Политическая история Римской империи. Том II

Колонат был развит в Риме издавна. Колонами были свободные крестьяне, которые брали в аренду землю у землевладельца, в том числе у императора, и обрабатывали ее обычно за долю урожая. Обе стороны при необходимости имели право расторгнуть договор об аренде, но арендаторы могли это сделать только после внесения всех причитавшихся платежей. С ухудшением экономического положения колоны все меньше могли воспользоваться этим своим правом и были вынуждены не только оставаться на арендованной земле всю жизнь, но и передавать эту аренду своим детям. Колон, таким образом, оказывался тесно привязанным к своему участку и его владельцу.

С течением времени такое положение легализовалось. Колоны были прикреплены к земле и не могли ее покидать. Это были приписанные колоны. Они не были рабами и официально считались свободными людьми, но на деле их свобода была резко ограничена: их нельзя было продать, как рабов, но с продажей земли они тоже переходили к новому владельцу; они имели право завести семью, и их дети тоже становились колонами; могли обладать своим имуществом и передавать его по наследству, но не могли его отчуждать без согласия своего господина, — поэтому их часто называли «рабами земли» (servi glebae), а их положение приравнивалось к рабскому. С другой стороны, землевладельцы не имели права произвольно повышать арендную плату или тем более сгонять колона с земли. Они осуществляли patrocinium над своими колонами, т. е. оказывали им всяческое покровительство в обмен на выполнение теми своих обязанностей, в том числе платили государству налоги колона и защищали его как от разбойников, так и государственных чиновников. Колона нельзя было призвать в армию без согласия его господина. Но тот, кто с этого согласия вступал в армию, или входил в духовное сословие, или даже (тоже, естественно, с согласия господина) становился декурионом, колоном быть переставал. Колоны, жившие на императорских землях, находились в более привилегированном положении, чем те, кто «сидел» на частных землях. Императорских колонов, в частности, во времена Валентиниана I вообще нельзя было призвать в армию. Пользовались они и налоговыми льготами. Некоторое время существовали еще и так называемые свободные колоны (coloni liberi), они не прикреплялись к земле, а официально могли, как и прежде, свободно уйти со своей земли, но только после выполнения ими всех своих обязательств по отношению к землевладельцу.

Наследственная аренда, о которой говорилось выше, была нс единственным источником колоната. Колонами становились люди, более или менее добровольно перешедшие под покровительство сена юра, или чиновника, или императора, обменивая свою свободу на защиту покровителя. Оказавшись в тяжелом положении, многие крестьяне отдавали свои участки крупному землевладельцу и получали их снова от него, но уже работая на них в качестве колона и, соответственно, уплачивая арендную плату. Если кто-либо добровольно обрабатывал чужую землю в течение 30 лет, тот тоже автоматически становился колоном. Колонами являлись вольноотпущенники. Если раньше бывший раб, превращаясь в клиента своего бывшего владельца, приобретал, однако, относительную свободу и мог сам определять свою судьбу, то теперь он становился колоном и должен был, как и другие колоны, пожизненно и наследственно «сидеть» на земле господина. Наконец, многие военнопленные или другие варвары, оказавшиеся на территории Римской империи, тоже поселялись на правах колонов. Впрочем, последние, видимо, все же обладали более широкими правами. Колоны, «сидевшие» на императорской земле, занимали более высокое общественное положение, чем колоны частных лиц.

Фактически положение колонов все более сближалось с положением рабов. Это признавали не только публицисты, но даже законодатели. Но все же существовало очень важное юридическое различие между этими двумя группами эксплуатируемых. Раб был собственником другого человека, а колон приписывался только к земле и сохранял статус свободного человека. Обращение колона в рабство являлось наказанием за преступление, главным образом за самовольный уход с земли. Различие между свободным и несвободным статусом оставалось кардинальной характеристикой римского общества.

Рабы по-прежнему играли довольно значительную роль в социальной и экономической жизни империи. Раб оставался абсолютно несвободным человеком, не будучи субъектом права, а только его объектом. Его владелец мог его продавать, дарить, передавать по наследству. Раб официально не имел ни семьи, ни имущества. Господин мог ему позволить иметь жену и детей, более того, это весьма поощрялось, ибо раб, рожденный в доме (verna), считался более верным и надежным. Но это являлось лишь сожительством, не влекло за собой никаких юридических последствий и могло быть в любой момент расторгнуто владельцем. Последний мог также передавать рабу какое-то имущество, тот свободно им распоряжался (без права отчуждения), но оно не становилось его собственностью, а являлось пекулием, т. е. собственностью прежнего господина, которую тот по своему свободному желанию передавал в хозяйствование подчиненному лицу. Фактически владелец пекулия (раб) становился как бы «продолжением руки» официального собственника (рабовладельца).

Наличие пекулия делало раба подобным колону. Вообще в это время при сохранении юридических различий социальное положение рабов и колонов практически было одинаковым. Те рабы, кто обслуживал лично своего хозяина и его семью, находились почти в том же положении, что и раньше. Но те, кто был занят в производстве (сельском хозяйстве, ремесле), занимали в обществе фактически иное положение. Рабы уже могли совершать те или иные сделки, и они признавались законом, хотя официально при этом требовалось согласие господина. Признавались долги, сделанные рабом во время своей производственной деятельности, даже право рабов иметь своих рабов. Некоторые рабы становились достаточно богатыми, а рабы императора могли вообще занимать довольно высокие посты в государстве. Особенно это относится к евнухам. Их при дворе становилось все больше, и они оказывали значительное влияние на государственную политику. Но и положение частных рабов менялось в лучшую сторону. Господин уже не мог безнаказанно убить или искалечить своего раба. При продаже рабов запрещалось разделять фактически сложившиеся семьи. Раба, прибегнувшего к статуе императора или убежавшего внутрь церкви, нельзя было силой оттуда изгнать. В утверждавшейся церковной доктрине раб признавался человеком со всеми вытекавшими отсюда последствиями.

Особое положение в социально-политической структуре Римской империи занимало христианское духовенство. Оно обладало значительными привилегиями. Клириков, включая монахов, не призывали в армию,[223] они освобождались от городских обязанностей и уплаты налогов. Епископы при передвижениях имели право пользоваться государственной почтой. Высшие церковные иерархи входили в состав консистория. Обладая собственной организацией, Церковь оказывается автономным элементом римского общества и государства, в то же время тесно с ними связанным.

Социальный состав христиан не отличался от общей социальной структуры Империи Как и в государственном аппарате, в церковной иерархии люди из низших слоев имели возможность проникнуть на самые «верхи#. Известно, что некоторые епископы были совершенно неграмотными. Один из испанских епископов был нас только невежественным, что принял мошенника за воскресшею Христа, какие люди явно были выходцами из низов населения. Однако большинство епископов имели более высокое происхождение. Они, как правило, принадлежали к провинциальной или городской знати, получали хорошее (обычно риторическое) образование и порой являлись учителями красноречия. Так, из знатной малоазийской семьи вышли Василий Кесарийский (Великий) и его брат Григорий Нисский, получившие прекрасное риторическое и философское образование и ставшие в конечном итоге одними из крупнейших христианских богословов того времени. Не менее образованным был друг Василия Григорий Назианин. Отцом Амбросия являлся префект претория для Галлии, в резиденции которого в Августе Треверов и родился будущий медиоланский епископ, сделавший сначала блестящую светскую карьеру, а затем ставший наиболее авторитетным иерархом Запада. Амбросий сыграл решающую роль в обращении Августина. Тот происходил из куриалов и тоже получил хорошее образование. Из военной среды вышел Мартин Турский. Разное происхождение влияло и на взгляды, и на поведение церковных иерархов и Церкви в целом, однако считать церковных деятелей лишь выразителями интересов того слоя, из которого они вышли, нельзя. Христианское духовенство имело свои интересы, мораль, модели поведения. Все это закреплялось и собственными церковными установлениями, прежде всего соборными решениями, и законами государства. Духовенство вполне можно рассматривать как определенное сословие Поздней империи.

Социально-экономическое устройство. Кризис конца II — первой трети III в. и в еще большей степени «военная анархия» нанесли тяжелый удар римской экономике и социальным отношениям. Многие ранее процветавшие регионы пришли в запустение. Это относится и к Италии, до того являвшейся центром римского мира, а также к таким глубоко романизованным регионам, как Южная и Восточная Испания и Южная Галлия. Происходит смещение центра экономической активности в более отсталые районы. В них быстрее возрождается хозяйство. Соответственно, перемещаются многие торговые пути.

В III в. полностью развалилась римская финансовая система. Ее не очень удачно пытался возродить Диоклециан. Константин создал совершенно новую систему, затем развитую его сыновьями.[224] Эта реформа в целом оказалась довольно действенной и способствовала восстановлению денежного обращения в Империи. В отдельных своих чертах она даже пережила Римскую империю. Однако вес серебряной монеты все более уменьшался, а позже она перестала существовать. Девальвировалась и бронзовая монета, ее курс по отношению к солиду определялся конкретной экономической ситуацией в данном месте и в данное время и менялся почти ежедневно, что делало пользование ею весьма затруднительным. И только золотой солид и его фракции продолжали оставаться более или менее полновесными, и постепенно все расчеты стали производиться в золотой монете.

Преобладание золотых монет говорит о начавшемся крахе рыночной системы, ибо для постоянного оборота золото малопригодно. Золотые монеты все больше становились либо средствами платежа налогов и выплаты даров чиновникам и солдатам, либо предметами накопления. Об этом крахе свидетельствует и открытое вмешательство императорской власти в экономику государства, как это было впервые сделано Диоклецианом. И позже императоры не раз вмешивались в хозяйственные вопросы, регламентируя своими законами деятельность представителей тех или иных профессий, таких, к примеру, как булочники, лесники или торговцы. Более того, если раньше государство хозяйством почти не занималось (исключением была, пожалуй, только чеканка монеты), то теперь появляется государственный сектор римской экономики. Император всегда был одним из самых крупных землевладельцев. Только в двух африканских провинциях ему принадлежало 15 000 км² земли, что составляло не меньше ⅙ всей провинциальной территории. В сирийском городе Кирра тоже почти ⅙ всей земли была императорской. Но раньше существовало четкое различие между государственной землей, принадлежавшей всему римскому народу (часто называемой по-прежнему ager publicus), и собственностью императора и его семьи (patrimonium). Начиная со времени Септимия Севера обе эти категории начинают сливаться в res privata, и управление всеми землями осуществляется специальным высокопоставленным чиновником — comes rerum privatorum. Доходы с этих земель шли как на личные расходы императорской семьи, так и в казну. Так что «приватные земли» надо рассматривать именно как государственный сектор сельского хозяйства. Среди них выделялся «божественный дом», предназначенный непосредственно для снабжения императора и его семьи. Его территории располагались в Африке и Каппадокии в Малой Азии. Все «приватные земли» обычно сдавали в аренду, а у арендаторов их обрабатывали рабы и особенно колоны.

Еще большую роль играл государственный сектор в ремесленном деле. В эпоху Ранней империи при каждом легионе имелись свои оружейные мастерские, подчинявшиеся его командованию, но основную часть необходимого, включая вооружение, легионеры покупали у частников. Сначала крах, а затем довольно медленное возрождение такого производства заставили императоров создавать государственные мастерские, не только оружейные (fabricae), но и текстильные, которые тоже обслуживали армию и государственный аппарат. И хотя часть необходимого солдаты и чиновники по-прежнему покупали сами, основную массу всего нужного они получали из государственных мастерских. В распоряжении государства находились также мастерские по изготовлению пурпурных тканей и папируса, и никому более не разрешалось этим заниматься. Оно владело также некоторыми карьерами и рудниками. В этом в принципе нет ничего нового, но раньше карьеры и рудники сдавались в аренду, а теперь государство часто эксплуатировало их само. И в рудниках, и в карьерах, и в мастерских в значительной степени использовался принудительный труд государственных рабов и осужденных преступников. В мастерских, кроме рабов, работали и свободные люди, но они приравнивались к солдатам, подчинялись очень строгой дисциплине и не имели права бросать место работы.

Частью государственного сектора экономики являлся и наземный транспорт (cursus pubicus). Из довольно скромной государственной почты он превратился в развитую отрасль хозяйства, имевшую также большое политическое и военное значение. Ее важными элементами были дороги и станции, а рабочая сила и транспортные средства, включая лошадей или ослов, либо реквизировались у частных лиц, либо поставлялись ими в качестве государственной повинности. Такой же повинностью были содержание и своевременный ремонт дорог и станций. Что касается водного транспорта, то он был делом частных навикуляриев, но те должны были значительную часть времени бесплатно работать на государство, за что получали право в остальное (гораздо меньшее) время трудиться на себя. Чтобы государство всегда было обеспечено водным транспортом, навикуляриям было запрещено отказываться от своего дела, а их дети наследовали и их ремесло.

Таким образом, важной чертой экономической жизни эпохи Поздней империи становится большая и все возраставшая роль в ней государства. Вместе с чиновничьим аппаратом оно оказывается теперь активным хозяйствующим субъектом. И это резко отличает экономическую ситуацию в Поздней империи от времен республики и Ранней империи. Надо, однако, подчеркнуть, что во всеобщем валовом продукте Империи этот сектор экономики играл далеко не решающую роль.

Хотя Римская империя была в первую очередь государством городов, сельское хозяйство всегда играло в ней значительную роль. Кризис конца II — начала III в. и последующая «военная анархия» нанесли городам, городскому ремеслу и торговле тяжелый урон. Начавшееся еще накануне кризиса постепенное перемещение центра тяжести хозяйственной деятельности в «деревню» резко ускорилось. Даже на сохранившихся или восстановленных городских рынках главными товарами являлись зерно, вино, масло и другие сельскохозяйственные продукты. Сельское хозяйство становится важнейшей сферой экономики. И социальные отношения здесь определяют общественное устройство Римской империи в это время. А в этой сфере произошли качественные изменения. В ходе кризиса огромная часть мелких и средних собственников разорилась, и их владения были поглощены крупными собственниками. В Поздней империи именно крупная собственность определяет сельскохозяйственный пейзаж эпохи.

Самым крупным землевладельцем, как уже отмечалось, был император. Наряду с императорской существовала и частная крупная собственность, формой которой становится латифундия. Владельцев латифундий все чаще называли магнатами. В основном это были сенаторы различных рангов. Сенаторские владения были выведены из-под юрисдикции городов. Латифундии все активнее наступали на городские земли и становились основными производителями продовольствия. Центром латифундии являлось господское поместье, представлявшее собой целый комплекс почти дворцового типа — виллу. В ней имелись даже помещения для ремесленников, а часто и для гарнизона. Уже не только, а иногда и не столько город, сколько латифундия становится центром ремесленного производства. Виллы были хорошо укреплены и своими башнями походили на средневековые замки. Здесь жили хозяин со своей семьей и рабы, непосредственно его обслуживавшие. Впрочем, учитывая, что у наиболее крупных собственников имелось далеко не одно владение, многие такие виллы могли оставаться практически пустыми. В столь продолжительное отсутствие владельца поместьем довольно самовластно руководил управляющий, часто происходивший из особо доверенных вольноотпущенников или даже рабов.

Сельская территория поместья обычно делилась на две части: одну составляли земли, обрабатываемые рабами непосредственно под руководством управляющего, другую делили на сравнительно мелкие участки, где работали рабы, посаженные на пекулий, но в основном колоны. В отличие от рабов, живших в рабочем квартале при вилле, колоны обитали в отдельных деревнях, и этот способ поселения все больше распространялся в Римской империи. В деревню бежали многие горожане, в том числе ремесленники, не находившие применения своему труду в городе. Они, по-видимому, тоже превращались в колонов. Колонат становился господствующей, хотя и далеко не всеобъемлющей, системой эксплуатации непосредственных производителей в сельском хозяйстве. Можно думать, что в латифундиях, хозяева которых отсутствовали, доля колонов была большей, чем там, где собственник сам занимался хозяйством.

Взаимоотношения магнатов и колонов определялись не только чисто экономическими и административными факторами. Латифундисты осуществляли над своими колонами патроциний, т. е. «покровительствовали» им. Это заключалось прежде всего в том, что магнат защищал своих колонов от всяких посягательств на них и их имущество, причем не только и не столько от внешних врагов или разбойников, сколько от государственных чиновников. Колоны отдавали владельцу земли значительную часть плодов своего труда, но зато тот платил за них налоги и не допускал привлечения их к различным государственным повинностям. С целью защиты себя и своих колонов многие магнаты создавали специальные вооруженные отряды, что делало их практически независимыми от местных и даже в какой-то степени государственных властей. Оказавшись под таким «покровительством», колоны признавали и фактическое право магната вершить суд над ними и вмешиваться в их жизнь и отношения с другими колонами. И такие отношения являлись наследственными. Обладая собственной вооруженной силой, имея возможность вершить суд в своем имении, вмешиваясь не только в экономическую (в нее как раз очень редко), но и в повседневную жизнь обитателей своего имения, такой магнат на деле превращался в маленького государя, а его имение становилось не только экономической единицей, но и центром власти.

Императоры не имели достаточных сил ни для защиты рядового населения, ни для приведения к покорности магнатов. К тому же главным для государства был своевременный сбор довольно высоких налогов, и ему было легче собирать их со сравнительно небольшого числа латифундистов, чем с бесчисленной массы крестьян, и поэтому оно мирилось с наличием такого «передаточного звена» между колоном и государственной казной, как магнат. В результате империя все больше превращалась в сообщество латифундий (включая и императорские имения).

Наряду с императорской res privata и частными латифундиями существовал еще один вид крупного землевладения — собственность христианской Церкви. Как уже говорилось, в IV в. христианство стало легальной религией, которой особо покровительствовали императоры, а в конце века и единственной легальной религией. Только евреям дозволялось исповедовать иудаизм, но при этом они теряли ряд прав. Императоры и магнаты часто отдавали церквам и монастырям земли и даже целые деревни. (Особенно часто это делалось по завещанию.) Став монахами или входя в клир, люди, в том числе и сенаторы, отдавали свое имущество или его часть церкви или монастырю. Многие крестьяне, ремесленники, куриалы, стремясь спастись от гнета государственных обязанностей, отдавались под покровительство церкви. Надо иметь в виду довольно быстрое и несомненно искреннее распространение религиозности в самых широких кругах римского населения, так что не только своекорыстные, но и чистые и возвышенные помыслы толкали людей на уход в церковь или под ее покровительство и на передачу ей своего имущества. Так возникали церковные владения, обрабатываемые рабами, вольноотпущенниками и крестьянами, отдавшимися под покровительство, и все они превращались в церковных колонов. В результате Церковь стала очень богатой. Особенно в этом отношении выделялась римская церковь. Уже при Константине ее годовой доход достигал 28 800 солидов, а в дальнейшем еще более возрос. Богатели и главы отдельных церквей. Симмах иронически советовал своему разорившемуся другу принять христианство, стать епископом и этим радикально поправить свои дела. Конечно, это был язвительный выпад идейного врага, но он все же отражал и степень богатства епископов, и установившийся в обществе взгляд на него.

Церковными владениями официально управляли епископы, но на деле они поручали это делать назначенным ими и зависимым от них экономам, тоже клирикам. Труд здесь был организован в принципе так, как и во владениях светских магнатов. Авторитет епископов в это время становится непререкаемым не только в вероучительных вопросах, но и в самых разных аспектах земного бытия. Епископ творит суд в не меньшей мере, чем латифундисты. Более того, его суд и все другие решения признают все христиане его епархии, а таковыми становилось большинство населения. Авторитет Церкви еще более увеличивался по той причине, что значительную часть своего имущества она тратила на благотворительность, поддерживая и защищая бедняков. Церковь, таким образом, оказывается не только духовным и экономическим центром, а и политическим.

Все три формы крупного землевладения обладали общими чертами: первая — сочетание крупного землевладения и мелкого землепользования; вторая — наследственное закрепление работников за землей и установление собственности землевладельца не на работника, как это было при владении рабами, а на его труд; третья — присвоение землевладельцем, по крайней мере, некоторых функций политической власти на местах. При этом сохранялись рабство и прежняя система собственности и эксплуатации. Четвертой чертой можно считать то, что все крупные собственники стремились к автаркии, экономической независимости от внешнего мира. В латифундиях, как владениях Церкви и императорских, появлялись и многоотраслевое земледелие, и различные виды животноводства, и разного рода ремесла. Замыкаясь в своих рамках, такие владения все меньше нуждались в импорте, но стремились к экспорту. Сельское хозяйство все больше превращалось в натуральное. Конечно, говорить о полном превращении сельского хозяйства в натуральное нельзя, но тенденция к замене рынка натуральным хозяйством преобладала.

В этих условиях роль торговли, естественно, уменьшалась. Она, несомненно, существовала, но ассортимент товаров был не таким, как раньше. В ассортименте преобладали предметы роскоши. Общеимперскими торговцами были преимущественно представители Востока — сирийцы, иудеи, разноплеменные жители Александрии. Италийские и многие провинциальные купцы оказались фактически вытесненными с общеимперского рынка. Несколько иначе обстояло дело с региональной и провинциальной торговлей, вплоть до варварских вторжений имевшей довольно большое значение. Императорская власть рассматривала торговцев в первую очередь как источник денег для казны, поэтому они облагались высокими налогами; существовали различные пошлины, резко увеличивавшие стоимость товаров. И речной, и сухопутный транспорт фактически находился под контролем государства. И все же значительные торговые центры продолжали существовать. Это были обе столицы — Рим и особенно Константинополь, а также такие крупные города, как Александрия и Антиохия, а в западной части — Карфаген и в меньшей степени Лугдун. Впрочем, рынки имелись в каждом городе и даже в некоторых латифундиях, так что говорить о полном упадке торговли нельзя. Но тенденция к ее вытеснению из экономической жизни империи прослеживается довольно четко. Торговая сфера, однако, сужается не единообразно. Сокращаются сухопутные пути, но сохраняет свое значение торговля морем. Видна и вторая тенденция: вытеснение мелких торговцев, которые в новых условиях, в значительной степени определяемых более жестким государственным контролем, не могли составить достойную конкуренцию на рынке крупным.

Город по-прежнему оставался центром и торговли, и ремесла. Кроме государственных мастерских, о которых уже говорилось, имелись многочисленные частные. По-прежнему существовало значительное разделение труда, обеспечивавшее более высокую его производительность. Но число ремесленных специальностей уменьшается. Доля государственного сектора в общем объеме ремесленной продукции была не очень большой, но он оказывал значительное влияние на функционирование ремесла этого времени. Как и в торговле, здесь наблюдается, с одной стороны, укрупнение производства, исчезновение многих мелких мастерских, с другой — усиление государственного контроля над частным ремеслом. Государство не только сохранило ремесленные коллегии, но и заставило всех ремесленников обязательно стать их членами и передавать это членство своим детям, ибо это облегчало надзор за ремесленниками и сбор налогов и обеспечивало производство необходимых товаров. На развитие городского ремесла, несомненно, влияло и наличие мастерских во многих латифундиях. Многие товары, изготавливаемые городскими ремесленниками, не доходили ни до магнатов, ни до колонов.

Укрупнение мастерских вело к сокращению доли свободного труда, хотя он и не исчез. В таких мастерских главной эксплуатируемой силой оставались рабы. Это же относится к мелким и средним земельным владениям граждан городов, как куриалов, так и плебса. Можно говорить, что в сфере «города» все еще преобладал старый античный рабовладельческий уклад, но в пределах всей Империи он и абсолютно, и относительно уступал тому, что представляли собой частные латифундии, императорская собственность, церковные владения, в рамках которых утверждались совершенно другие формы взаимоотношений собственника и работника.

На землях civitates и вне их еще сохранялись и сельские общины — паги и вики на Западе, микрокосмии на Востоке. Их удельный вес в социальной и экономической жизни империи уменьшился, однако в это время появились новые элементы, связанные с общинным укладом — леты и федераты из варварских племен. Они жили общинами, и их увеличение в определенной степени компенсировало упадок собственно римскою свободного крестьянства. Правда, под римским влиянием у них все более ускорялся процесс социальной и имущественной дифференциации, но сами общины продолжали существовать.

Наконец, надо отметить, что на окраинах Римской империи и в некоторых глубинных районах Малой Азии еще были народы, жившие в родовом строе. Такими были, например, баски (васконы) на Пиренейском полуострове, кочевые племена в предполье Сахары, исавры в Малой Азии, отдельные арабские племена на границе с Сирийской пустыней и кельтские в отдаленных районах Британии. Какие-то народы уже переходили на последнюю ступень родового строя, еще недавно в нашей науке условно именовавшуюся «военной демократией», но сами его основы оставались неизменными.

Таким образом, в период Поздней империи в обществе сохранялись существовавшие и ранее различные социально-экономические уклады:

— античный, представленный мелкими и средними владениями античного типа с рабами как основной, хотя и не единственной эксплуатируемой силой, и гражданскими городскими общинами;

— крупнособственнический в виде крупных внегородских поместий императора, сенаторов и церкви, главной рабочей силой которых были рабы на пекулии, колоны и другие зависимые люди, а сами владения являлись не только экономическими центрами, но и центрами власти;

— общинно-территориальный, к нему относились сохранившиеся сельские объединения прежнего крестьянства и общины федератов и летов;

— родовой в наиболее отсталых районах.

Однако при сохранении всех этих укладов наблюдается изменение их взаимного удельного веса, роли в социальной и экономической жизни Империи. Если во времена Ранней империи преобладающим в общеимперских рамках был античный уклад, что и определяло в значительной степени принадлежность раннеимперского общества к античности, то теперь перевес был на стороне крупнособственнического. Перемещение центра социально-экономического и в значительной степени политического развития из одного региона в другой, до этого времени менее развитый, было характерно для всей истории античного мира. Но в III в. он переместился в те сравнительно менее романизованные районы Империи, где стал господствовать крупнособственнический уклад. Особенно это характерно для ее западной части. В восточной части значительную роль продолжали играть Сирия и особенно Египет, имевшие и ранее огромное значение для имперской экономики. Однако и там ведущее место занимают районы, в меньшей степени включенные в античную систему социальных отношений (например, египетская хора). В рамках крупнособственнического уклада, как и сохранившегося древневосточного, социальные отношения были уже не античными. По своим основным характеристикам они приближались, скорее, к феодальным, хотя говорить о Римской империи этой эпохи как и о феодальном государстве еще нельзя.

Абсолютная монархия и ее противоречия. Характерной чертой Поздней империи являлось несовпадение формы и содержания, видимости и реальной сути. Государство было по-прежнему республикой римского народа, но ни о каком «общем деле» говорить не приходилось. Вся власть сосредоточилась в руках императора, не имевшего никакого властного партнера рядом с собой. Официально каждый гражданин имел право обратиться к нему с жалобой или высказать свое мнение, но на деле такой возможностью обладал только плебс тех городов, которые на тот момент являлись императорскими резиденциями, включая, естественно, новую столицу Константинополь. И в этих случаях, особенно в восточной части Империи, формой такого выражения мнений были так называемые «цирковые партии», когда «боление» за тех или иных спортсменов, в основном возничих, совпадало с определенными политическими или иными пристрастиями. Старые формы выражения народного мнения, прежде всего народные собрания и сходки, этой роли уже не играли.

Являясь «общим делом римского народа», «властью Рима» (Imperium Romanum), государство по сути уже и не было римским. Рим по-прежнему считался главой римского мира, а следовательно, в идеале всей вселенной, но он потерял реальное положение столицы. Константин, как уже говорилось, создал вторую столицу — Константинополь, и этот город имел, по крайней мере, равное положение с Римом. При разделе Империи он являлся столицей ее восточной части. Да и резиденцией западных императоров Рим не был. Они предпочитали находиться либо в Августе Треверов на Рейне, либо в Медиолане в Северной Италии. Каждое посещение императорами официальной столицы являлось столь редким, что превращалось в торжественный акт. Империя, таким образом, оставалась Римской, но ее центр находился не в Риме, а сам Рим, сохраняя свое символическое значение и привилегии (последние он делил с Константинополем), все более становился второстепенным по политической значимости городом.

Определенные противоречия имелись и в положении императора. Он обладал огромной и практически безграничной властью, так как в Римской империи не существовало юридически установленного правила наследования. Такая неопределенность делала императорскую власть, несмотря на ее абсолютность, уязвимой. Попытка Диоклециана установить твердое правило наследования провалилась, что заставляло императоров принимать различные меры, чтобы все же сохранить власть в своей фамилии, создать или продолжить свою династию. Это им удавалось, поскольку и в армии, и в народе было довольно сильно династическое чувство. И все же династии того времени были не очень долговременными. Константиновская династия правила с 305 г. (если считать с получения Констанцием Хлором титула августа) до 363 г., т. е. 58 лет, «паннонская» — с 364 до 392 г., т. е. всего 28 лет, да и то начиная с 379 г. в восточной, а несколько лет фактически и в западной части государства правили Феодосий и его сыновья.

Такое положение на самом верху политической системы доминат унаследовал от принципата. И тогда ни одна династия не могла удержаться у власти надолго. Дольше всех на троне находились Антонины — почти 97 лет. Но эта династия за одним исключением состояла из усыновленных преемников. И хотя в системе принципата монархический элемент постоянно усиливался, в основном эта система оставалась дуалистической, и, будучи относительно хрупкой, императорская власть не столь сильно влияла на всю политическую ситуацию в государстве. Доминат был монистической структурой, и противоречие в положении императора оказывало значительное влияние на всю политическую систему Империи.

Поздняя империя сохранила старую сословную систему. Единственным радикальным изменением стала ликвидация всадничества. Однако и оно официально уничтожено не было, просто реформа Константина привела к растворению его высшего слоя в сенаторском сословии, а низшего — в куриальном. По-прежнему сенаторское сословие считалось высшим в государстве. Более того, императоры, как тот же Константин, всячески подчеркивали свое уважение к нему. Сохраняли сенаторы и свое имущественное превосходство в государстве. Некоторые из них могли занимать высокие должности. В результате реформы Валентиниана высшие гражданские чиновники, как действовавшие, так и отставные, включались в сенат, но в управлении государством он как орган уже практически не участвовал. Сенаторских провинций не было со времени Диоклециана. Оставшиеся магистратуры полностью потеряли свое политическое значение, сохранив почетный статус, но превратившись при этом в чрезвычайно разорительную обязанность. Создание второго сената, а затем и полное его приравнивание к первому еще более уменьшили роль этого органа. Традиционно обладая авторитетом, два сената в лучшем случае являлись городскими советами Рима и Константинополя, действуя к тому же при префектах обеих столиц. Сенаторы по-прежнему были самыми богатыми людьми, разумеется, после императоров. В связи с изменениями в экономике сенаторское сословие было ведущим в социально-экономическом плане.

Большую роль на городском уровне продолжали играть куриалы, осуществлявшие власть в civitas. Однако местное самоуправление все более ограничивалось, так что на долю городской верхушки выпадало, скорее, тяжелое исполнение обязанностей при все меньших возможностях это делать. Куриалы, относившиеся официально к honestiores, все больше становились слоем, эксплуатируемым государством. Власть в городе постепенно переходила к небольшой замкнутой группе, состоявшей из самых богатых куриалов, соседних крупных землевладельцев (порой это были одни и те же люди), епископа и других высших членов клира.

Гораздо большее значение, чем основная масса куриалов, в государстве приобретают чиновничество и офицерство, что стало следствием развития римского государства. В условиях фактической, а затем и официальной ликвидации сенатского аппарата и сокращения функции местного самоуправления удержать государство от полного распада можно было только за счет увеличения императорского бюрократического аппарата. По сравнению с временем Антонинов его численность выросла приблизительно в тысячу раз. Строго выстроенный по военному образцу (а иначе он не мог бы функционировать), в конечном итоге он подчинялся только императору. Форм и способов контроля за ним в целом и отдельными чиновниками в частности не существовало, кроме опять же императорских контролеров — нотариев и agentes in rebus. Таким образом, одна ветвь бюрократического аппарата контролировала деятельность других. Правда, официально и плебс мог высказывать свои претензии к отдельным чиновникам, включая самых высших, но сделать это мог, только обращаясь к императору. И к самому императору можно было предъявить в таком случае претензии, однако сделать это было весьма сложно.

И в государственном аппарате наблюдается то же несоответствие формального значения и реальной роли функционеров. Формально высшей ступенью в нем являлась префектура претория. Префект претория считался вторым лицом в государстве после императора. Однако со времени Константина эта должность стала не общегосударственной, а региональной. В Империи после некоторого периода неопределенности насчитывалось четыре (или три, если Иллирик фактически присоединялся к Италии, что было довольно часто до Феодосия) префекта претория. И каждый управлял своей территорией, причем подчиненных ему викариев диоцезов и наместников провинций назначал император. Большее значение имел префект претория для Востока. При Констанции до 353 г., Валенте и большей части правления Феодосия владения восточного императора ограничивались этой префектурой. В этих условиях префект претория поднимался до положения главного помощника императора по гражданской части. Однако как только под властью восточного императора оказывались и другие части государства или вся Империя, префект претория для Востока становился таким же высоким, но региональным чиновником, как и его коллеги. Гораздо большую роль в управлении государством играл руководитель императорской канцелярии (magister officiorum), в официальной «табели о рангах» стоявший гораздо ниже префекта претория. И совсем парадоксальным было положение главы «священной спальни» (praepositus sacri cubiculi). Не сразу, но относительно быстро установился обычай назначать на этот пост, как уже говорилось, евнуха, бывшего раба, презираемого имперской элитой и общественным мнением, но ценимого императором за его вынужденную верность. Поскольку важнейшие политические решения принимались непосредственно в императорском дворце, то такой «глава» мог оказывать огромное влияние на всю политику государства.

В эпоху домината Римской империи почти постоянно приходилось воевать. Если Диоклециан еще имел возможность расширять территорию государства, то его преемники были вынуждены полностью сосредоточиться на защите существовавших границ. Юлиан, правда, пытался вернуться к завоевательной политике, но его персидский поход закончился катастрофой, и в результате его преемник Иовиан был вынужден отказаться от завоеваний Диоклециана и даже от части Месопотамии, принадлежавшей Риму и до Диоклециана. Сохранение постоянной и время от времени увеличивавшейся военной угрозы требовало наличия значительной армии, а это, в свою очередь, вело к росту значимости военного элемента в жизни Империи. Как уже было сказано, в армии все большим становился удельный вес варваров. Хотя говорить о полной варваризации римской армии в это время нельзя, значение варварской части римского войска росло. Офицеры варварского, преимущественно германского происхождения все сильнее проникали в военную элиту Империи. По духу они явно становились римлянами или, по крайней мере, стремились ими стать, но общественное мнение за редкими исключениями не принимало их за таковых. Некоторые командиры, вышедшие из варварской среды, все же поднимались на самые высокие ступени имперской военной иерархии, а кто-то даже входил в сенат. Не имея возможности занять трон, они тем не менее играли огромную роль и в избрании нового императора, и в его дальнейшей политике. Во всяком случае, такие люди, как Меробауд, Баутон, Арбогаст и Стилихон, в реальной политике значили гораздо больше, чем знатные и богатые сенаторы, подобные Симмаху или Никомаху Флавиану.

С появлением в 382 г. готских федератов возникает еще одно противоречие. Они поселились на территории, официально являвшейся частью Империи и подчинявшейся императору, но жили по своим законам и обычаям, имея собственную иерархию, с имперской абсолютно не совпадавшую. «Верхи» федератов в элиту Римской империи не входили, но императоры были вынуждены с ними считаться, и само их существование оказывало на Империю большое влияние.

Таким образом, класс, экономически господствовавший в Римской империи IV в., не являлся господствовавшим в политическом плане. Это создавало сильное противоречие в Империи, устранить которое в существовавших условиях было невозможно.

Наряду с сенаторской знатью фактически появляется новая, служилая, аристократия, представленная высшей бюрократией и генералитетом. В принципе эта новая аристократия не имеет собственной экономической базы, единственный источник ее дохода — государственная служба, а это, в свою очередь, требует от государства огромных расходов. Возникший в то время государственный сектор экономики носит не производственный, а обслуживающий характер и сам требует государственного финансирования. Единственный же источник дохода государства — налоги, поэтому налоговый пресс все более усиливается, распространяясь почти на все гражданское население за исключением духовенства. Эго оказывает самое негативное воздействие на имперскую экономику. Рождается мощное противоречие между нуждами государства и нуждами экономического развития.

На практике, разумеется, многие чиновники, не только высшие» но и низшие, стремились увеличил, свое благосостояние за счет находившихся под их управлением людей, в результате чего характерной чертой времени стала всепроникающая коррупция, с которой императоры при всем своем всевластии ничего сделан, не могли. Офицеры различными способами грабили солдат, а те возмещали свои убытки за счет гражданского населения. Все это еще больше ухудшало положение практически всего населения Империи. Возникало некоторое отчуждение между населением и государством. Степень его установить трудно, и его не надо преувеличивать, но то, что это явление существовало, несомненно. Если ко времени «военной анархии» пути армии и гражданского населения фактически разошлись, то теперь расходились пути общества и государства. Церковь в некоторой степени замедляла этот процесс, но полностью остановить его в существовавших условиях не могла.

Несмотря на резкий рост численности государственного аппарата, дойти до самых низов управления он был не в состоянии, поэтому низовой ячейкой управления оставалась civitas с ее самоуправлением. Однако государство его все более ограничивало. Результатом являлась все меньшая управляемость государственной машины. С другой стороны, ведущим элементом имперской экономики все больше становилась, как уже говорилось, латифундия, которая в идеале стремилась к хозяйственной автаркии. Исчезающая заинтересованность на местах в общеимперских связях еще более подрывала государственную стабильность. В определенных обстоятельствах локальные интересы вполне могли брать верх над общегосударственными.

Императоры пытались выйти из создавшегося положения. Они искали новые формы учета локальных интересов, чтобы не допустить их конфронтации с общеимперскими, укрепить связи подданных с государством. Одной из форм укрепления государственного единства явилась система всеобщего закрепощения и насильственного наследования профессий. Вводилось жесткое правило пожизненного и наследственного прикрепления подданных к своему положению, профессиям и должностям. Оно распространялось чуть ли не на все население империи независимо от статуса и имущественного положения. Это резко снижало его социальную и экономическую мобильность и вело к преобладанию корпоративных интересов над государственными.

Другой формой стала отмеченная выше децентрализация. Власть на местах старалась быть как можно ближе к населению. Эту цель в значительной степени стремился достигнуть Диоклециан, уменьшая размеры провинций. Наместник провинции, действительно, мог более эффективно заниматься делами своей сравнительно небольшой территории. Однако большое количество таких провинций потребовало создания более высоких уровней управления — сначала диоцезов, а затем и префектур. В результате резко вырос чиновничий аппарат, что привело к увеличению расходов на его содержание. А это еще более ухудшило положение самых широких масс населения и нанесло новый удар экономике. Существование военной угрозы заставляло концентрировать военные силы в наиболее опасных местах и создать, в конце концов, региональное командование. В условиях, с одной стороны, возраставшей тенденции к местной автаркии, а с другой — постоянных военных угроз управление огромной Империей из одного центра становилось почти нерешаемой проблемой. А это, как уже говорилось, заставляло децентрализовать управление и на самом высоком уровне — императорской власти. Римская империя фактически распадается на две, а порой и на три части. Сначала создаются два уровня высшей власти — августы и цезари, а затем и одни лишь формально равноправные августы. После 364 г. говорить о целостности государства было уже практически затруднительно, хотя чувство единства, несомненно, сохранялось.

Формирование абсолютной монархии было неизбежным следствием крушения системы принципата. В то же время, отрываясь от социального базиса, эта монархия превращалась в самодовлеющую силу. В результате в Римской империи в политическом и социальном плане возникли мощные противоречия, разрывавшие Империю. Она разделилась на два отдельных, хотя и связанных друг с другом государства. Каждое из них искало свои пути преодоления этих противоречий.