос!

Он зажмурился, как будто от яркого света, и провёл ладонью по лицу.

— Я… я помню… — он говорил медленно, — Я помню тебя. Помню наш разговор… в Звенигороде. Помню… как оно… как ОНО захватило меня, — Он вздрогнул, — О, Боже… Я помню всё, что я делал! Всё, что ОНО делало мною!

Его голос сорвался. Он сжал голову руками, пальцы впились в волосы.

— Я так хотел… хотел объединить, спасти… а ОНО… ОНО использовало меня! Переработало! Я был… интерфейсом. Биологическим процессором. О, Господи, Марк… Прости… Прости, брат…

Он говорил и говорил, и с каждым словом его интонации, его жесты, его самоощущение возвращались. Это был уже не идеальный, безэмоциональный инструмент Шестёрки. Это был Салтыков.

Мой друг. Измотанный, искалеченный — но прежний.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Колени подкашивались, не столько от усталости, сколько от нахлынувшей бури эмоций. Я опустился перед ним.

— Всё кончено, Пётр, — сказал я тихо, — Ты свободен.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы.

— «Шестёрка»… — вдруг прошептал он, — Я чувствую это… Всё ещё! Марк, их гигантский мозг дрогнул! Оно ослабло, Марк! Не сильно, не надолго — но ослабло!

Его слова врезались в меня как ледяные иглы. Не радость спасения, а стратегическая информация. Но в этом и был Пётр — даже на краю бездны безумия его ум работал как ни у кого другого…

— Ты чувствуешь это?

Он кивнул, с трудом поднимаясь на ноги. Я протянул руку, и он ухватился за неё.

— Да! Они адаптируются, конечно. Быстро. Но на час-другой… Их внимание рассредоточено! Потеряв меня, они лишились нормальной такой части обзора! Их контроль… не такой тотальный. Это… это наш шанс! Скажи, что у тебя есть план, Марк! Ты ведь поэтому здесь!

Он встал, пошатнулся, и я поддержал его за плечо.

— Конечно у меня есть план, Пётр, — сказал я, — И поэтому я должен идти дальше.

Он посмотрел на проход, который я пробил в стене.

— Я иду с тобой, — заявил он, — Я столько натворил… став их руками. Я должен помочь это исправить. Хотя бы попытаться! Если смогу хоть чем-то…

Он вызвал вокруг нас кольцо яркого света (защита уровня архимага «Монолит»), посмотрел мне в глаза и усмехнулся.

— Магии во мне прорва, обузой не стану!

А затем… В его взгляде промелькнул стыд.

— Марк… прости меня. За то, что не послушал тогда. За свою… слепую самоуверенность. Я думал, что смогу управлять этой силой. Я был дураком. И из-за этого… столько людей…

Он не смог продолжать. Я сжал его плечо.

— Заткнись, — сказал я грубо, но без злобы, — Мы оба были дураками. Идиотами, мечтающими стать богами, — я коротко, хрипло усмехнулся, — Проехали, серьёзно. Сейчас не время для самобичевания. нужно ударить по этим тварям. И я рад, что ты снова со мной!

На его лице снова мелькнуло подобие улыбки.

— Спасибо, друг, — прошептал он.

Мы помолчали секунду. Воздух вокруг всё ещё вибрировал от остаточной энергии, но лиловый пульс в стенах действительно казался менее упорядоченным, более нервным. «Шестёрка» перегружалась, анализировала неожиданную потерю ключевого узла.

У нас был момент!

— Тогда пошли, — я отпустил его плечо и кивнул в сторону туннеля, — Расскажешь по дороге всё, что помнишь о структуре этого места. Любая деталь. А бить будем вместе. Отомстим этой твари за всё. И за тебя в том числе.

Подземные «сосуды» сменились гигантским, отполированным до блеска залом. Он напоминал сердцевину невообразимо огромного механизма, вырезанного внутри самой горы. Своды уходили ввысь, теряясь в лиловом тумане. Повсюду тянулись пучки пульсирующих световодов — не кристаллов, а скорее жил из сплавленного кварца и чистой энергии. Воздух гудел низкочастотным гулом, от которого дрожали внутренности.

Мы с Петром шли по узкому мостику из того же гладкого, тёплого материала, нависающему над бездной, где внизу клокотало и переливалось сияющее лиловое «озеро» — сгусток сырой магической силы. Каждый шаг отдавался болью в висках.

— Центр распределения, — хрипло произнёс Пётр, его глаза бегали по архитектуре зала, выискивая знакомые места, — Не процессор. Просто распределительный узел. Здесь оно фокусирует волю, чтобы транслировать её на периферийные узлы, вроде того, что в Исландии… или того, что на Таймыре.

Он говорил быстро, отрывисто, делясь обрывками знаний, которые всё ещё плавали в его искалеченном сознании. Каждое слово давалось ему тяжело.

На противоположном конце мостика, из лилового тумана, вышли трое.

Одинаковые — чёрная форма, фиброоптические прожилки, светящиеся холодным светом. Их лица были пустыми масками.

Это были клоны — тела Салтыкова, захваченные и используемые «Шестёркой», как проводники. Они стояли, блокируя путь к видневшемуся вдали источнику света — выходу на поверхность.

Пётр рядом со мной резко вдохнул. Его лицо исказилось от смеси ужаса и омерзения — видеть самого себя, но пустого, как манекен, управляемый чужой волей.

— Марк… — прошептал он.

Шесть лиловых глаз пристально уставились на нас. Воздух на мостике сгустился, стал вязким, как смола.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежали ледяные мурашки. Один такой едва не убил меня. Теперь их было трое.

— Они… не всесильны, — сквозь зубы выдавил Салтыков, будто читая мои мысли. Его голос стал твёрже. В нём проснулся стратег, десятилетиями изучавший магию и её пределы, — Каждый из них — реплика с урезанными возможностями и ограниченным запасом энергии и адаптивности. Они черпают силу из узла, но… есть лаг. Задержка. Им нужно время, чтобы перестроиться под новую угрозу.

— То есть, если бить быстро и не давать опомниться… — начал я, уже мысленно перебирая остатки своей силы. Их было мало. Очень мало. И даже то, что я мог вытянуть из Урочища, мало помогало — основной боевой силой против «Шестёрки» и её прихвостней являлась Пустота.

А ведь нужно было оставить огромную её часть на главный удар…

— Нет, — резко оборвал меня Пётр. Он посмотрел на клонов, на выход за ними, потом — на меня. В его глазах мелькнуло стремительное, холодное понимание, — Их задача не уничтожить нас. Просто задержать. «Шестёрка» чувствует тебя, Марк. Чувствует Пустоту. Она боится, что ты доберёшься до ядра. И пока эти трое держат нас здесь, «Шестёрка» укрепит защиту, перераспределит ресурсы… Или приготовит что-то похуже.

Мы обменялись взглядом. Времени на долгую осаду или тонкий манёвр не было. Каждая секунда работала против нас.

И тогда я увидел в его глазах решение. То самое, от которого у меня сжалось всё внутри.

— Пётр, нет… — начал я, но он уже отошёл от меня на шаг.

На его лице не было страха. Была лишь решимость. И бесконечная грусть.

— У меня всё ещё есть связь с ними, Марк, — тихо сказал он. Его руки слегка дрожали, когда он поднял их перед собой, — Остаточная. Я… я чувствую сеть. Она даёт мне доступ. Ограниченный, болезненный… но доступ.

— Ты не сможешь их контролировать! — прорычал я. Понимал, к чему он клонит. Понимал — и не хотел, чтобы это было правдой…

— Контролировать? — он горько усмехнулся, — Не то, чтобы напрямую. Но я могу… Заставить их кое-что сделать.

— Пётр, я не позволю… — я сделал шаг к нему, но пространство между нами вдруг стало плотным, упругим. Он использовал крупицы той же силы, что осталась в нём от Шестёрки, чтобы удержать меня.

— Марк, слушай! — его голос вдруг зазвучал с прежней твёрдостью, — Это мой долг. Мой выбор! Я позволил этому чудовищу войти в наш мир. Моими руками оно строило свои узлы. Моим голосом оно обманывало и уничтожало людей! А теперь… Теперь этими же руками я могу помочь его остановить. Всё равно жить в мире после того, что я натворил, будет невозможно…

На мостике напротив клоны синхронно сделали шаг вперёд. Их прожилки вспыхнули ярче. Они почуяли активность. Чужую, но родственную.

— Нет времени на споры, друг, — продолжил Пётр, и его улыбка стала мягкой, — Прости меня ещё раз.

— Пётр… — больше я не мог вымолвить ни слова. В горле стоял ком.

— У тебя есть семья, Марк. Илона. Дима. У тебя есть ради чего возвращаться. У меня же… — он махнул рукой в сторону клонов, в сторону всего этого ада, — … у меня есть только этот долг. И шанс искупить хоть толику того, что натворил. Пусть это будет мой последний, самый важный урок.

Он глубоко вдохнул, закрыл глаза на секунду. Когда открыл — в них горел холодный, лиловый отблеск. Не чужой, нет. Он направлял остатки заразы, оставшейся в нём, подчинял её своей воле.

В последний раз.

— Когда я дам сигнал, беги на поверхность. Не оглядывайся.

— Я не оставлю тебя! — крикнул я, снова ударив в невидимую стену его силы.

— Ты должен! — рявкнул он в ответ, и его тело окуталось бледно-лиловым сиянием.

— Черкасова и Романова передали… Попросили вытащить тебя. И сказали, что ждут, — вдруг вспомнил я прощальную сцену на аэродроме.

Салтыков снова улыбнулся.

— Приятно уходить, зная, что тебя кто-то ещё любит и ценит… — произнёс он тихо.

И он повернулся к клонам. Поднял руки. И крикнул.

Этот крик был беззвучным, но он пробил реальность, как раскалённый клинок. Это был вызов.

Трое клонов вздрогнули как один. Их головы резко повернулись к Салтыкову. Лиловый свет в их глазах вспыхнул яростно, сосредоточенно. Они забыли про меня — их протоколы угрозы переориентировались на приоритетную цель.

Пётр обернулся ко мне в последний раз. На его губах играла знакомая, улыбка, которую я впервые увидел за покерным столом на праздник Шабаша, когда-то очень давно…

— Удачи, Марк. Спасибо… что вернул меня.

Он отлетел назад, и клоны рванули вперёд — прямо на него, на меня… Однако оказавшись рядом, они просто пронеслись мимо, даже не взглянув на меня!

«БЕГИ!» — мысленный крик Салтыкова ударил меня по сознанию, сметая последние сомнения.

Сдавленное рычание вырвалось из моего горла. Я помчался по мостику, оставляя за спиной начало короткой, яростной и абсолютно безнадёжной схватки.

Звуки битвы — хлопки сминаемой реальности, треск энергии, тишина, взрывающаяся криками — настигали меня, но я не оглядывался.

Я бежал, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные струи, стиснув зубы до боли.

Я бежал, потому что он отдал за это свой последний шанс. Свою Сскру.

Свою жизнь.

И теперь я должен был сделать так, чтобы эта жертва не была напрасной.

Таймыр.

Император Александр V, похожий на древнего бога войны в своём белом доспехе, одним взмахом жезла разрывал пространство, отправляя в небытие целые волны кристаллических тварей. Его «Витязи» шли за ним, как стальная стена, оставляя за собой груды искорёженного металла и обломков чудовищ. Они пробивались к пульсирующему бивню нового Узла, уже близко, так близко…

И вдруг бивень затих.

На секунду воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только воем ветра. А потом из его основания, из самой вечной мерзлоты, вырвалось нечто. Не твари.

Чёрные, жидкие тени, которые не отражали свет, а поглощали его. Они не атаковали технику — они протекали сквозь броню, сквозь экраны, сквозь плоть. Солдаты замирали на месте, их крики обрывались, а из глаз, ртов и ушей начинало сочиться чёрное вещество. Они превращались в статуи из тьмы, которые затем рассыпались в пепел.

Александр V впервые за всю битву отступил. Его лицо, непроницаемое до этого, исказилось холодной яростью. Он поднял жезл, и пространство вокруг чёрных теней закипело, пытаясь схлопнуться. Но тени просто растягивались, просачиваясь сквозь складывающуюся реальность, как вода сквозь сито. Они адаптировались. Слишком быстро…

Горы Загроса.

Арс почувствовал это раньше, чем увидел. Давление, которое жрецы-геоманты с таким трудом удерживали своими «Песчаными Сердцами» и своими жизнями, вдруг резко исчезло, будто его никогда и не было.

Жрецы в изумлении замолчали, прервав песнь. И в эту тишину ворвался рев.

Земля не просто ожила — она взбесилась. Целые склоны гор, месяцами впитывавшие лиловую заразу, пришли в движение. Это было не землетрясение — это была ярость планеты, направленная против них. Камни, размером с дом, отрывались от скал и катились вниз, не подчиняясь гравитации, описывая немыслимые траектории. Земля под ногами легионов превращалась в кипящую трясину, которая выстреливала острыми, как бритва, кристаллическими шипами.

Арс видел, как одного из старейших жрецов, только что закончившего заклятье, шип пронзил снизу вверх, вырвавшись из-под его сандалии и выйдя через плечо. Мужчина даже не успел вскрикнуть.

Вокруг царил хаос, паника. Их ритм, их единство — было сломлено…

Гибралтар. Оборонная линия.

Иван Апостолов, весь в саже и чужой слизи, перезаряжал свой гранатомёт, орал что-то матерное испанскому капитану. Игорь стоял чуть поодаль за спиной, своим методичным огнём выкашивая очередную волну мелких, юрких тварей, пытающихся прорваться через баррикаду слева.

Их симбиоз был идеален.

— Иго-о-орь! Левее ещё поддай, там к египтянам ломятся! — крикнул Иван, не глядя.

Игорь плавно развернулся, чтобы выполнить просьбу брата.

И в этот миг из маслянистой, лиловой воды выстрелил тончайший луч. Сгусток сконцентрированной энергии, тонкий, как игла, и невероятно быстрый. Он не целился в укрепления, не целился в толпу. Он прошёл ровно по той траектории, куда только что развернулся Игорь.

Иван услышал короткий, влажный хлопок и тихий выдох.

Он обернулся.

Игорь стоял на том же месте. На его груди, чуть левее центра, зияла огромная, обугленная по краям дыра. Сквозь неё было видно пылающий за его спиной пролив и клубящийся туман…

Пистолеты-пулемёты тихо упали на песок. Серьёзное, спокойное лицо Игоря на миг пронзило лёгкое удивление.

— Игорь? — голос Ивана прозвучал сдавленно.

Старший из братьев Апостоловых медленно, очень медленно опустил взгляд на свою грудь, потом поднял его на брата. Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвалась лишь алая пена. Его колени подогнулись.

Иван бросил гранатомёт и рванул вперёд, поймал падающее тело брата, опустился с ним на колени на окровавленный песок. Он зажимал дыру ладонью, но жизнь утекала сквозь пальцы вместе с тёплой кровью.

— Держись, брат, держись, сволочь! — хрипел Иван, тряся его, но Игорь уже не смотрел на него. Его взгляд был устремлён куда-то в серое небо, и в последний миг в его обычно строгих глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Потом свет в них погас.

Иван затих, прижимая к себе ещё тёплое тело. Вокруг гремела битва, но для среднего из братьев Апостоловых весь мир теперь состоял только из этой тяжести на руках и ледяной пустоты внутри.

Подступы к Гуанчжоу.

Маша Тимирязева чувствовала, что её силы на исходе. Каждый ледяной щит, каждое водяное лезвие давались с усилием. Её дракончик уже не летал — тяжело дышал, бегая по земле у ног хозяйки, его чешуя потускнела.

Но они держались. Варвара Долгорукая, шаг за шагом, рвала невидимые пси-сети, расчищая путь. Они пробились дальше, чем рассчитывали.

И тут тишина, которую они так тяжело разрывали, изменилась. Она не исчезла. Она стала направленной. Из тысяч уст «спящих» людей вокруг раздался один-единственный звук. Нота — высокая, пронзительная, невыносимая для сознания.

Варвара вскрикнула, схватившись за голову. Её дар провидицы, всегда открытый, принял этот звук на себя как удар тараном. Она рухнула на колени, кровь пошла носом.

Маша инстинктивно бросилась к ней, пытаясь создать ледяной купол над ними обоими. Но эта проклятая нота была везде. Она вибрировала в самой ткани реальности.

Лёд Маши, её магия воды, застучали, затрещали и… начали резонировать. Её собственная сила вышла из-под контроля, превратившись в бьющееся в конвульсиях оружие против неё самой.

Острые сосульки выросли из её собственных ладоней, впиваясь в плоть. Вода, которую она призывала, закипела в её лёгких. Она захлебнулась, упав рядом с Варварой. Дракончик взвился с истошным визгом, пытаясь защитить хозяйку, но его тело тоже начало неестественно дёргаться, покрываясь ледяными наростами.

Маша лежала на холодной земле, глядя в серое небо, и чувствовала, как её магия, её часть, её друг — убивает её.

Последней её мыслью было странное сожаление о ненаписанных картинах и невысказанных словах.

А потом её поглотил холод.

Гибралтар, другой участок обороны.

Аврора Каселёва дралась как фурия.

Её магия, когда-то гордая и утончённая, теперь была грубым, яростным и смертоносным инструментом. Она отражала энергетические удары, разрывала тварей на части. Её форма была изорвана, лицо залито кровью и потом. Рядом, как всегда, сражался Эммерих. Его стиль был другим — точным, экономным, без лишних движений. Он прикрывал слепые зоны сестры, гасил самые опасные выбросы, и они, как и встарь, были идеальным дуэтом.

Они отбили очередную атаку на позиции египтян. На секунду наступило затишье. Эммерих, прислонившись к разбитому бронетранспортёру, поправлял артефакторный напульсник. Он посмотрел на сестру, и в его глазах, обычно холодных, мелькнуло что-то похожее на одобрение. Может, даже на гордость.

— Неплохо ты наловчилась драться, — хрипло бросил он.

Аврора хотела ответить обычной колкостью — но не успела.

Из клубов лилового тумана, что стелились по воде, вырвался веер тончайших, почти невидимых энергетических нитей. Они не были рассчитаны на массовое поражение. Это был снайперский выстрел — но множественный. Десятки нитей, каждая — на отдельную цель, выбранную по неизвестному алгоритму.

Одна из них, быстрая как мысль, прошила воздух и вошла Эммериху в горло, чуть ниже кадыка, и вышла сзади у основания черепа.

Он не упал сразу. Стоял, широко открыв глаза. Рука потянулась к шее, к маленькой, почти аккуратной ранке. Он посмотрел на Аврору с изумлением. Как будто не мог поверить, что всё кончено так… банально.

— Эммерих… — имя брата сорвалось с губ Авроры шепотом.

Он попытался шагнуть к ней, но ноги не послушались. Он начал падать, и Аврора бросилась вперёд, подхватила его, опустилась на землю, держа на коленях. Она зажимала крошечную ранку, но знала, что это бесполезно. Удар был точен. Смертелен — внутри зараза выжигала энергетику её брата вместе с жизнь, и никакой лекарь не мог бы его спасти.

— Глупо… — прошептал Эммерих, и капелька крови выступила у него на губе.

— Молчи, — скомандовала Аврора, но голос её дрогнул, — Молчи, дурак! Держись!

Он смотрел на неё, и его взгляд медленно терял фокус. Его рука слабо сжала её запястье.

— Всё же… лучше… так… чем… иначе… — выдавил он.

Его тело обмякло. Взгляд уставился в никуда. Аврора сидела, прижимая к себе брата, и не плакала.

Она смотрела на приближающийся из тумана новый вал тварей, и в её глазах разгорался холодный, беспощадный огонь.

Огонь мести, который теперь будет гореть до конца. До её конца…

По всем фронтам «Пангеи» прокатилась одна и та же волна: яростное, отчаянное наступление человечества споткнулось, захлебнулось и покатилось назад под сокрушительным, умным и беспощадным контрнаступлением «Шестёрки».

Теперь она не просто защищалась — она демонстрировала своё превосходство. И по дороге к окончательной победе забирала с собой лучших из тех, кто осмелился ей противостоять…

Ярость. Внутри меня не было ничего, кроме ярости.

Ни боли, ни усталости, ни даже горя — всё это сгорело, оставив после себя чистую, отточенную до бритвенной остроты ненависть. Не кипящую, нет.

Замороженную.

Я обрёл друга — после того, как думал, что он исчез навсегда. Я вырвал его из пасти «Шестёрки», — на одно короткое, драгоценное мгновение у меня снова был старый добрый Салтыков.

А потом он снова ушёл — на этот раз, навсегда.

Добровольно бросил себя в мясорубку, чтобы купить мне лишний час…

И дед… и Вальтер…

Мысли не складывались в слова. Они были просто импульсами, белым шумом ненависти, направленной на всё вокруг: на гладкие стены катакомб, на лиловый свет, на это место, на «Шестёрку», которая отнимала у меня всё.

Маскировка? Скрытность? Экономия сил?

Это было для того Марка, который ещё надеялся, который рассчитывал, который вёл сложную игру.

Но того Марка больше не было. Его окончательно и бесповоротно убили там, на мосту — фигурально выражаясь, конечно…

Я вышел из туннеля на поверхность. Если это слово вообще подходило для Тарима. Я стоял на огромной, отполированной до зеркального блеска платформе, под куполом из лилового тумана, что клубился высоко над головой. Вокруг, на многие километры, простирался мёртвый, перестроенный ландшафт Урочища — кристаллические леса, застывшие реки из энергии, башни из сплавленного камня.

И в центре этого кошмара, на вершине искусственной горы, стояло здание.

Храм Ур-Намму.

Но теперь он не был руинами. Его перестроили, усилили, оплели паутиной светящихся жил. Он пульсировал, как чёрное сердце этого нового мира, и из него во все стороны лился сконцентрированный гул и лиловый свет.

Центральный узел, мозг — он здесь. Я это чувствовал…

АИ между мной и этим храмом копошилась жизнь. Твари — не бесформенные тени из подземелий, не заражённые животные, а конструкции. Кристаллические стражи, механизмы из плоти и камня, летающие гексагоны с лиловыми «глазами». Их были сотни, тысячи, десятки тысяч.

Целая армия, созданная для защиты святая святых.

Раньше я бы искал обходной путь. Пробирался бы тенями, взвешивал риски. Сейчас же у меня не было на это ни времени, ни желания.

Я просто оттолкнулся от платформы и полетел. Я больше не сдерживал силу Пустоты, не пытался придать ей форму или направление. Я просто отпустил её. Она вырвалась из меня, как расширяющаяся сфера, податливая, и услужливо повинующаяся моей воле.

Забавно…

Чтобы обрести контроль, было нужно его потерять…

Я нёсся вперёх, и всё, чего касалась растущая сфера моего бешенства, просто… прекращало существовать. Кристаллические стражи, оказавшиеся на пути, рассыпались в мелкую пыль, не успев даже повернуть головы. Летающие гексагоны гасли, как перегоревшие лампочки, и падали, разбиваясь о зеркальную землю.

Я не атаковал их.

Я просто утверждал факт: на моём пути ничего не должно существовать…

Это было чудовищно расточительно. Я чувствовал, как с каждым метром, с каждым уничтоженным врагом во мне что-то тает, истощается. Но я не останавливался. Я мчался к храму по прочерченной в самой реальности дороге из тишины и праха.

Всё было расчитано — мне хватит сил, чтобы вонзиться в сердце этой дряни. А то, что будет потом…

Будет потом.

Охрана Храма попыталась ответить. С нескольких башен ударили сгустки сконцентрированной энергии. Лиловые лучи, способные испарить танк, пересекали пространство и входили в мою сферу. И гасли — бесследно. Они не взрывались, не отражались — просто переставали быть энергией, рассыпаясь на безвредные фотоны, которые тут же поглощались Пустотой.

Врата Храма были огромными, из чёрного, похожего на обсидиан материала, испещрённого мерцающими рунами.

Я не стал замедляться перед ними — лишь сжал в кулак силу Пустоты, сформировав длинный, узкий клин, сконцентрировал в нём всю свою ярость, всю боль от потерь — и выстрелил им вперёд.

Невесомый клин вонзился в место стыка врат, и они рассыпались, превратившись в облако чёрной пыли, которое тут же развеялось.

Я влетел в зияющий проём.

Внутри бушевал свет. Центральный зал храма был гигантским цилиндром, от пола до самого купола в центре которого висел… Сгусток.

Абстракция, которая напоминала нервный узел, сплетённый из молний, света и вращающихся математических формул, которые можно было видеть невооружённым глазом.

От него во все стороны, в стены, в пол, в сам воздух, тянулись нити чистого сознания. Это и был «центральный узел» — место, где мысль становилась реальностью.

Где воля «Шестёрки» материализовалась.

Здесь не было охраны…

Я приземлился на пол, и сфера Пустоты вокруг меня схлопнулась с тихим звуком. Я стоял, глядя на пульсирующий узел, чувствуя, как его присутствие давит на моё сознание, пытается найти в нём трещину, заразить, переработать.

Оно уже знало меня.

Боялось меня.

И концентрировало всё, чтобы остановить.

Не сегодня…

Я поднял руки к узлу и прошептал:

— Простите…

А потом — впился в мешанину из света и энергии своей сутью Пожирателя, и послал сквозь Пустоту импульс, направленный на всех тех, кто был нужен мне для уничтожения «Шестёрки» — правители «Пангеи», сильнейшие архимаги…

Все, кто должны были стать катализатором…

Их сила, их магия, их горящие Искры — всё, что делало их сверхлюдьми, правителями — хлынуло в меня через Пустоту.

Прямо сейчас они, ведущие войну там, далеко, лишатся своей магии. И, скорее всего — погибнут…

Но это был единственный выход, единственная возможность вырвать заразу «Шестёрки» с корнем!

Я ощутил каскад ударов. Океан огня из Нефритовой Империи. Песчаную бурю воли из пустынь. Холодную, расчётливую мощь европейской логики. Древнюю, тяжёлую силу пирамид, и многое, многое другое.

Всё это хлынуло в меня, сминая, ломая, переполняя каждую клетку, каждый нерв.

Я закричал. От боли и переизбытка силы. От того, что моё тело, моё сознание, моя душа разрывались на части под напором десятка солнц, заключённых в человеческую оболочку.

Из глаз, ноздрей, ушей, каждой поры моего тела заструился свет.

Собственная Искра расплавилась, не выдержав напора такой мощи — как начала плавиться и плоть…

Я едва удерживал эту силу — и становился чем-то иным.

Сосудом, переполненным до краёв.

Ярким, невыносимо ярким факелом в самом центре лилового кошмара!

И тогда, удерживая этот кипящий внутри океан силы одним только чувством, ледяной ярости, я повернул своё внимание к центральному узлу «Шестёрки»…