III КОНСТАНТИН
Крушение тетрархии. После того как 1 мая 305 г. Диоклециан и Максимиан отреклись от власти, августами автоматически стали Констанций и Галерий. Поскольку первый считался старшим цезарем, то он теоретически становился и старшим августом, каким до своего отречения был Диоклециан. Однако это создавало странную коллизию. Констанций, будучи цезарем, зятем и «сыном» Максимиана, являлся, как и тот, Геркулием, в то время как Галерий — Иовием. Небесная иерархия, в которой Юпитер, естественно, стоял выше Геркулеса, таким образом, на земле переворачивалась, и Геркулий становился выше Иовия. В то же время эта коллизия была чисто умозрительной, ибо на деле роль Галерия оказывалась большей, чем Констанция, и это определялось не теоретическими выкладками, а реальной близостью Галерия к Диоклециану. В принципе это неудивительно, ибо в абсолютной монархии, какую строил Диоклециан, «близость к телу» имела гораздо большее значение, чем юридическое или даже религиозное обоснование власти. Такое положение ярко отразилось уже в назначении новых цезарей: ими были назначены люди, угодные, как уже говорилось, именно Галерию.
Новыми цезарями стали Максимин Дая (или Даза) и Север. Первый был племянником Галерия, сыном его сестры. Его первоначальным именем и было Дая (или Даза). Как и многие иллирийцы, он сделал военную карьеру и на каком-то ее этапе стал протектором, т. е. служил на глазах Диоклециана или Галерия. Корпус протекторов, как об этом говорилось, был также «резервуаром», из которого тетрархи черпали кадры как для военного командования, так и для гражданской бюрократии. Дая предпочел военную службу и довольно скоро (mox) стал трибуном, может быть, не без помощи дяди. Галерий явно был уверен в своем племяннике и протеже и выдвинул его кандидатуру в цезари, с чем Диоклециан согласился. Галерий его официально усыновил и включил в семью Иовисв, после чего он и получил имя Галерий Валерий Максимин.
Север стал цезарем при Констанции, который также усыновил его, дав ему имя Флавий Валерий Север. До этого его карьера тоже была военной. Он командовал какими-то войсками и доказал свою верность. Позже упорно говорили, что главной заслугой Севера была близость к Галерию, вместе с ним они пьянствовали и гуляли. Однако насколько эти слухи были верны, а не намеренно распространялись его врагами, сказать трудно. Как бы то ни было, оба новых цезаря были иллирийцами, происходили из низов общества и выбились наверх в армии. В значительной степени они повторяли путь и старых, и новых августов.
На первый взгляд, добиваясь назначения новыми цезарями именно этих людей, Галерий следовал принципам Диоклециана, отказываясь от династического принципа в пользу принципа полезности и заслуги. У Галерия был сын Кандидиан. Его матерью была неизвестная нам по имени любовница Галерия, но его усыновила Валерия, так что он мог официально считаться внуком Диоклециана. Правда, Кандидиану не было еще и десяти лет, и вполне возможно, что в будущем Галерий рассчитывал на него или как на преемника, или как на соправителя. И все же важно, что пока он кандидатуру сына не выдвигал, демонстрируя тем самым свою приверженность принципу полезности. Не выдвигал он и кандидатуры сыновей Максимиана и Констанция — Максенция и Константина, хотя те по возрасту вполне подходили для этого поста и в некоторых кругах, в том числе военных, рассматривались как потенциальные наследники своих отцов. Различием между подходами Диоклециана и Галерия к этому вопросу была разница в критерии полезности. Разумеется, и для Диоклециана личные мотивы тоже существовали, но, избирая цезарей (сначала Максимиана, а затем Констанция и Галерия), он делал акцент на их пригодность для выполнения стоявших, в первую очередь, военных задач. К 305 г. они уже не были столь острыми, как в 285 и 293 гг., и главным мотивом Галерия стала личная преданность.
Таким образом, 1 мая 305 г. возникла вторая тетрархия. При этом был произведен передел территорий власти каждого тетрарха. К территории, управляемой Констанцием, была прибавлена Испания. Другие регионы, находившиеся во власти Максимиана (в том числе Италия), переходили к Северу, которому передавалась также Паннония. Остальная часть Балканского полуострова перешла в сферу Галерия, также он приобрел Малую Азию. И наконец, диоцез Восток, включавший и богатый Египет, достался Максимину Дае. Галерий не имел такого авторитета, каким обладал Диоклециан, и не мог сохранить единую Империю, управляемую коллегией тетрархов.
В результате произошло фактическое разделение Римской империи на четыре отдельных государства, не очень сильно связанных друг с другом. После отречения Диоклециана Констанций прекратил преследование христиан в своей части Империи, несмотря на действовавшие эдикты. И в дальнейшем императоры принимали или отменяли различные меры в отношении христиан, не обращая внимания ни на общеимперское законодательство, ни на меры своих соправителей. Это ясно говорит о распаде единого правового поля Римской империи.
Диоклециан обладал огромным авторитетом, и, пока он находился у власти, тетрархия как система действовала слаженно и бесперебойно. Однако, когда он отрекся, выяснилась вся искусственность и неорганичность этой умозрительной конструкции. Отношения между соправителями дали первую трещину вскоре после появления второй тетрархии. Констанций направил Галерию послание, в котором требовал вернуть ему его старшего сына Константина. Он родился 27 февраля около 280 г. или несколько позже,[83] его матерью была, вероятнее всего, наложница Констанция, бывшая малоазийская трактирщица Елена. С ней, как уже говорилось, Констанций порвал, женившись на падчерице Максимиана Феодоре.[84] Когда Констанций стал цезарем, Диоклециан вытребовал юного Константина к себе. Тот активно участвовал в то время в войнах на Востоке. Под командованием Галерия он воевал с сарматами, под руководством самого Диоклециана принимал участие в осаде Александрии и сопровождал августа при его торжественном возвращении из Египта.
Явно не без помощи Диоклециана Константин делал военную карьеру. В 305 г. он занимал должность трибуна primi ordinis, т. е. был офицером довольно высокого ранга. Несомненно, покровительствуя Константину, Диоклециан в то же время держал его фактически заложником верности отца, чего Констанций не мог не понимать. Галерий попытался делать то же самое. Он имел еще больше оснований сомневаться в верности Констанция, тем более что тот официально считался «старшим августом» и, следовательно, мог использовать свое положение. В некоторой степени Констанций уже продемонстрировал свою оппозиционность Галерию. Он перестал помещать на своих монетах Марса, которого тот считал своим личным покровителем и даже действительным отцом, а вместо этого стал помещать фигуру Солнца, намекая тем самым на авторитет Аврелиана, поэтому Галерий фактически отказал Констанцию в его требовании. Тогда Константин бежал[85] и принял все возможные меры, чтобы Галерий не смог его догнать.[86] Вскоре он сумел добраться до Галлии и в Бононии присоединился к отцу, с которым расстался 12 лет назад.
Встреча отца и сына не случайно произошла в Бононии. Там Констанций собирал силы для новой кампании в Британии. Пикты, решив, по-видимому, что смена власти в Римской империи дает им новый шанс на грабеж римских владений, снова прорвались в римскую часть острова. Сил в самой Британии оказалось недостаточно, и Констанций с армией, стоявшей в Галлии, начал переправу туда. Константин сопровождал его в этом заморском походе. Он, вероятно, активно участвовал в боевых действиях и сумел установить хорошие отношения с армией отца. Британская кампания развивалась успешно, и пикты были снова отброшены за вал Адриана. В конце 305 г. Констанций объявил об окончании кампании, а в начале 306 г. стал вторично Британским. Характерно, однако, что ни один из его соправителей, в отличие от того, как это было принято раньше, этот титул не принял, что явилось еще одним знаком распада единого государства. Констанций принял ряд мер по восстановлению оборонительных сооружений, которые должны были оградить римскую часть Британии от новых вторжений с севера. Но вскоре после этого, 25 июля 306 г., Констанций умер в Эбораке. И в тот же день армия провозгласила августом Константина. Значительную роль в этом сыграли вспомогательные отряды, состоявшие из варваров. Константин не только принял это провозглашение, но и, послав свой портрет, увенчанный лаврами, потребовал от Галерия признания его законным августом.
События в Эбораке и последующие претензии Константина поставили Галерия в трудное положение. До своего провозглашения Константин не был цезарем, и признать его сразу августом означало нарушить основной принцип, на котором строилась тетрархия. Не менее, а может быть, и более важным было то, что выдвижение Константина явилось делом не правящего августа, а непосредственно армии. Это вело к новой гражданской войне, чего так не хотел Диоклециан. Галерию, казалось, удалось найти выход, предложив Константину компромисс: он признает Константина членом императорской коллегии, но не августом, а цезарем. Августом же в силу установления Диоклециана становится Север. Константин, в это время, по-видимому, еще не уверенный в своей силе, согласился. Так возник третий вариант тетрархии: августы Галерий (теперь уже, несомненно, старший август) и Север, цезари Максимин Дая и Константин.
Все это имело значительные политические последствия. В отличие от того, что происходило в 285, 293 и 305 гг., решающую роль в провозглашении Константина сыграла армия. Она, таким образом, не желала оставаться пассивным слушателем императорских решений, а снова, как это было и во время «военной анархии», становилась решающей силой. Важен еще один момент. Вся предшествующая военная карьера Константина прошла на Востоке. Насколько крепки были его связи с армией Констанция, сказать трудно, хотя в ходе военных действий они не могли не появиться. Но главным все же было другое. Константина армия выдвинула или, по крайней мере, активно поддержала не столько как удачливого полководца (об этом нет никаких сведений даже у самых восторженных его панегиристов), сколько как старшего сына умершего императора. Следовательно, снова на первый план выдвигается династический принцип наследования власти. И активность армии, и династичность наследования противоречили принципам, положенным Диоклецианом в основу тетрархии. Признание, хотя и неполное, Галерием свершившегося в Эбораке факта означало политическое поражение созданной Диоклецианом системы.
Имело это и психологические последствия. С одной стороны, армия снова, как только что отмечалось, осознала себя решающей силой в любом политическом споре. С другой — поскольку было ясно, что и выдвижение Константина, и его признание Галерием обусловлены его происхождением, то это не могло не повлиять и на позицию других членов семей императорской коллегии. В первую очередь, конечно, речь шла о сыне Максимиана Максенции. Ему уже было больше двадцати лет, он был женат на дочери Галерия Валерии Максилле, родившей ему сына Ромула[87], и, как говорилось выше, давно рассматривался как несомненный наследник своего отца. Для него, вероятно, было тем более неожиданно, что его обошли при назначении цезарей. Возможно, что незадолго до отречения Диоклециана и Максимиана, действительно, возникли какие-то трения между Галерием и его зятем, но главным в пренебрежении Максенцием было, конечно, другое. В отличие и от Севера, и от Максимина Дай, и от Константина он не был связан с армией. Единственным свидетельством о его карьере до 305–306 гг. является его титул «светлейший муж» — vir clarissimus. Следовательно, Максенций, неизвестно, при каких обстоятельствах и юридическом оформлении, вошел в сенат. Поскольку сенаторы со времени Галлиена были отлучены от военной службы, включение его в сенат означало, что он предназначался не для военной, а для гражданской карьеры. Может быть, это было стремлением тетрархов (вероятнее всего, Диоклециана) подчеркнуть свою связь с сенатом и сенаторским сословием. Как бы то ни было, в решающий момент назначения новых цезарей Диоклециан, независимо от того, играл ли при этом какую-то роль Галерий, сделал ставку на военных. Максенций мог стерпеть это, пока не произошло выдвижение Константина. Если вопреки воле ушедших на покой августов императором признается сын, к тому же незаконный, Констанция, почему надо пренебречь законным сыном Максимиана?
Во второй половине 306 г. в Риме создалось напряженное положение. Галерий отменил налоговый иммунитет Рима, что, естественно, вызвало недовольство широких масс городского населения. Недовольны были и преторианцы. Диоклециан хотя и сохранил преторианскую гвардию, но сократил ее численность и фактически лишил какого-либо политического значения, превратив лишь в городской гарнизон. А Галерий решил вывести преторианские когорты из Рима, и преторианцы расценили это как шаг к полной ликвидации своих частей. Трудно сказать, кто был инициатором последующих событий: Максенций, вступивший в сношения с преторианцами, или, наоборот, преторианцы, нашедшие в Максенций удобную для себя кандидатуру. Как бы то ни было, возник заговор, возглавляемый преторианскими трибунами Марцеллином и Марцеллом и неким Луцианом, который заведовал распределением среди римской бедноты свиного мяса. Первые два обеспечивали заговору активную поддержку преторианцев, последний — римской толпы. 28 октября 306 г. преторианцы объявили Максенция августом, и этот акт римляне восторженно приняли. Викарий префекта Города Ануллин пытался оказать сопротивление перевороту, но был убит. Власть Максенция признали большая часть Италии, кроме ее северной части, а также острова и Африка.
Максенций сначала повел себя довольно осторожно. Он принял власть, но без титулов август и цезарь, а стал называть себя принцепсом. Это было чрезвычайно необычно, ибо слово princeps в официальную титулатуру императоров никогда не входило. Может быть, Максенций намекал на слова Тиберия, что он император для солдат, господин для рабов и принцепс для сената и граждан. В таком случае он выступал как восстановитель традиций принципата, что обеспечило бы ему поддержку сената. Но, скорее всего, принимая для себя такое название, Максенций предоставлял Галерию и Северу возможность самим определить его положение. Более того, он подчеркивал признание им официальных августов и цезарей. Однако если такой расчет у него существовал, то он оказался неоправданным. Если компромисс с Константином вписывался в систему тетрархии, то узурпация Максенция ломала всю конструкцию, поэтому Галерий не только отказался вообще иметь какое-либо дело с ним, но и приказал Северу, в сферу ответственности которого входил Рим, свергнуть и покарать узурпатора. В ответ на это Максенций, уже не таясь, объявил себя августом и принял все обычные титулы: Император Цезарь Марк Аврелий Валерий Максенций благочестивый, счастливый, непобедимый Август.
Армия Севера в это время стояла в Северной Италии, сохранившей верность тетрархам. Оттуда она и двинулась к Риму. Опасность для Максенция была довольно велика, поскольку, как уже говорилось, с армией он связан ранее не был и поэтому популярностью в ней не пользовался. Он обратился за помощью к своему отцу. Совсем недавно Максимиан явно против своей воли отрекся от власти и теперь решил использовать сложившуюся ситуацию, чтобы к ней вернуться. Он снова принял сан августа. Появление в качестве противника Севера Максимиана сразу же изменило положение. В отличие от сына он пользовался большой популярностью среди солдат и притом именно в тех войсках, которые теперь находились под командованием Севера. Многие солдаты не хотели воевать против Максимиана. В армии началось массовое дезертирство. К тому же Максенций, по-видимому, активно использовал такое испытанное средство, как подкуп. В результате, так и не дав ни одного сражения, Север стал отступать и заперся в Равенне. Войска Максимиана и Максенция осадили город. Максимиан уговорил Севера сдаться, пообещав ему сохранить жизни. Галерий в это время воевал с сарматами на нижнем Дунае и прийти на помощь своему товарищу не мог. Видя полную безнадежность дальнейшего сопротивления, Север сдался и был помещен под арест на вилле к югу от Рима. После этого и Северная Италия признала власть Максимиана и Максенция.
Такой оборот дел чрезвычайно встревожил Галерия. Добившись некоторых успехов на Дунае, он прекратил военные действия и стал готовиться к походу в Италию. В предвидении этого Максенций начал спешно укреплять Рим. В качестве союзника было решено привлечь Константина, в это время успешно воевавшего с германцами на Рейне. После разгрома франков он устроил в Августе Треверов грандиозное празднество, в ходе которого большое количество пленников, и в их числе вожди Асарик и Мерогайс, были брошены на арену на растерзание диким зверям. Максимиан для привлечения Константина решил использовать тот же прием, что в свое время прекрасно сработал в отношении его отца: он предложил ему руку своей дочери Фаусты, несмотря на то что та была еще ребенком[88]. Константин прекрасно понял выгоду этого брака и согласился. Как и отец, он при этом расстался со своей наложницей Минервиной, от которой имел сына Криспа[89]. Одновременно Максимиан предложил Константину возведение в сан августа, что делало бы его несомненным противником Галерия. И на это он согласился. 25 декабря 307 г. в Августе Треверов был заключен брак, а Константин торжественно провозглашен августом[90]. В свою очередь он признал Максимиана и Максенция тоже августами. Теперь в Римской империи оказалось пять августов (Галерий, Север, Максимиан, Максенций и Константин) и один цезарь — Максимин Дая. Правда, Север находился в плену, но от этого не переставал быть законным императором. Система тетрархии, по существу, лопнула.
Галерий отказался признать августами и Константина, и Максенция. По-прежнему единственным законным августом Запада он считал Севера. С целью свержения Максенция и освобождения Севера он вторгся в Италию и двинулся на Рим. Максенций, узнав об этом, решил не рисковать и приказал убить пленного Севера. Однако Галерия это не остановило. Константин, несмотря на признание Максенция и брак с его сестрой, отказался прийти ему на помощь и под предлогом необходимости борьбы с варварами на Рейне оставался в Галлии, явно ожидая дальнейшего развития событий. Максимиан, не добившись от Константина реальной помощи, вернулся в Рим, к которому уже подступали войска Галерия. Тот разбил лагерь на берегу Тибра и направил в Рим своих близких соратников Лициниана Лициния и Помпея Проба с посланием, требовавшим от римлян сдачи, а от Максенция подчинения. Максенций решительно отказался. И на штурм хорошо укрепленного города Галерий не решился. Он отступил от стен Рима и вскоре ушел из Италии. Этот неожиданный поступок Галерия нанес его авторитету огромный удар. Среди его солдат пошли разговоры, что он потерял право быть императором. Чтобы избежать бунта, Галерий предоставил им возможность беспрепятственно грабить и разорять местности, через которые его армия отступала.
Максимиан и Максенций могли торжествовать, однако очень скоро между отцом и сыном начались трения. Пока над ними написала опасность со стороны Галерия, они действовали сообща. Устранение же ее выявило напряженность в их отношениях. Максимиан явно стремился занять первое место, видя в сыне только своего помощника. Максенций, наоборот, рассматривал отца лишь как советника. Такая позиция Максенция вызвала недовольство Максимиана. Неожиданно для многих он даже пытался публично сорвать порфиру с плеч сына, демонстрируя этим лишение его сана. Было это результатом спланированного заговора или спонтанным жестом, неизвестно. Однако в любом случае Максимиан просчитался: ни солдаты, ни народ его не поддержали. Ему пришлось покинуть Рим, и он отправился в Галлию.
Победив своего отца, Максенций, однако, столкнулся с другой опасностью. Он не был уверен в африканских провинциях. Войсками, которые там стояли, в свое время командовал Максимиан, и они могли сохранить лояльность по отношению к нему. Викарием Африки был Л. Домиций Александр, назначенный на эту должность еще Максимианом. Чтобы быть уверенным в верности Александра и находившихся под его командованием войск, Максенций потребовал прислать в Рим сына Александра в качестве заложника. Тот решительно отказался и провозгласил себя августом. Солдаты активно его поддержали. В скором времени власть Александра признала Сардиния, и узурпатор, обладая значительным флотом, фактически взял под свой контроль море между Африкой и Италией. Рим оказался отрезанным от своих основных продовольственных баз. В результате цены резко выросли и начался голод. Это вызвало недовольство, переросшее в открытое выступление. Максенций с помощью преторианцев жестоко подавил его. Но было ясно, что стабилизировать свою власть без прекращения африканского мятежа он не сможет.
Сложившаяся ситуация в Римской империи оказалась весьма запутанной. В Империи были не только разные правители, часто не признававшие друг друга, но и разные консулы. Она фактически полностью распалась. Каждый правитель, не обращая внимания на коллег, выпускал свои монеты с легендами и фигурами, отражавшими именно его идеологию. На Востоке Галерий и Максимин Дая вместо гения римского народа, как это было со времени монетной реформы Диоклециана, на своих бронзовых монетах помещали гения августа (т. е. самого Галерия) и гения цезаря (Максимина Даи). Чтобы найти какой-то выход из создавшегося положения, Галерий и, может быть, Максимиан решили обратиться к авторитету Диоклециана. Он стал ординарным консулом на 308 г. (это было его девятое Максимин Дая консульство), а его коллегой был объявлен Галерий.
Однако Максенций этого не признал и консулами назначил себя и своего сына Ромула, которому было всего 15 лет. Затем был сделан следующий шаг. По инициативе Галерия 11 ноября 308 г. в Карнунте на Дунае встретились Диоклециан, Максимиан и Галерий. Возможно, там присутствовал и верный соратник Галерия Лициний. Сначала Максимиан и Галерий пытались убедить Диоклециана вернуться к власти. Тот решительно отказался и, наоборот, убедил Максимиана вторично отречься. Максенций и Александр были признаны узурпаторами.
Чтобы спасти саму идею тетрархии, были приняты организационные меры.
Было решено вместо убитого Севера возвести в сан августа Лициния, предоставив ему в управление Паннонию как базу для похода в Италию. Диоклециан официально усыновил Лициния, который стал называться Валерием Лицинианом Лицинием. Было объявлено, что Максимин Дая и Константин по-прежнему являются цезарями. Так была создана еще одна тетрархия: августы Галерий и Лициний, цезари Максимин Дая и Константин.
Как и другие тетрархи, Лициний был сыном крестьянина. Он родился в Дакии, провинции, созданной Аврелианом на правом берегу Дуная вместо задунайской Дакии, им оставленной. Свою военную карьеру он делал под командованием Галерия. В частности, он отличился в войне с персами, участвовал в походе в Италию. Именно его вместе с Пробом Галерий направил в Рим с требованием сдачи города, полностью уверенный в преданности Лициния. Возможно, он уже при известии о болезни Констанция намеревался сделать его августом, но провозглашение Константина спутало ему все карты. Теперь Галерий взял реванш. Он добился объявления своего старого соратника и друга августом и поручил ему свержение Максенция.
Решения, принятые в Карнунте, вместо выхода из сложного положения еще больше его запутали. Лициний не был предварительно цезарем, и его возвышение до августа нарушало принципы, на которых создавалась и функционировала тетрархия. Казалось, что кандидатом на пост августа мог быть только Максимин Дая, уже более трех лет являвшийся цезарем. И тот факт, что он был обойден Лицинием, Максимин воспринял как оскорбление. Пока у него не было достаточно сил, чтобы открыто выступить против Лициния и, может быть, Галерия, но в будущем это принесет свои плоды. Что касается Константина, второй раз «разжалованного» из августов в цезари, то он просто не обратил на это внимания и продолжал называть себя августом.
Совершенно не обратил внимания на решения, принятые в Карнунте, и Максенций. В создавшейся ситуации его главной задачей стало восстановление своей власти в Африке, Сардинии и на море. Александр был опасным противником. Его поддержала не только армия, но и какая-то, по крайней мере, часть населения Африканского диоцеза. На его стороне выступили и местные христиане, в том числе и карфагенский епископ Мензурий. Сам Александр объявил себя восстановителем общественной свободы и борцом за человечество и римский народ (restitutor publicae libertatis et propugnator humani nominisque Romani), а также лучшим принцепсом для римского народа и сената. Легенды монет Александра прославляли непобедимый Рим и счастливый Карфаген. Всем этим он не только противопоставил себя Максенцию, но и открыто заявил о претензии на власть во всей Империи. По-видимому, Александр пытался заключить союз с Константином, у которого в это время отношения с Максенцием испортились. Он признал его не только своим соправителем, но и августом, что являлось явным вызовом тетрархам, собравшимся в Карнунте. Пошел ли на это Константин, неизвестно. Во всяком случае, даже если такой союз был действительно заключен, последний своему союзнику никакой помощи не оказал.
Сил у Максенция, видимо, было не так уж много, и он попытался компенсировать их нехватку, усилив состав командования. Официальное командование было поручено префекту претория Г. Цейонию Руфию Волузиану, для того времени довольно пожилому человеку: ему шел седьмой десяток. До своей префектуры он проделал большую карьеру и был, в частности, корректором Италии. Но еще важнее для Максенция была его связь с Африкой. Некоторое время назад Волузиан занимал пост проконсула провинции Африки, и там были у него имения. Можно было рассчитывать, что он получит какую-то поддержку со стороны и местного населения, и части солдат. Не надеясь только на это и явно не особенно полагаясь на военные способности (каких, может быть, и вовсе не было) Волузиана, Максенций подчинил ему опытных военных командиров[91].
Африканская экспедиция Волузиана завершилась неожиданно быстро. Солдаты Александра упорного сопротивления не оказали. Сам он был схвачен и казнен, Карфаген, являвшийся столицей узурпатора, отдан на полное разграбление победителям. Власть Максенция на какое-то время и не ясно, при каких обстоятельствах, признала и Испания. Во всяком случае, в Тарраконе стали чеканить монеты с его именем. Таким образом, под властью Максенция оказалась вся западная часть Империи, кроме подчиненных Константину Галлии и Британии.
После того как Максенций был провозглашен императором, Рим снова стал не только официальной, но и фактической столицей, по крайней мере, части Империи. И Максенций всячески подчеркивал его роль как столицы государства. Учитывая, что какая-то часть римского населения уже была христианами, он полностью прекратил гонения, хотя позже, в момент обострения ситуации, и пытался было вернуться к ним. Следуя примеру более ранних императоров, он начал в Риме и его окрестностях большое строительство. На форуме была воздвигнута грандиозная базилика площадью в 65 000 кв. м. К югу от города был создан обширный ансамбль, включающий виллу, ипподром на 10 тыс. мест и мавзолей его сына. После пожара был восстановлен храм Ромы и Весты. Все это должно было продемонстрировать преданность Максенция римским традициям и прочность его власти. В некоторой степени он этого добился. Его активно поддерживала преторианская гвардия. На его стороне были большинство сената и значительная часть городского населения. Правда, Максенций не особенно церемонился с римлянами, и когда они из-за голода открыто пошли против него, он без колебаний жестоко это выступление подавил. Однако после возобновления снабжения столицы приверженность основной массы населения Максенцию восстановилась.
До этого времени Константин старался особенно не вмешиваться в общеимперские дела. Он был занят упрочением своего положения в своих владениях, продолжал строительство укреплений и дорог, начатое его отцом. Свою резиденцию Августу Треверов Константин упорно превращал в настоящую столицу, явно желая противопоставить ее Риму. Гонения на христиан, которые прекратил Констанций, он не только не возобновил, но и всячески давал понять, что заинтересован в поддержке христиан. Над Галлией постоянно висела угроза германских нападений, и Константин обращал большое внимание на защиту рейнской границы. Приютив Максимиана, он явно рассчитывал использовать его в подходящий момент. Но и у того были свои планы. Вынужденный дважды отречься от трона, он не оставлял мысли о возвращении к власти. Во второй половине 309 г. Максимиан решил, что сложившаяся ситуация подходит для осуществления его планов. Максенций был занят африканскими делами, а Константин был вынужден снова отражать нападение германцев. И Максимиан в третий раз объявил себя августом, явно претендуя в первую очередь на владения Константина.[92] Однако он ошибся. Константин, прервав поход против германцев, со всеми своими силами обрушился на Максимиана, не получившего вообще никакой поддержки. При приближении армии Константина он бежал в Массилию, где и был осажден. Попытка каким-то образом еще раз договориться с Константином провалилась, и Максимиан, вероятнее всего, в январе 310 г. предпочел покончить с собой.
После самоубийства Максимиана положение в западной части Империи изменилось. Там фактически остались два правителя — Максенций и Константин. Правда, Паннония и, может быть, Реция к северу от Италии подчинялись Лицинию, которому Галерий поручил свержение Максенция. Но тот не спешил вмешиваться в западные дела, поскольку не был уверен в своем восточном тыле, ибо не мог не знать о враждебности Максимина Даи. К тому же в том же 310 г. после удачной кампании в Армении Максимин провозгласил себя августом, одним этим актом показав свое несогласие с решениями, принятыми в Карнунте, в том числе и с объявлением Лициния августом. Пока был жив Галерий, он не предпринимал никаких мер, враждебных Лицинию. Но Галерий, которому было уже около 60 лет, заболел, и исход болезни был неясен. В этих условиях Лициний предпочел выжидать. Было ясно, что проблема власти на Западе должна решиться в схватке Максенция и Константина.
Кто был непосредственным инициатором начала войны, неясно. Может быть, Максенций, после разгрома Александра полностью уверенный в своих силах, решил использовать смерть отца и под предлогом мести за нее разгромить своего соперника. Явным знаком того, что он активно использовал имя отца, является проведенное им обожествление Максимиана. Но более вероятно, что, наоборот, Константин, поняв всю опасность со стороны Максенция, решил покончить с ним. Первоначально яблоком раздора была, по-видимому, Испания. Летом 310 г. Константин восстановил свою власть на Пиренейском полуострове, что, естественно, резко ухудшило его отношения с Максенцием. И разрыв между ними стал окончательным.
Константин не ограничился военными приготовлениями. Самоубийство Максимиана и разрыв с Максенцием не могли не отразиться на его идеологии. В свое время, как об этом уже говорилось, Констанций был усыновлен Максимианом и стал, как и тот, Геркулием. В семью Геркулиев вошел и Константин. Монеты, выпускаемые им в Галлии, поддерживали его геркулиевское происхождение. Будучи зятем и официальным внуком Максимиана, Константин Геркулий оказывался ближайшим родственником Максенция. Все это он теперь отверг. Фигура Геркулеса исчезает с его монет. Вместо него Константин делает своим покровителем бога солнца Аполлона. Выдвижение на первый план Солнца было сделано уже Констанцием, но затем этот бог снова отошел на второй план. Теперь Константин стал всячески подчеркивать именно роль Аполлона, в то время как Максенций наряду с Геркулесом выдвигает в качестве своего покровителя Марса. Распространяется слух о видении Константину солнечного бога с чертами самого императора. Вместе с этим стала широко известной идея о покровительстве Константину не только Аполлона, но некоего высшего безымянного бога, которого называли или просто богом (Deus), или божественным разумом (mens divina), или присутствующим величием (praesens maiestas) и т. п. С одной стороны, в это время мысль о существовании некоего единого божества, часто не имевшего конкретного имени и конкретной фигуры, широко распространялась в римском обществе. Правда, поклонников такого божества было больше на Востоке, чем на Западе, но и последний не остался в стороне от этого религиозного течения. С другой стороны, высказанная в таком виде мысль о высшем существе могла быть принята и христианами, которых во владениях Константина становилось все больше. Они вполне могли все эти наименования рассматривать как эпитеты своего бога. Распространяя эти идеи, Константин мог рассчитывать на сплочение на этой почве своих подданных вокруг него.
Вторым шагом Константина стал отказ от ранее демонстрируемой им связи с Максимианом. Вхождение в состав Геркулиев было обусловлено усыновлением Максимианом Констанция. Константин же выдвигает на первый план кровное родство. Появляется широко пропагандируемая версия о происхождении Констанция, а следовательно, и Константина от императора Клавдия II Готского. Выдвижение фигуры именно Клавдия понятно. С ним связано начало выхода Римской империи из глубокого кризиса; он одержал впечатляющие победы над готами, что и принесло ему его почетное прозвище; он начал восстанавливать единство Империи, разрушившееся при его предшественнике Галлиене. Сенаторские круги, ненавидевшие Галлиена, уже при жизни прославляли Клавдия. С другой стороны, Клавдий и Констанций были земляками, так что идея их родственной связи вполне могла существовать. Не исключено, что и сам Констанций пытался ее поддерживать. Правда, было известно, что Клавдий не имел сыновей, и поэтому возникла версия, что дедом Констанция был не Клавдий, а его брат Крисп, чьей дочерью якобы была Клавдия, вышедшая замуж за знатного дарданца Евтропия, а уже их сыном и был Констанций. Другим вариантом той же версии было утверждение вопреки всем фактам, что все же Констанций настоящий внук Клавдия. Смысл всех этих утверждений совершенно ясен. Являясь прямым или косвенным потомком императора, правившего, и притом с согласия сената, 40 лет назад, Константин имел гораздо больше прав на трон, чем Максимиан и Максенций. С этой семьей у него нет никаких родственных связей, кроме того, что он — муж дочери Максимиана, которая к тому же оказалась более верной женой, чем дочерью. Что же касается Максенция, то он, как стала уверять константиновская пропаганда, даже не является законным сыном Максимиана и, следовательно, вообще не имеет никаких прав на власть. Константин сумел даже заставить супругу Максимиана Евтропию, явно находившуюся в его власти, объявить Максенция бастардом. Грядущую войну Константин представлял как освобождение Империи от преступников, захвативших Рим и Италию.
Мощная пропагандистская кампания была одной стороной подготовки Константина к войне с Максенцием. Второй стала его дипломатическая деятельность. Константин начал переговоры с Лицинием о заключении союза, направленного против Максенция. Он пообещал ему руку своей сводной сестры Констанции. Лициний согласился. Правда, оказать непосредственную помощь Константину он не смог. 5 мая 311 г. умер Галерий. Незадолго до смерти он отменил антихристианский эдикт, прекратив тем самым Великое гонение в своих владениях. Узнав о смерти Галерия, Максимин Дая, который, кстати, гонение то прекращал, то вновь продолжал,[93] открыто выступил со своими претензиями. Его армия захватила Малую Азию.
Лициний готовился выступить против него. Предстоящая война на Востоке, хотя она еще не разразилась, все же связывала его и не дала возможности непосредственно начать войну на Западе. Он, правда, выступил против Максенция и даже захватил Истрию на Адриатическом побережье, но события на Востоке отвлекли все его внимание. Максенций смог даже отвоевать Истрию. И все же значение союза с Лицинием было для Константина велико. Его заключением он изолировал Максенция. Конечно, в это бурное время союзы возникали и распадались стремительно в зависимости от политической и военной конъюнктуры. И никакие родственные связи, никакие соображения, кроме непосредственной пользы, не играли никакой роли. Однако в данный момент Константин вполне мог рассчитывать на союз с Лицинием, который тоже хотел быть уверен, что он не нанесет ему удар в спину во время войны с Максимином Даей. Последний, как кажется, заключил союз с Максенцием. Так возникли две коалиции: Константин и Лициний, Максенций и Максимин Дая. И начались две войны: одна на Западе, другая на Востоке.
Неизвестно, каким образом восстановив свою власть в Испании и укрепив рейнскую границу, Константин начал италийскую кампанию. Оставив часть армии на Рейне, он с 40 тыс. воинов двинулся к Альпам. Основу его армии составляли галлы и германцы. Неожиданно сопротивление ему оказал небольшой г. Сегусий у подножия Альп.[94] Константину пришлось начать его осаду. Спустя сравнительно короткое время город был взят штурмом. Армия Константина весной 312 г. перешла Альпы и вышла в долину Пада. Ей навстречу двинулись войска Максенция. Около г. Таврина произошло ожесточенное сражение, в котором армия Максенция была разбита. Горожане, видя поражение солдат Максенция, предпочли перейти на сторону победителя. Они закрыли ворота перед бегущими солдатами побежденной армии и этим обрекли их почти на полное уничтожение.
Максенций направил на север Италии новую армию во главе с префектом претория Рурицием Помпеяном. Центром сопротивления армии Константина Помпеян избрал Верону, занимавшую важное стратегическое положение. Укрепив этот город, он стал ожидать появления противника. Константину пришлось снова использовать осаду. Максенций послал на помощь осажденным кавалерию, но та была разбита. Вылазка из Вероны также не удалась. В ходе сражения под стенами города войска Помпеяна были разгромлены, а сам он убит. В наказание за сопротивление Константин разрушил Верону. При известии о ее судьбе капитулировала Аквилея, важнейший торговый и стратегический центр Северной Италии. После этого власть Константина признала Равенна, являвшаяся базой адриатического флота. Теперь вся Северная Италия находилась в его руках.
Максенций, не решившись выйти из Рима,[95] стал готовиться к осаде. Город был еще более укреплен, в него было свезено большое количество продовольствия, так что взять его было весьма затруднительно. В октябре 312 г. Константин подошел к Риму и разбил лагерь на равнине около городских стен. Максенций, получив оракул, что в предстоящей битве будет разбит враг Рима, и считая таким врагом подошедшего к Городу Константина, сам во главе армии выступил ему навстречу. Соотношение сил, действительно, было в пользу Максенция. 28 октября 312 г., точно в тот день, когда шесть лет назад он был провозглашен императором, произошла битва около Мульвийского моста через Тибр.[96] Существует предание, согласно которому Константину накануне сражения привиделась хризма, и голос повелел поместить ее на щитах и шлемах его воинов, и в таком случае он победит. Сражение, действительно, закончилось полной победой Константина. Максенций во время бегства упал в Тибр и утонул.
На следующий день Константин торжественно вошел в Город. Голова Максенция, водруженная на копье, была показана римлянам.
Первым делом после вступления в Рим Константин распустил преторианскую гвардию, столь активно поддерживавшую его соперника. Казармы конных телохранителей Максенция, до конца ему верных, были разрушены. Римлянам было объявлено, что Константин освободил Рим от тирана и одержал победу над его фикцией. Сенат, еще недавно активный сторонник Максенция, теперь торжественно приветствовал Константина, дав ему титул Величайшего (Maximus) и признав его старшим августом. Было решено рядом с форумом и Колизеем воздвигнуть триумфальную арку в честь его победы над Максенцием. Многие бывшие сподвижники последнего поспешили перейти на службу к Константину. Так, например, поступил префект Города Во-лузиан, бывший префект претория и победитель Александра.
Константина славили как спасителя свободы и восстановления мира и покоя. Христиане, видевшие, как он последовательно покровительствует им, активно его поддержали, а остальные римляне, как бы они к Константину ни относились, были вынуждены примириться со свершившимся фактом.
После победы над Максенцием никаких соперников у Константина на Западе не осталось. В то же время он еще не чувствовал себя полностью уверенным, чтобы подчинить себе и Восток, поэтому решил закрепить союз с Лицинием. В честь вступления Константина в Рим была отчеканена монета с его изображением, но на ее реверсе было отмечено вступление в столицу двух августов. Константин явно представлял победу над Максенцием как общее дело союзников и единственных законных августов. Затем был сделан следующий шаг. По обоюдной договоренности два августа в феврале 313 г. встретились в Медиолане. Там они издали совместный эдикт о веротерпимости, полностью покончивший с преследованиями христиан.[97] Однако главным для обоих в тот момент было другое. Во время этой встречи состоялась торжественная свадьба Лициния и Констанции. Этот брак должен был закрепить политический союз, целью которого был раздел Империи: Западом должен был управлять Константин, Востоком — Лициний. Практически во время свадьбы пришло известие о новом наступлении Максимина Даи. Он во главе 70-тысячной армии перешел пролив и вторгся во Фракию, намереваясь использовать отсутствие Лициния на Балканах, чтобы вытеснить его из его владений.
Армия Максимина сумела захватить два важных города — Византий и Гераклею. Лициний с молодой женой тотчас покинул Италию и выступил против соперника. В ожесточенном сражении 30 апреля 313 г. он разгромил Максимина. Потерпев полное поражение, тот бежал в Малую Азию и там в Тарсе в конце лета, не видя никакого выхода, отравился.[98] Победитель уничтожил всех оставшихся в живых родственников Максимина и многих его соратников. Победа Лициния была полной.
События 306–313 гг. означали полный крах тетрархии. Тщательно выстраиваемая Диоклецианом политическая система базировалась на трех основных принципах: 1) единая Империя, управляемая коллегией из четырех правителей, двое из которых являлись старшими императорами — августами, а двое — их помощниками — цезарями; 2) сильная императорская власть, в большой мере отделенная от персоны (персон) конкретного императора (императоров);[99] 3) ясная система престолонаследия с четко установленными сроками нахождения на троне.[100] И все эти принципы были практически разрушены в течение этого семилетия. К концу 313 г. в живых уже не осталось никого, кто был возведен в свой сан Диоклецианом. Сам он из своего дворца около Салоны мог лишь бессильно наблюдать за крушением своей системы. Он все еще считался старшим августом, но реально никак в события не вмешивался. Его пытались привлечь к оздоровлению ситуации, но, вероятно, понимая свое бессилие, он решительно отказался. После этого о Диоклециане снова вспомнят всего лишь раз — Константин и Лициний пригласят его в Медиолан на свадьбу Лициния и Констанции, но он откажется, сославшись на возраст. Точный год смерти Диоклециана неизвестен: или 313-й, или 316-й. В конце жизни он даже не смог спасти свою жену и дочь, которых преследовали сначала Максимин Дая, а потом Лициний. Умер он, забытый своими современниками, хотя довольно скоро о нем снова стали вспоминать как о великом человеке, в каком нуждалось истощенное «военной анархией» государство. Знаком признания заслуг Диоклециана стало его обожествление.
Константин и Лициний. Единодержавие Константина. В 313 г. Римская империя фактически не являлась единым государством. Она была разделена на две части, находившиеся под властью своих августов: Запад — Константина, Восток — Лициния. Каждый император выполнял свои задачи. Константин, не имея на своей территории ни реальных, ни потенциальных соперников, сосредоточился на войне с германцами. Хотя, начиная италийскую кампанию, он большую часть своего войска оставил на Рейне, отсутствие императора подвигло франков на новое вторжение, и Константину пришлось снова вести с ними войну. После их разгрома он отпраздновал свой триумф, но сделал это не в Риме, а в Августе Треверов.
Положение Лициния было несколько иным. В подчиненной ему части Империи находились люди, которые были родственниками бывших тетрархов и могли представлять серьезную опасность для его власти. И она возникла уже вскоре после победы над Максимином. Сын Севера Севериан, участвовавший в войне против Максимина, попытался было использовать смерть Максимина Даи и стать его преемником. Однако Лициний быстро справился с неожиданно возникшим соперником. Другую опасность представлял сын Галерия Кандидиан. Он был сыном Галерия, как уже говорилось, от его любовницы, но официально усыновлен женой Галерия Валерией. Ему уже было 17–18 лет, до этого он был помолвлен с дочерью Максимина Даи. Бывшие сторонники Галерия и Максимина вполне могли рассматривать его в качестве лидера и претендента на власть. Действовал Лициний решительно. Кандидиан был убит, и, боясь, что сама Валерия и ее мать Приска, жена Диоклециана, тоже смогут стать центрами притяжения его противников, Лициний приказал казнить и их. Женщины пытались бежать к Диоклециану в Салону, но на пути были застигнуты и казнены в Фессалонике.
Сначала оба правителя всячески демонстрировали свое согласие и совместное правление. Они оба объявили себя консулами в 313 г.[101] В 315 г. Константин появился снова в Риме, где праздновал 10-летие своей власти и одновременно триумф в честь победы над Максенцием. Внешне это было повторением совмещения Диоклецианом своего 20-летия и триумфа. Но Диоклециан праздновал победы во «внешних» войнах, а Константин — в гражданской. В честь этого триумфа была освящена триумфальная арка, сооружение которой началось в конце 312 г. Изображения (многие из них были сняты с ранее возведенных сооружений) и надписи прославляли победу Константина, ведомого высшим божеством. Это была, пожалуй, первая триумфальная арка в Риме, воздвигнутая в честь победы в гражданской войне. В этом же, по-видимому, году, демонстрируя свою заинтересованность в сохранении союза с Лицинием, Константин выдал свою вторую сводную сестру Анастасию за его друга Бассиана. Он даже предложил сделать его своим цезарем. Но Лициний отклонил это предложение. Либо он боялся чрезмерного усиления влияния своего друга, либо подозревал, что, делая Бассиана цезарем, Константин пытается противопоставить его ему. Тем не менее Бассиан оказался все же во владениях Константина.
Однако, несмотря на явно демонстрируемое согласие, в действительности отношения между двумя августами становились все напряженнее. Их союз возник тогда, когда они оба нуждались во взаимной поддержке: Константин против Максенция, Лициний — Максимина Даи. Оба получили несомненную выгоду от этого союза, уничтожив своих врагов. Теперь же, когда их не осталось, не было и оснований для его сохранения. Более того, они сами становились противниками. Ни тот ни другой явно не желали ограничиться властью только в части Империи и стремились захватить и владения соправителя. В какой-то степени началась пропагандистская война. Утверждению Константина о его родстве с Клавдием Готским Лициний противопоставил версию своего происхождения от императора Филиппа Араба. Разумеется, никаких реальных оснований для такой версии не было. И если пропагандисты Константина могли ссылаться хотя бы на землячество Клавдия и Констанция, то идеологи Лициния и этого предъявить не могли. Версия, однако, распространялась, и смысл ее был совершенно понятен. Как и Константин, Лициний этим утверждал законность своей власти, восходившую не к решению в Карнунте и покровительству Галерия, а к династическому принципу. К тому же Филипп правил раньше Клавдия, и данный факт давал Лицинию некоторое моральное превосходство над Константином. Поскольку христиане уже играли значительную роль как на Западе, так и на Востоке, то видению Константина противопоставлялось сказание о явлении Лицинию перед решающей битвой с Максимином Даей Божьего ангела, предсказавшего ему победу в случае принесения им и всем войском соответствующей молитвы. В ней (если считать сказание подлинным) не было ничего специфически христианского, а лишь обращение к Всевышнему Богу, что вполне отвечало распространявшейся и среди язычников тенденции к монотеизму, однако христиане вполне могли рассматривать ее как свидетельство покровительства Бога Лицинию.
Обе стороны искали повод к разрыву отношений. Им стало сообщение о раскрытии заговора Бассиана, который якобы по подстрекательству своего брата Сенециона, одного из полководцев и друзей Лициния, намеревался убить Константина и передать власть на Западе Лицинию. Существовал ли этот заговор в действительности, неизвестно, но Бассиан был казнен, и Константин потребовал от Лициния выдачи Сенециона. Тот не только решительно отказался, но и разрушил некоторые статуи Константина, явно показывая свою враждебность. В ответ Константин в 316 г. объявил ему войну.[102]
Армия Лициния превосходила войска Константина численностью, но последний повел себя более решительно. 8 октября на равнине около г. Цибалы произошло сражение, армия Лициния была разбита и понесла тяжелые потери. Он с остатками своей кавалерии бежал, а затем заключил соглашение с дуксом пограничных войск в Дакии Валентом, объявив его своим соправителем и возведя в сан августа.[103] Вскоре Лициний направил к Константину послов с предложением о мире. Действительно ли он пытался договориться с ним или стремился только выиграть время для набора новой армии, сказать трудно. Но Константин решительно отказался.
Во Фракии на так называемом Ардиенском поле произошло новое сражение, в котором победителем опять оказался Константин. Однако его потери были довольно значительны. С другой стороны, Лициний, вместо того чтобы, как полагал Константин, отступать в Византий, занял г. Берею, фактически отрезав его войска от путей коммуникации и угрожая им с тыла. В этих условиях Константин предпочел войну не продолжать и пошел все-таки на переговоры. Лициний направил к нему комита Местриана. Сначала Константин всячески тянул время, но, узнав, что Лициний снова начал проявлять активность, возобновил переговоры. Они закончились новым соглашением, заключенным 1 марта 317 г. По его условиям Лициний признавал Константина старшим августом, что означало исполнение всех его решений и во владениях Лициния, передавал Константину почти все свои европейские владения, кроме Фракии, но остальные его владения остались под его властью. Сохранил Лициний и свой титул августа. Валент же был лишен недавно приобретенного положения, а затем казнен.[104]
Таким образом, несмотря на громкую победу Константина, Империя по-прежнему осталась разделенной на две части, хотя, конечно, его преимущество стало бесспорным, в тот момент ему этого было достаточно. Подчинив себе большую часть балканских провинций, он приобрел «резервуар» для пополнения армии новыми воинами, притом традиционно считавшимися лучшими в римском войске. Это значительно укрепляло армию Константина в предвидении возможной войны со своим соперником. Демонстрируя восстановление согласия между августами, 1 марта 317 г. Константин в присутствии войск объявил цезарями своих сыновей Криспа и Константина и сына Лициния Лициниана (или Лициния И). Выбор дня был неслучаен: именно в этот день 24 года назад Диоклециан назвал цезарями Констанция Хлора и Галерия. Важно еще одно обстоятельство. Цезарей как помощников августов в это время в Римской империи не было. После провозглашения в 310 г. Максимина Даи августом Галерий официально отменил вообще цезариат, сделав цезарей «сыновьями августов». Константин же его восстанавливал, таким образом демонстрируя не только возобновление согласия, но и возвращение к истокам тетрархии. Однако цезари Константина были совершенно другими фигурами, в отличие от цезарей Диоклециана. Для последнего они были реальными деятелями, отвечавшими за определенный участок границы (а на самом деле и часть государства) и активно помогавшими августам не только в военных действиях, которые они могли вести и вели самостоятельно, но также и во внутренней политике. Цезари Константина были совершенно другими, что было ясно хотя бы из их возраста. Самому старшему цезарю Криспу было всего 14 лет, Лициниану — лишь 20 месяцев, а Константин вообще был почти новорожденным. Абсолютно понятно, что ни о помощи августам, ни об управлении какой-либо частью Империи речи быть не могло. Цезари воспринимались только как наследники власти.
Имелись и другие важные различия. Цезарей было теперь не два, по одному у каждого августа, а три, и двое из них являлись сыновьями Константина, так что в новой коллегии императоров у него имелось явное преимущество. Ни Галерий, ни Констанций не были кровными родственниками августов, а были усыновлены ими. Избирая цезарей, Диоклециан исходил из принципа полезности, а не династийности. Новые же цезари все были кровно связаны с августами, но особенно с Константином. Лициниан был, конечно, сыном Лициния, но он был и сыном Констанции, сводной сестры Константина, и, таким образом, членом и его семьи. Крисп же и Константин-младший в таких отношениях с Лицинием все же не состояли. И это обстоятельство тоже подчеркивало преимущество Константина. Речь фактически шла об увековечивании власти в его семье.
Наконец, провозглашение новых цезарей было важно Константину и с точки зрения его собственной семьи. Крисп был, как уже говорилось, сыном его наложницы Минервины. Его, как кажется, воспитывала бабушка Елена, оказывавшая все большее влияние на сына. Константин с детства привлекал Криспа к государственным и военным делам, явно рассматривая его как своего потенциального преемника. Законная жена Константина Фауста долгое время не имела сыновей. И ее довольно напряженные отношения с Еленой, и возраставшая роль Криспа, и ее бездетность — все это создавало при дворе Константина двусмысленное положение. Наконец, Фауста родила Константина-младшего. И теперь оба сына — и потомок наложницы, и отпрыск законной супруги — объявлялись цезарями и, следовательно, наследниками. Свидетельством нового положения правящей семьи стала камея, на которой изображены над императорскими орлами Елена, Константин, Константин-младший, Фауста и Крисп. Эта камея (а таких могло быть изготовлено несколько) демонстрирует полное согласие в семье августа, достигнутое, наконец, с рождением Константина-младшего и признанием наследниками обоих сыновей. Прекратились ли действительно на какое-то время распри в семье Константина или это осталось пустым жестом, неизвестно. Более поздние события показали тщетность таких попыток. Однако в тот момент Константину казалось, что он сумел укрепить свой семейный тыл, что было очень важно в предвидении возможного нового раунда борьбы за единодержавие в Римской империи.
Таким образом, при внешнем подчеркивании восстановления согласия между августами назначение цезарей на самом деле имело своей целью укрепление положения Константина.
И Константин, и Лициний считали сложившуюся ситуацию временной. Ни один из них не отказывался от намерения установить свою власть во всей Империи. Несмотря на публично демонстрируемое согласие, оба августа вскоре возобновили «холодную войну». В 317 г.
Константин стал выпускать монеты с изображениями своих божественных (divi) предков Клавдия Готского, Констанция и, как ни странно, Максимиана. Лициний прекрасно понял смысл этой чеканки. Он ответил Константину напоминанием об их соглашении, поместив на своих монетах легенду PROVIDENTIA AUGG или PROVIDENTIA CAESS (Заботливость августов или цезарей).
В политической борьбе все больше используется религиозное оружие. Константин постоянно сближается с христианами. Он издает ряд законов, благоприятных для них и дающих все больше привилегий Церкви. На его монетах все чаще появляются христианские символы, в том числе хризма, совмещенная с воинскими символами. В ответ Лициний выдвигает фигуру Юпитера. Верховный бог, как и в прежние времена, становится хранителем (conservator) августа. Другим божеством, культ которого он стал активно внедрять, является Солнце, как это было у императоров конца «военной анархии». Как и Юпитер, этот бог объявляется хранителем августа (Sol Conservator). Более того, еще недавно пропагандируя свое происхождение якобы от Филиппа Араба, Лициний теперь вспоминает свое вхождение в семью Иовиев и именно этим обосновывает свою власть. Но этого мало. Вхождение Лициния в эту семью произошло в Карнунте, где он был признан августом, а Константин лишь цезарем. Лициний явно напоминает об этом Константину. Хотя официально и после раздела Римская империя остается единой, Лициний отказывается признавать некоторые законы, издаваемые Константином. Так, последний запрещает применять распятие как вид смертной казни, поскольку крест является священным символом, Лициний демонстративно игнорирует это запрещение и продолжает прибегать к такому ужасному виду казни. В 321 г. оба императора по-разному проводят очередной ценз. Рассматривая христиан как «пятую колонну» Константина, Лициний возобновляет, хотя и в намного меньших масштабах, гонения на них. Константин открыто выступает как покровитель всех христиан, в какой бы части Империи они ни жили.
Идейная борьба была не единственным оружием соперничавших августов. После соглашения о новом разделе Империи Константин сосредоточивает свое внимание на новых владениях. Его резиденциями становятся Сирмий и Сердика. Он много занимается укреплением дунайской границы, которой угрожают сарматы и готы. Всей своей деятельностью на Балканах Константин подчеркивает, что установление его власти над этой территорией является не присоединением к его бывшим владениям, а шагом к восстановлению единства Империи. Криспа, имевшего титул цезаря, он направляет на Запад, передавая ему управление своими бывшими территориями — Британией, Галлией и Испанией. Несмотря на свою молодость, тот действует весьма успешно — побеждает франков и аламанов. Выпущенные на Западе монеты подчеркивают установившееся блаженное спокойствие (BEATA TRANQUILITAS). Обеспечив, таким образом, свой тыл, Константин с еще большим усердием готовится к новой войне с Лицинием. А тот, ранее предпочитавший Антиохию, теперь переселяется в Никомедию. Этот город, хотя и находится в Азии, расположен близко от проливов, отделяющих Азию от Европы, и может использоваться как база для европейской кампании. Кроме того, он напоминает о Диоклециане, и это — новое обращение к традициям тетрархии. К этому времени Константин стал выпускать вместо слишком дорогих ауреев Диоклециана свои солиды весом в 1/72 фунта золота. Лициний не признал их и продолжил чеканить ауреи старого диоклециановского типа.
Консулами 321 г. становятся Лициний и Лициниан, однако уже в марте этого года на торжественной церемонии в Сирмии Константин объявляет о лишении их консульства и вместо них назначает консулами своих сыновей Криспа и Константина-младшего. В этом же году Константин и Лициний, каждый в отдельности, празднуют пятилетие цезарства своих сыновей. Раскол становится совершенно явным. В 323 г. сарматы и готы прорываются через Дунай. Константин успешно отбивает их вторжение. При этом его армия проходит через Фракию, официально находившуюся под властью Лициния. Тот решительно протестует против этого и требует, чтобы впредь Константин не нарушал их соглашения. В ответ последний напоминает, что государство остается единым, а он как старший август обязан предпринять любые меры для его защиты. В следующем году Константин назначает еще одним цезарем своего второго сына, Констанция, Лициний, естественно, этого не признает. Новая гражданская война становится неизбежной. Оба противника разрабатывают планы будущей войны и собирают огромные силы. Константин вызывает из Галлии Криспа, подтвердившего действиями на Рейне свои военные способности.
Война началась летом 324 г. Константин во главе сухопутной армии вторгся во Фракию. 3 июля около Адрианополя ироиюшло ожесточенное сражение, в ходе которого Лициний, потерявший убитыми более 30 тыс. воинов, был разбит. Он отступил в Византий, надеясь отсидеться за мощными укреплениями города. Однако флот под командованием Криспа разгромил армаду Лициния во главе с Абантом и прорвался в Геллеспонт. Поняв, что он может быть окружен не только с суши, но и с моря, Лициний переправился на азиатский берег и засел в Каллиполе на берегу Боспора Фракийского. Одновременно он объявил августом своего приближенного Мартиниана.[105]
Смысл этого поступка не очень понятен. Мартиниан занимал пост главы императорской канцелярии (magister officiorum) и, следовательно, не был военным. Может быть, у Лициния не осталось генералов, которым он мог бы доверять.
Лициний поставил Мартиниана во главе армии и направил ее в Лампсак, чтобы предотвратить переправу через Геллеспонт армии Константина. Однако Крисп снова разбил флот Абанта, после чего сохранение Лампсака стало бессмысленным. После нового поражения Лициний и Мартиниан отступили в Никомедию, где и были осаждены Константином. Супруга Лициния Констанция, получив предварительно заверение брата о сохранении жизни мужа и сына, уговорила Лициния сдаться. Мартиниан был убит, а Лициний официально лишен сана и послан в Фессалонику в качестве частного лица. Но, несмотря на обещание Константина, Лициний скоро был тоже убит.[106] Лициниана Константин тоже сначала пощадил, но через два года и его постигла участь отца.[107] Все распоряжения «тирана» были отменены, и на восточную часть Империи распространились более ранние постановления Константина.
Константин добился своей цели. Единство Римской империи было восстановлено, и он стал ее единственным повелителем. Его официальными помощниками — цезарями — являлись его сыновья Крисп, Константин-младший и Констанций, которого он возвел в ранг цезаря в 324 г. В следующим году Константин присвоил титул августы своей матери Елене и жене Фаусте. Все это должно было показать не только фактически, но и продемонстрировать прочность власти самого Константина и всей его семьи и, следовательно, династии в будущем.
Ни одного постороннего отныне во власти быть не должно. Династичность наследования и фамильное осуществление императорской власти стало ее принципом. Наследниками и даже младшими соправителями при жизни отца становятся сыновья. С идеей абстрактной императорской власти, в известной степени независимой от персоны самого императора, было покончено. Власть и ее носитель сливаются воедино. И в этом тоже пункт разрыва с тетрархией.
Новое положение государства и его главы подчеркивается, казалось бы, небольшим, но в действительности очень важным изменением в титулатуре. Константин оставляет уже ставший традиционным титул invictus (непобедимый) и принимает другой — victor (победитель). Победы уже одержаны, и в их числе самая главная — над Лицинием, которая обеспечила единство государства. Новый титул подчеркивает разрыв с традицией прежних императоров, он обращен не в прошлое, когда были и другие властители, так себя называвшие, а в будущее.[108]
Константин и христианство. В начале IV в. христианство широко распространилось в Римской империи. Оно еще не стало религией большинства, но число христиан и роль Церкви как института были уже столь значительными, что игнорировать проблему взаимоотношений с ними стало невозможным. Диоклециан попытался решить ее, прибегая к самым жестоким репрессиям, каких до этого христиане не знали. Его соправители, особенно Галерий и Максимин Дая, следовали его путем. Их более жесткое отношение к христианству, может быть, объясняется тем, что именно в восточной части Империи эта религия была наиболее распространена. Во многих местах христиане уже составляли большинство населения и воспринимались императорами как враждебные их власти. Противостояние оказалось столь серьезным, что одного государственного репрессивного аппарата не хватало, и восточные правители пытались настроить против христиан языческое население, однако и это не привело к успеху На Западе христиан было намного меньше, и императоры могли проводить там более мягкую политику. И Констанций Хлор после отречения Диоклециана, и Максенций после взятия им власти гонения прекратили. Правда, в момент обострения обстановки Максенций снова попытался прибегнуть к антихристианским репрессиям, но это оказалось лишь временным эпизодом, имевшим, однако, важное последствие: в момент противостояния с Константином христианское население владений Максенция поддержало его соперника.
Константин, став после смерти Констанция правителем самых западных частей Империи, в отношениях с христианами продолжил линию отца, но этим он не ограничился. Может быть, на его более активное сотрудничество с адептами новой религии повлияла мать, которая была, как кажется, если не крещеной христианкой, то очень близким к христианам человеком. После смерти Констанция она вернулась ко двору и стала оказывать все более активное влияние на сына именно в идеологической сфере. Как уже говорилось, Константин, действуя в чисто политических целях, отказался от причисления себя к семье Геркулиев и, как следствие, от самого культа Геркулеса, заменив его на почитание солнечного божества, воспринимаемого и как Аполлон, и как Sol Invictus — Непобедимое солнце. Но одновременно шел процесс все большей абстрактности божества. Будучи полностью язычником, он чаще ставил себя под покровительство безымянного и единого верховного божества. Это сближало его с христианами. Когда после победы над Максенцием он вступил в Рим, они его радостно приветствовали. Их было в Городе не так уже много — приблизительно 10 % всего населения, но такой реальный политик, как Константин, пренебречь поддержкой этих десяти процентов не мог, поэтому он сразу сделал два важных шага навстречу христианам Рима: передал римскому епископу Мильтиаду Латеранский дворец и приказал невдалеке от него, рядом с городской стеной, на развалинах казарм конных телохранителей Максенция построить христианскую базилику.
Позже распространилось повествование о знаменитом видении Константина: перед решающей битвой с Максенцием он увидел во сне хризму (пересеченные греческие буквы X и Р — начальные буквы имени Христа) и услышал повеление поместить ее на щиты и шлемы своих солдат, и тогда он станет победителем. Совсем не исключено, что этот рассказ возник в христианской среде позже, но очень скоро он был активно использован Константином. Хризма и другие христианские символы, действительно, появляются и на его воинских доспехах, и на монетах. Произошло это, однако, далеко не сразу после победы над Максенцием. Христианские символы стали появляться на его монетах едва ли раньше 315 г., т. е. накануне первой войны с Лицинием. В том же году, празднуя триумф по поводу победы над Максенцием, Константин демонстративно нс стал завершать триумфальное шествие подъемом на Капитолий и принесением там благодарственной жертвы Юпитеру.[109] Какими бы ни были его личные верования, сам он был в первую очередь реальным политиком, и публичное исповедание религии для него было очень важным, но все же лишь оружием в борьбе за власть. Поскольку на Западе, как уже говорилось, христиан было еще не очень много, Константин ограничивался почитанием абстрактного безымянного божества, божественного разума, высшего блага и могущества. Христиане могли это божество воспринимать как своего бога, а язычники — как еще одно воплощение божественного numen'a. Особое значение в этом плане имела позиция армии, в которой были и христиане, и язычники, поэтому в обращении с солдатами и офицерами Константин стремился соединить христианские и языческие символы. Так, на монете, явно предназначенной для выплаты солдатам жалованья, на аверсе появляется хризма на императорском шлеме, а на реверсе — фигуры двух Викторий, богинь победы, несущих трофеи на алтарь. Языческие божества, особенно Марс и Непобедимое солнце, еще долго фигурировали в константиновской чеканке. Однако постепенно языческие символы уходят из официальной жизни. После 320 г. они полностью исчезают на монетах Константина.
В начале 20-х гг. IV в. христианство становится политической проблемой. Христиан становилось все больше, особенно в восточной части Империи, находившейся под властью Лициния, и их позиция могла стать если не решающей, то чрезвычайно весомой в борьбе за власть во всем государстве. Константин с его необыкновенным чувством ситуации прекрасно понял, что, независимо от того, в какой степени сам он проникся христианскими идеями, покровительство христианам дает ему огромное преимущество над Лицинием. С этого времени можно, по-видимому, говорить о решающем повороте в религиозной политике Константина, закрепленном победой над Лицинием.
Активное использование христианства в политических целях не исключало искреннего стремления Константина лучше узнать новую религию. Учителем и наставником Криспа он сделал (может быть, не без влияния Елены) знаменитого христианского ритора Лактанция. Тот, со своей стороны, использовал свое пребывание в Августе Треверов для написания ряда сочинений, в том числе и исторического произведения «О смерти преследователей». Ближайшим советником Константина становится епископ Кордубы Оссий, сопровождавший его в походе против Максенция. И Константин в религиозной сфере все чаще руководствуется его советами. С течением времени император все больше сближается с христианами не только политически, но и духовно. В 314 г. он не отмечает Секулярные игры, которые должны были в этом году состояться. Празднуя свой триумф в Риме в 315 г., Константин, как говорилось выше, отказался от традиционного заключительного акта — жертвоприношения Юпитеру в его храме на Капитолии. В 321 г. впервые был введен еженедельный день отдыха, и им стало воскресенье. Церковь приобрела ряд имущественных льгот, а также право получать наследство по завещанию. Своих детей Константин стремился воспитать в христианском духе. Все это, однако, не мешало тому, что в практической деятельности политические цели у него были на первом плане.
Неудача Великого гонения отрезвила многих противников христианства. Стало ясно, что путем репрессий покончить с ним невозможно. Даже самый ярый противник этой религии Галерий, которому христиане вообще приписывали инициативу гонения, незадолго до смерти отменил все антихристианские меры и восстановил свободное отправление христианского культа. Константин пошел по этому же пути, но с еще большим размахом. К нему присоединился и Лициний. Максимин Дая не только не признал эдикт Галерия, но и развернул еще более жестокие преследования христиан и Церкви. В пику своему главному в тот момент сопернику Лициний стал покровительствовать христианам. Как уже говорилось, в 313 г. во время встречи в Медиолане Константин и Лициний приняли так называемый Миланский эдикт.[110] Он не только отменял все принятые ранее антихристианские законы и постановления, подчеркивая их нелепость, но и торжественно провозглашал полную свободу вероисповедания, в этом плане фактически повторяя эдикт Галерия. Но Константин и Лициний пошли дальше. Эдикт предписывал безвозмездно вернуть христианам все ранее конфискованное имущество и все места культа. Даже частные лица, приобретшие во время гонения имущество христиан, должны были вернуть его, причем возмещение ущерба этим лицам по решению суда должны были выплатить власти. На местные власти возлагалась обязанность всячески способствовать восстановлению свободы культа и возвращению имущества христианам. Миланский эдикт подвел черту под целой эпохой истории христианства и Церкви как института. С этого времени христианство стало не просто терпимой, какой оно уже бывало в промежутках между гонениями, а вполне легальной религией. Церковь, получившая от Константина гарантии своего существования, превратилась в его надежного союзника, этим открыв себе путь к превращению в государственный институт.
Сделав христианство легальной религией римского мира, Миланский эдикт включил Церковь в правовое поле Римской империи. В религиозной сфере оно в большой степени было структурировано ролью императора как верховного понтифика. Со времени Августа император в этом качестве фактически возглавлял всю культовую систему государства, принимая на себя, в частности, обязанности заботиться о культах и их служителях. Теперь в положение других культов попало и христианство. В результате Константин (на некоторое время и Лициний) оказался в какой-то степени главой христианской Церкви и принял на себя обязанность обеспечить не только ее благосостояние, но и единство. С другой стороны, новая ситуация потребовала и от Церкви четкого определения своего положения в Империи. Сначала Константина представляли как некоего нового Мельхиседека, царя праведности и прообраза Христа. Позже в лице некоторых своих идеологов Церковь пришла к мысли, что Константин сам есть образ Христа на земле и в качестве такового фактически является первосвященником и светским епископом. Признавалось право императора вмешиваться в церковные дела и выступать арбитром в религиозных спорах. Такое взаимное определение роли императора в церковной жизни привело к открытому вмешательству Константина во внутренние проблемы Церкви. И некоторые церковные деятели сами порой обращались к императору, в том числе с жалобами на действия своих коллег.
Вскоре после принятия Миланского эдикта, а, может быть, еще и незадолго до него, Константин столкнулся с расколом в африканской церкви. Там после прекращения Великого гонения, а это произошло после восстановления в Африке власти Максенция, начались споры об отношении к «падшим» и «предателям».[111] Большинство епископов Проконсульской Африки и некоторых других африканских провинций выступили со сравнительно умеренных позиций, настаивая просто на возвращении таких людей в Церковь. Однако те епископы, что были особенно сильны в Нумидии, заняли жесткую позицию, требуя осуждения «предателей» и вторичного крещения вернувшихся. Эти противоречия ясно выразились во время избрания преемника умершего карфагенского епископа Мензурия в 311 или 312 г. Победу из трех кандидатов одержал протеже последнего Цецилиан. Однако его тотчас обвинили в «предательстве» во время гонения. Личный конфликт Цецилиана с богатой вдовой Луциллой привел к тому, что ее дом стал центром оппозиции новому епископу. Оппоненты обратились к нумидийским епископам, которые их поддержали. По традиции примас Нумидии посвящал в сан епископа Карфагена. Занимавший этот пост Секунд отказался посвятить Цецилиана, и это сделал за него другой нумидийский епископ — Феликс. В ответ оппоненты Цецилиана и Феликса собрались в доме Луциллы и избрали епископом Майорина. В Карфагене оказались два епископа, яростно выступавшие друг против друга. Майорина активно поддержали низы городского и широкие массы сельского населения. Личные амбиции, строгость в следовании церковным предписаниям и умеренная в этом отношении позиция, старинная зависть сельчан к горожанам, социальные противоречия — все это сплелось в единый клубок. Африканская церковь раскололась. Почти в каждом городе оказались два епископа, и каждый из них считал только себя истинным, и каждый имел поддержку среди той или иной группы населения. На стороне ригористов выступали в основном более бедные и менее романизованные, преимущественно сельские слои, в то время как Цецилиана и его сторонников поддерживали более богатые и образованные горожане. Сохраняя за собой сан верховного понтифика и на этом основании возглавляя всю культовую систему государства, Константин счел необходимым вмешаться в африканскую ситуацию.
Какое-то время император колебался. Он не очень хорошо понимал суть как уложившейся в Африканском диоцезе ситуации, так и внутрицерковных противоречий, и поручил местным властям разобраться в правоте тех и других. Те, рассматривая поведение ригористов в некоторой степени как мятеж против законных, хотя и церковных инстанций, явно встали на сторону Цецилиана. Не ограничиваясь этим, Константин потребовал вмешаться в ситуацию и римского епископа. На рубеже сентября — октября 313 г. римский епископ Мильтиад собрал в Латеранском дворце синод италийских епископов, на который были призваны главы противоположных «партий». К этому времени Майорин умер, и ему наследовал Донат, прославившийся своим стойким поведением во время гонения. Римский синод решительно встал на сторону Цецилиана и осудил Доната и его сторонников. Донат отказался признать решения синода и возглавил упорную борьбу против его решений и Цецилиана с его сторонниками. Оба противника имели своих приверженцев и вне Африки. Все это угрожало внутренней стабильности во владениях Константина. Стерпеть этого он не мог, поэтому решил собрать епископов всех своих владений.
После тщательной подготовки в августе 314 г. в Арелате собрался собор, на котором присутствовали главы и представители всех церквей Италии, Британии, Галлии, Испании и Африки. Решающую роль на нем играл Оссий, решительный противник Доната, поэтому неудивительно, что собор не только подтвердил решения Римского синода, но и принял дополнительные постановления, направленные против донатистов, как стали называть сторонников Доната. После этого Константин уже не колебался. Донатисты фактически были поставлены вне закона. На них не распространялись благодеяния, определенные Миланским эдиктом. Попытка донатистов, направивших специальную делегацию к императору, добиться от него их признания не удалась. В 317 г. Константин потребовал от них отказаться от всех своих церквей. В ответ на отказ донатистов их стали преследовать не только церковные, но и светские власти. Казалось бы, в чисто религиозный спор вмешалась римская армия. В результате донатизм стал знаменем всех, кто выступал против угнетения, несправедливости и произвола. Однако подавить донатистское движение долгое время не удавалось. К концу правления Константина в Нумидии насчитывалось 270 донатистских епископов. Остатки донатистов жили в Африке вплоть до завоевания ее арабами.
Решения Арелатского собора были направлены в Рим Сильвестру, который наследовал Мильтиаду, но по состоянию здоровья не мог лично прибыть в Арелат. В этом послании римский епископ был выразительно назван папой. Этот титул время от времени принимали епископы и ранее, но он не был прочно связан с римской кафедрой. Теперь, называя папой именно и только епископа Рима, все главы западных церквей признавали его руководство и власть над собой. Это вполне вписывалось в общую тенденцию правления Константина, создавая (или, точнее, укрепляя) церковную «вертикаль власти», параллельную подобной светской.
Значение Арелатского собора было велико. Если до этого Константин всячески демонстрировал свое желание сблизиться с Церковью, то в Арелате она сделала значительные шаги в этом направлении. Порывая с установившейся традицией и прежними церковными решениями, собор постановил, что христиане могут и служить в армии, и занимать посты в государственном аппарате, включая должность презида провинции. Солдатам-христианам было запрещено дезертировать и проливать кровь в мирное время, но разрешено это делать во время войны, не навлекая на себя никаких санкций за нарушение одной из основных христианских заповедей. Единственным ограничением был запрет участвовать в жертвоприношениях. Но так как к тому времени Константин уже принял закон, разрешавший христианам, находившимся на императорской службе, в языческих церемониях не участвовать, то оно носило чисто формальный характер. После Миланского эдикта Арелатский собор стал еще одним шагом на пути превращения Церкви в государственную.
Завоевание Востока поставило Константина перед новыми проблемами. Став единым главой государства, он должен был обеспечить стабильность во всей Империи. Он все больше покровительствовал христианству, открыто используя его в борьбе с Лицинием. Однако большое число его подданных все еще были язычниками. И игнорировать эту ситуацию Константин не мог. В 324 г., когда была одержана победа над Лицинием, он издал эдикт, гарантировавший язычникам право на отправление своих культов. Хотя он по форме в значительной степени повторял Миланский, тон его был уже совершенно другим. Теперь христианский владыка (хотя официально он еще христианином не был) милостиво разрешал ошибавшимся (а именно так были названы язычники) жить в том же мире и покое, как и истинно верующие, в надежде, что такое милостивое отношение приведет их к постижению истины. Еще позже Константин по просьбе жителей италийского города Гиспела разрешил построить там языческий храм императорского рода Флавиев и устраивать игры в честь его на языческий манер. Это показывает, что на культ императора Константин ни в коем случае не посягал.
Другой, не менее серьезной проблемой стал фактический раскол в восточной Церкви. На Востоке не один год бушевали страсти по поводу природы Христа, его отношения к Отцу, характеру Троицы. Ареной этих ожесточенных споров была Александрия, вообще являвшаяся главным интеллектуальным центром христианства. Александрийский пресвитер Арий, выступая за строго монотеистическое толкование новозаветных текстов, заявлял, что Бог Отец един, безначален, неизменен, не создан никем и никто не может быть равен Ему по сущности; Он прежде всех времен сотворил из ничего Сына, который и есть Христос, а после этого — и весь мир. Христос, таким образом, в отличие от Отца, имеет начало и является совершенным творением Божественной воли, но все же творением и уже поэтому не обладает той же сущностью и не может быть Ему равен. Троица, по Арию, состоит из соподчиненных, а не равноправных членов.
Против Ария решительно выступил епископ Александрии Александр, а его наиболее ярым сторонником стал дьякон Афанасий. Оба они заявляли, что Сын, как и Отец, существует от века, никем не создан, но лишь вочеловечился для спасения людей и мира. Он единосущен Отцу, а члены Троицы равноправны. Александр отлучил Ария от Церкви, но это не остановило ни Ария, ни его сторонников. Из Александрии эти споры распространились по всему римскому Востоку. Дело не ограничивалось словесными баталиями, а порой переходило в уличные беспорядки. Церковь стояла на грани полного раскола на арианскую и афанасианскую.
Запад почти полностью остался в стороне от всех этих дискуссий, поэтому и Константина эти проблемы не интересовали. Однако после завоевания Востока быть в стороне от решения вероучительных проблем он не мог, поскольку они разрушали единство Церкви. В суть разногласий император не вникал, да он явно и не понимал их. Ему было важно, чтобы в Церкви царил такой же мир, какой, по его мысли, теперь в Империи. Только единая Церковь может быть надежным партнером и опорой императора. Константин в специальном послании потребовал примирения враждующих сторон. Поскольку в результате его победы восстановлено единство государства, то и Церковь должна быть единой. Для практического решения вопроса он послал в Александрию Оссия, с тем чтобы был найден какой-то компромисс. Однако на месте тот убедился, что это невозможно, да и сам он решительно склонялся на сторону Александра и Афанасия. Чтобы покончить со спорами, Константин прибег к тому же средству, что и в отношении донатизма. Он решил собрать собор.
Сначала 50 епископов собрались в Антиохии, и они осуди ли некоторых своих коллег за сочувствие Арию. Однако этого было мало, и Константин решил созвать более представительное собрание. Были посланы приглашения всем церквам Империи. На это приглашение по разным причинам не откликнулось довольно много западных епископов. Но все же прибыли, кроме уже находившегося в Азии Оссия, Цецилиан из Африки, Никазий из Галлии, Марк из Калабрии, Домн из Паннонии. Папа Сильвестр прислал двух пресвитеров — Виктора и Винцентия, так что можно было считать представленным на соборе и Запад (кроме Британии). Восточных епископов было довольно много. Это означало, что в целом присутствовали почти все церкви Империи.
Собор открылся 20 мая 325 г. в Никее недалеко от Никомедии. Это был первый Вселенский собор в истории христианства. Его торжественно открыл сам Константин, представший перед присутствовавшими епископами во всем своем императорском величии, хотя он еще не был крещен. В своей речи на открытии собора император определил его главную цель — любой ценой восстановить единство Церкви и добиться внутрицерковного мира. Председательствовал на соборе Оссий. Никейский собор рассматривал различные вопросы, но главным было принятие символа веры, который определял бы сущность христианской религии. На нем присутствовали сторонники обеих «партий», но большинство склонилось на сторону Александра и Афанасия. Принятый собором 19 июня символ веры утверждал, что Сын не сотворен и существовал вечно, Он единосущен Отцу, единый Бог существует в трех лицах в виде Троицы. После этого арианство было объявлено ересью, сам Арий предан анафеме, а Церковь, принявшая никейский символ веры, является единственно правильной, православной, ортодоксальной. Постановление собора подписали почти все его участники, даже те, кто и до собора, и во время его заседаний поддерживал Ария. Только два ливийских епископа, Секунд из Птолемаиды и Феона из Мармарики, отказались это сделать, за что были преданы императорскому суду и изгнаны.
Основной желаемой цели Константин, созывая собор, не достиг. Мир в Церкви восстановлен не был. Ожесточенные споры, часто переходившие в открытые выступления, продолжались. Император, не очень-то вникавший в суть теологических дискуссий, постоянно пытался примирить враждующие стороны, а затем стал все больше склоняться к арианству, которое с его идеей иерархического строения Троицы больше соответствовало его политической идеологии. Оно еще долгое время оставалось не только религиозной, но и политической проблемой. Но главным итогом Никейского собора стало не это. С политической точки зрения он оформил союз между императорской властью и Церковью. Недаром Константин в своем общении с церковными иерархами определял себя как светского епископа. Вслед за решениями собора он издал специальный закон, направленный против тех, кто не признавал его решения. Предание епископов, отказавшихся подписать решения собора, императорскому суду лучше всего иллюстрирует новое положение вещей. Христианство еще не стало государственной религией, но государство уже активно вмешивается в церковные дела.
В известной мере Никейский собор подвел итог сближению Константина с христианством. В течение более десятилетия после победы над Максенцием и до разгрома Лициния император принимал ряд законов в пользу Церкви и церковной иерархии. Церкви стали широко снабжаться хлебом за счет государственной казны. Церковь и ее клирики были освобождены от налогов, также от несения городских повинностей. Освобождение раба в церкви, как и в языческом храме, признавалось полностью законным. Христиане, занимавшие государственные посты или служившие в армии, могли не участвовать в жертвоприношениях. Решения епископального суда признавались и светской властью. Воскресенье, как уже говорилось, было объявлено выходным днем, а гладиаторские игры, так ненавидимые христианами, были запрещены в новой столице Константинополе.[112]
После победы над Лицинием Константин, как было сказано, произвел изменение в своей титулатуре, заменив прежний титул invictus — непобедимый на victor — победитель. Это имело не только политическое, но и религиозное значение. В слове invictus содержался ясный намек на Непобедимое солнце — Sol Invicus, долгое время почитаемое Константином и присутствовавшее на его монетах. Теперь он устранялся. Язычники, конечно, могли думать о Юпитере Викторе, но христиане связывали новый титул только с победой дружественного им императора над всеми его врагами, в том числе над преследовавшим их Лицинием. В это время широко распространяется рассказ о хризме, явившейся Константину во сне перед битвой у Мульвийского моста, и о словах «Этим знаком победишь». И он победил, стал victor, а следовательно, победил и символ христианства, и не только под стенами Рима, но и во всей Империи. В ответ на такое постоянное и четко демонстрируемое сближение с христианством лидеры Церкви прославляли Константина и провозглашали возглавляемую им Римскую империю отражением небесною царства, а его самого не только избранником Бога, но и орудием исполнения библейских пророчеств.
Став открытым покровителем христианства и привлекая христиан к себе на службу, Константин вместе с тем не отказался и от языческого окружения. Так, в течение долгого времени одним из ближайших его советников был философ-неоплатоник Сопатр. Правда, кончил он плохо. Толпа обвинила его в магии, приведшей к голоду в Константинополе, а префект претория Аблабий еще и в заговоре против императора, в результате чего он был казнен. Кроме Сопатра, имелись и другие видные язычники. Тем не менее в правление Константина христианство получило явное преимущество в Римской империи. Естественно, что для него, являвшегося в первую очередь реальным политиком и правителем государства, важны были не столько религиозные убеждения, сколько полная лояльность и способности человека. И все же при прочих равных условиях предпочтение он отдавал христианам, особенно после окончательной победы над Лицинием в 324 г. Так, среди 29 ординарных консулов 317–337 гг., не считая, естественно, самого императора и членов его семьи, христиан было 17. Первым консулом-христианином был Овиний Галликан. Из 13 известных за период 324–337 гг. префектов претория христиан было шесть, а религиозная принадлежность еще шести неясна, так что несомненным язычником был лишь один человек. Наконец, из 13 префектов Рима 8 были христианами, и это при том, что большинство и городского населения, и сенаторской аристократии являлись язычниками. В 316 г. Овиний Галликан, который на следующий год будет консулом, занял пост префекта Города, став первым христианином, возглавившим местную власть в Риме. И дело было не только в составе высших чинов Империи. Опираясь на союз с императорской властью, христианство, недавно гонимое, теперь могло само вытеснять традиционные культы. Языческие храмы все чаще превращались в христианские церкви, а их украшения шли на убранство как церквей, так и светских зданий, особенно в Константинополе, о чем пойдет речь немного ниже. Епископы стали постоянно появляться рядом с императором. Опираясь на свои полномочия верховного понтифика, Константин, как уже было сказано, объявил воскресенье выходным днем и запретил всем, включая язычников, в этот день работать, кроме экстренных случаев. Миланский эдикт и Никейский собор стали главными вехами этого пути.
Основание Константинополя. Новая столица. Константин и Рим не любили друг друга. Основная масса римлян поддерживала Мак сенция. Большинство горожан все еще были язычниками, и они настороженно относились ко все большему сближению императора с христианами и Церковью, несмотря на все официальные акты восторженного преклонения перед августом. Константин, со своей стороны, чувствовал это. За все время своего правления он лишь три раза посетил Город. Это, конечно, не означает, что он им пренебрегал. С одной стороны, Рим оставался официальной столицей Империи, «главой мира», и такой опытный политик, как Константин, не мог этого не учитывать, поэтому, отметив в 325 г. двадцатилетие своей власти в Никомедии, он в следующем году с еще большим размахом повторил празднество в Риме. В это время впервые префектом Города стал христианин. Им был Ацилий Север. В Риме была торжественно похоронена мать Константина Елена. С другой стороны, император подчеркивал свое покровительство римским христианам, отдавая им явное преимущество перед языческим большинством. Самым заметным знаком этого покровительства явилось обширное строительство в Риме. Константин не пренебрегал строительством или перестройкой светских зданий. Так, он приказал перестроить на форуме базилику, возведенную Максенцием, и дать ей свое имя. Но все же в основном возводились христианские соборы и церкви. Как говорилось выше, вскоре после своей победы над Максенцием он начал строительство собора рядом со стеной Аврелиана и этим не ограничился. Так, по просьбе папы Сильвестра Константин воздвигает базилику в честь апостола Петра, основателя римской христианской общины. Она строилась на Ватиканском холме за городскими стенами, где, по преданию, был замучен и погребен Петр. Другому апостолу, Павлу, была посвящена базилика, тоже находившаяся за стенами, поскольку именно там Павел, как рассказывали христиане, увидел Христа, повелевшего ему вернуться в Рим. И все же, казалось бы, при почтении к столице император предпочитал другие города. В большой мере это было вызвано военными и политическими соображениями, но имело место здесь и недоверие к Риму.
Первые годы, оставаясь правителем лишь западной части Империи, Константин явно стремился противопоставить Риму свою резиденцию Августу Треверов. Позже, став повелителем Рима, он по-прежнему чаще всего находился в других городах. Даже в Италии он предпочитал Риму Медиолан. После победы над Лицинием его местопребыванием становятся города восточной части Империи. Избрав своей резиденцией Сердику, он заявил: «Мой Рим Серднка». Во многом это было связано с прагматическими соображениями В западной части государства было более или менее спокойно, рейнская и британская границы защищены, в то время как на Востоке военная опасность продолжала существовать. Император был чрезвычайно озабочен проблемой единства Церкви, а главные споры, угрожавшие этому единству, проходили на Востоке, а не на Западе. Но, может быть, Константин, проведший на Востоке молодость и сделавший там военную карьеру, был и психологически более склонен к восточной части государства, чем к западной. Все эти обстоятельства и привели его к мысли основать на Востоке новую столицу — Новый Рим.
Константин противопоставлял Новый Рим старому Городу. Несмотря на все его усилия, Рим с его многочисленными храмами, языческими базиликами и амфитеатрами все еще сохранял вид языческого города. Новый Рим должен был стать христианским. Бурная политическая жизнь в Риме уже давно прекратилась, но старые политические традиции остались. И Константину важно было основать такую столицу, в которой места традициям римской libertas не было бы. «Свобода» вполне могла быть лозунгом, особенно в борьбе с «тиранами» Максенцием и Лицинием, но на этом уровне она должна была и остаться. Рим в этом отношении был все-таки опасен. С другой стороны, нельзя было резко порвать со всеми римскими традициями, так как римское государство в значительной степени основывалось на традициях, идущих еще от основания Города. Римская империя оставалась res publica populi Romani — общим делом римского народа. И новая столица этого «общего дела» должна была унаследовать все его традиции. Такое сочетание нового со старым, по мысли Константина, увековечило бы положение вещей, возникшее в результате его побед и преобразований.
В какой-то степени прообразом такого подхода могла служить арка Константина, воздвигнутая в Риме. Для ее украшения были использованы многие фигуры и целые сцены, снятые с ранее возведенных сооружений. Они были соединены с новыми, специально для этой арки изготовленными, и все вместе составили ансамбль, имевший новый политический и художественный смысл и характер. Разумеется, ни сам Константин, ни сенаторы и городские власти, занимавшиеся сооружением арки, не думали об этом, но такой путь сооружения целиком находился в русле культурного, политического и психологического тренда эпохи. В этом же направлении действовал Константин при создании новой столицы, которая должна была и напоминать старую, и своей грандиозностью превзойти ее.
На месте, избранном Константином для новой столицы, стоял г. Византий. И такой выбор был неслучаен. Он, как и Рим, был расположен на холмах, так что в планировке можно было учитывать достижения римской урбанистики и наглядно демонстрировать приверженность римским традициям. Во время своего пребывания на Востоке и войн с Лицинием Константин убедился в великолепном стратегическом положении Византия. К этому надо добавить и его экономическую роль. Город находился на пересечении важнейшей сухопутной дороги из Европы в Азию с проливами, ведущими из Понта Эвксинского в Средиземное море, так что здесь соединялись очень важные сухопутные и морские пути. Расположенный на полуострове между Пропонтидой и Боспором Фракийским, с одной стороны, и узким извилистым заливом Золотой Рог — с другой, город обладал великолепной гаванью и мог быть легко защищен от вражеских нападений. Недаром в предыдущее время Византий не раз становился местом сражений и осад. В свое время Септимий Север наказал его за поддержку Песцения Нигера, но затем город был возрожден, что подтвердило его значение. Наконец, стоявший на границе Европы и Азии Византий символизировал единство Империи, восстановленное усилиями Константина.
Просто сделать Византий своей новой столицей император не мог. Ему нужно было на его месте создать совершенно новый город, поэтому значительная часть старого Византия была разрушена, и началось новое грандиозное строительство. Первый камень в его основание был заложен самим Константином уже очень скоро после победы над Лицинием — 8 ноября 324 г.[113] Для украшения создаваемых в новом городе зданий, улиц, площадей было решено использовать статуи, рельефы, мозаики, картины из языческих храмов. По всей Империи по приказу императора их собирали специальные его посланцы. Власть Константина была столь велика и тверда, что это ни у кого не вызывало сопротивления, хотя большинство его подданных были еще язычниками. В создаваемый город перевозились и некоторые светские памятники, имеющие историческое значение. Так, туда была перенесена колонна, когда-то воздвигнутая греками в честь победы над персами при Платеях. Константин явно демонстрировал, что он является наследником всех прошлых побед над любыми варварами.
20 мая 330 г. новая столица была торжественно освящена по традиционному и, следовательно, языческому обряду. Этим Конс тантин хотел показать свою приверженность римским традициям и в то же время нежелание рвать с ними. Для римского мышления была характерна традиционность, и всякое радикальное нововведение воспринималось как нарушение существующего порядка вещей, ведшее к гибели Рима, римского государства и римского общества, поэтому и Константин подчеркивал свою в этом отношении традиционность: он не разрушает Рим, а заново его возвеличивает, и это Новый Рим. Однако очень скоро на грекоязычном Востоке он стал именоваться Константинополем, а затем это название привилось и на латинском Западе.
Константинополь, как было сказано, был расположен на полуострове между Пропонтидой, Боспором Киммерийским и изгибающейся глубокой бухтой Золотой Рог. Поперек этого полуострова была сооружена стена. В городских стенах сделали ворота, одни из них были военными, предназначенными для движения войск, другие — гражданскими, через которые двигались остальные люди, включая многочисленных торговцев. Значительную часть высокого холма занимал Большой дворец императора. На другом его склоне располагались особняки знати, но постепенно императорский дворец занял весь холм. По своему размеру и частично плану он был похож на дворец Диоклециана в Салоне. В Константинополе появились и другие императорские дворцы. Рядом с Большим дворцом располагался так называемый Августеум (это была прежняя площадь Византия, радикально перестроенная и названная Константином в честь своей матери Августы Елены, чья статуя была там поставлена). С другой стороны этого дворца находился ипподром. Он был построен по образцу Большого цирка в Риме, но превосходил его размерами и вместительностью.
Христианство, как уже говорилось, резко отрицательно относилось к гладиаторским играм, травлям зверей и подобного рода зрелищам, и в новой столице они не устраивались, в то время как в старом Риме все еще были очень популярны. В новом Риме главным развлечением толпы стали соревнования колесниц, которые и происходили на ипподроме, где император общался с народом и тот мог высказать ему свои претензии.
В городе было создано несколько форумов. На одном из них стояла гигантская статуя Константина. Вообще-то это была статуя бога солнца Гелиоса, но его лицо было заменено лицом императора, хотя голова по-прежнему была окружена лучами, только теперь они исходили от особы государя.
Хотя Константинополь был освящен по языческому обряду, в нем не было ни одного действовавшего языческого храма, только христианские церкви. Лишь на старом акрополе Византия сохранились храмы Аполлона, Артемиды и Афродиты, но службы там не совершались, а позже они были превращены в церкви.
Золотой Рог являлся идеальной гаванью, но часто северные ветры мешали добраться до него кораблям из Египта, доставлявшим в город зерно, и поэтому на берегу Пропонтиды были созданы еще две небольшие гавани специально для этих судов. Константинополь, бывший первоначально сравнительно небольшим городом с населением едва ли более 40 тыс. человек, быстро превратился в значительный центр. Особенно быстрый рост населения начался с середины IV в., и в середине V в. оно достигло чуть ли не миллиона. По площади, числу жителей и новым постройкам город уже превосходил старый Рим.
Основание Константинополя имело огромное значение в истории Римской империи. И раньше не раз императоры находились вне Рима. Уже Тиберий перебрался на Капреру, откуда и руководил делами. Особенно часто императоры покидали Рим в эпоху «военной анархии», когда возникла необходимость в их пребывании на театрах военных действий или вблизи них. Недаром в Риме говорили: где император, там и Рим. В период тетрархии ни один из четырех правителей принципиально не имел резиденции в Риме, который считался их общим достоянием. Только Максенций вернул Риму положение реальной столицы, по крайней мере своих владений, и это в большой степени обеспечило ему поддержку Города. После его гибели Рим вернулся в прежнее состояние. И все-таки деяние Константина стало беспрецедентным: столица официально переносилась из Рима в другой город. Константинополь стал не просто еще одной резиденцией императора, а официальной столицей Империи. Там располагались и дворец, и сенат (при сохранении, однако, и римского сената), и все центральные органы власти и военного командования. Империя оставалась Римской, но ее столицей стал Константинополь. В известной мере это событие можно рассматривать как полное завершение процесса романизации. Если в ходе последней и особенно после эдикта Каракаллы римлянином становился любой свободный провинциал, даже никогда не бывавший в Риме, то теперь и римская столица могла находиться не в Риме, а в провинции, хотя территория Константинополя и была выделена из соседней провинции и образовала самостоятельную территориальную единицу. В перспективе это все создавало возможность существования Римской империи без самого Рима. В результате возникала новая политическая, культурная и психологическая ситуация.[114] Перенос столицы из Рима в Константинополь в большой мере закреплял создание империи нового типа.[115] Универсальность Римской империи, в принципе всегда признаваемая римлянами, теперь еще более подчеркивалась. Судьба Империи отделяется от судьбы Города и приобретает самостоятельную траекторию.
Внутренняя политика Константина. Если исключить все усиливавшееся тяготение Константина к христианству, нашедшее самое яркое воплощение в Никейском соборе, и основание новой столицы, то в целом в своей внутренней политике он действовал в русле, проложенном Диоклецианом. Некоторые его реформы он продолжил, другие, оказавшиеся в новой ситуации недейственными, заменил своими. Как и Диоклециан, в центр своей деятельности Константин поставил укрепление императорской власти. Но, как говорилось выше, он, в отличие от Диоклециана, тесно связывал власть и персону носителя власти, поэтому никакого вопроса о возможности отречения перед ним не вставало. Принцип наследования наиболее подходящим (или полезным) человеком окончательно уступил свое место другому — чисто династическому. Усвоение ряда христианских положений привело Константина к идее своего высшего предначертания как воплощения Божьего замысла и к восприятию себя как светского служителя Бога, передавшего ему управление Империей. И тот факт, что у него были сыновья, которые вполне могли стать его преемниками, только укреплял веру Константина в свою определенную самим небом роль.
Как уже говорилось, Константин имел от своей любовницы Минервины сына Криспа, а от законной жены Фаусты, дочери Максимиана, сыновей Константина, Констанция и Константа. Кроме того, в его семью входили его сводные братья (дети Констанция от Феодоры) Далмаций, Флавий Констанций и Ганнибалиан и сестры Констанция, Анастасия и Евтропия. Наличие такой большой семьи давало ему возможность использовать ее членов в политических целях. Его сестры стали «разменными монетами» в политической игре. Чтобы привлечь на свою сторону для борьбы с Максенцием Лициния, Константин выдал за него замуж Констанцию. Желая приблизить к себе Бассиана, которого, может быть, предполагал противопоставить Лицинию, он сделал его женой Анастасию. Евтропия была выдана за знатного сенатора Вирия Непоциана. Сыновья же были предназначены для наследования власти. В 317 г. цезарями были провозглашены Крисп и Константин-младший, в 324 г. — Констанций, а в 335-м — Констант. То, что это был чисто формальный акт, лишь закреплявший наследование власти за сыновьями, ясно говорит возраст цезарей. При своем провозглашении Криспу было, вероятно, всего 12 лет, а Константин вообще был новорожденным. Констанций стал цезарем в 7 лет, а Констант — в 15. Долгое время только Крисп играл важную политическую роль, управляя по поручению отца самыми западными частями Империи, и проявил несомненные военные способности, воюя с германцами. В 324 г., несмотря на свою молодость (ему было, видимо, 19 или 20 лет), он сыграл очень значительную роль в последней войне с Лицинием.
Одной из важнейших задач Константина явилось дальнейшее укрепление центральной власти. «Священный дворец» продолжал быть центром всего управления, а «священная спальня» — местом, где принимались важнейшие решения. Однако Константин вводит в эту систему некоторые важные новшества. Роль глав «священной спальни» все чаще играют евнухи, многие из них — освобожденные рабы. Они не были связаны с окружающим миром, общество их презирало, и Константин мог рассчитывать на их безусловную верность именно ему и на их непредвзятость при решении различных вопросов. Создается пост квестора священного дворца — quaestor sacri palatii. Этот человек возглавляет дворцовую систему, на деле становясь главным юридическим советником императора. Он подготавливает его речи и послания, а также составляет проекты законов. Фактически в бюрократической системе Империи он становится вторым человеком после императора.
Константин реорганизует руководство императорской канцелярией, увеличивает число скриний и, соответственно, чиновников. Теперь во главе ее ставится magister officiorum. Кроме общего руководства канцелярией, этот высший чиновник обеспечивает порядок и охрану дворца и императорской фамилии, командуя императорской гвардией, осуществляет связь между императором и провинциями, ведает назначениями чиновников, руководит деятельностью agentes in rebus. Этим, однако, функции его не ограничиваются. Он отвечает за прием и отправление послов и подбор переводчиков. Все это делает эту должность важнейшим элементом государственного аппарата.
Сам «священный дворец» наполняется большим количеством придворных, именуемых комитами (спутниками) императора. Их становится столь много, что Константин в конце концов делит их на три ранга в зависимости от их положения, возраста, престижа. Каждый ранг получает свои цвета обуви и одежды. Низший ранг занимают люди, имеющие определенную должность в гражданском или военном управлении, как, например, командир придворной гвардии, о которой еще пойдет речь. Два высших ранга непосредственно с должностью не связаны, это скорее знак достоинства. Их император мог использовать для выполнения различных поручений, иногда направляя их в провинции, если считал, что местные власти не могут справиться с ситуацией. Такой комит, как правило, исполнял гражданские функции, но в случае чрезвычайных обстоятельств мог выполнять и военные, хотя при Константине, как кажется, таких случаев не было. Одни комиты входили в императорский совет, другие оставались вне его. Квестор «священного дворца», глава канцелярии и два ответственных за финансовую систему (о них будет сказано ниже), входили в совет по должности. Кроме того, император мог включать туда по мере необходимости любого человека, кого он считал нужным. Во время заседаний совета, естественно, проходивших во дворце, во всех остальных покоях должно было царить полное молчание, чтобы ничто не отвлекало и императора, и членов совета от обсуждения дел. За этим следили специальные люди — силенциарии (от silentium — молчание). Протокол заседаний вели нотарии, они исполняли и обязанности императорских секретарей. Им Константин доверял и поэтому мог давать различные поручения, выходившие за круг их секретарских обязанностей. Так, он мог посылать нотария, как и agens in rebus, в провинции для явного или тайного надзора за действиями местных властей.
Понятно, что при дворе возникали интриги, не миновавшие и императорскую семью. При дворе Константина жили и его мать Елена, и его жена Фауста со своими детьми, а также мать Фаусты Евтропия. Как при дворе Августа яростно соперничали линии Скрибонии и Ливии, так и в семье Константина боролись линии Елены и Фаусты. Обе дамы были в 325 г. провозглашены августами, но это их не остановило. Соперничество осложнялось еще и тем, что Елена, скорее всего, не была законной женой Констанция (во всяком случае, Констанций порвал с ней, чтобы жениться на старшей сестре Фаусты Феодоре). Это не мешало ей занимать довольно высокое положение при дворе сына и даже оказывать на него влияние, особенно в религиозной сфере, поскольку она была, вероятнее всего, христианкой. Большое влияние она имела и на своего старшего внука Криспа. На него особые надежды возлагал и сам Константин. Он был первым из цезарей, посланных императором управлять конкретной частью Империи, а именно самыми западными диоцезами — Британией, двумя галльскими диоцезами и Испанией, и с успехом справился с поручением. Если победу над франками в 320 г. одержали скорее его полководцы (ему было едва ли больше 17 лет), то последующие победы — над аламанами и теми же франками — были полностью его заслугами. Огромной была его роль в войне с Лицинием. Отец трижды делал его консулом, а после Никейского собора снова направил в Галлию в качестве самостоятельного правителя. Территория, управляемая Криспом, совпадала с той частью Римской империи, которая до 312 г. находилась под властью самого Константина. Это еще более усиливало психологическую уверенность в том, что Крисп является несомненным и, может быть, даже единственным наследником императора, поэтому именно он стал главной целью интриги, развернутой Фаустой.
К сожалению, точно неизвестно, какие обвинения выдвинула Фауста против своего пасынка. Скорее всего, она обвинила его в посягательстве на нее. Говорили даже, что Крисп, действительно, имел связь со своей мачехой. Вполне возможно, что сама Фауста, чтобы погубить его, инициировала эти слухи. Это вызвало возмущение Константина, расценившего такое поведение сына как предательство. Крисп был снова направлен в Галлию, но вслед за ним был послан приказ о его убийстве. И он был исполнен — Криспа убили.[116] Однако на этом дело не кончилось. Убийство внука возмутило Елену. Она предъявила сыну доказательства его невиновности и обвинила Фаусту в фактическом убийстве. Растерявшийся при таком повороте дела Константин обрушился с гневом на жену. Теперь уже она без всякого разбирательства была по приказу императора утоплена в горячей бане. Вслед за этим Константин издал специальный закон, запрещавший женатым мужчинам иметь любовниц. Связано было это с делом Криспа и Фаусты или вызвано исключительно стремлением императора оздоровить моральное состояние общества, сказать трудно. Скорее всего, трагедия в собственной семье подтолкнула Константина на такой шаг.
И все же едва ли причиной этого были только семейные неурядицы августа. Одновременно с Фаустой был убит Лициниан, сын свергнутого и убитого сначала союзника, а затем противника Константина Лициния. Это наводит на мысль, что дело было более широким и опасным для Константина, чем просто действительное или мнимое предательство сына и интриги жены. Возможно, что при дворе возник какой-то заговор с целью свержения императора и возведения на трон либо Криспа, либо Лициниана. Не исключено, что и Крисп под влиянием своего окружения призывал отца последовать примеру Диоклециана и отречься от трона через 20 лет после прихода к власти, т. е. как раз в 325 г. Каковы в таком случае были роли Фаусты и Елены, неизвестно. Может быть, этими тремя убийствами Константин разрубил гордиев узел при своем дворе. Во всяком случае, после этих событий Елена покинула двор. Она направилась в паломничество в Палестину, где активно занималась строительством церквей.[117] Вместе с ней предпочла уехать в Святую землю и мать Фаусты Евтропия. Вернувшись после своего паломничества, Елена скоро умерла в возрасте приблизительно 80 лет.
Двор был не единственной заботой Константина. Сразу после победы над Максенцием и взятия Рима он ликвидировал преторианскую гвардию. Разумеется, толчком к этому послужила активная поддержка ею Максенция. Однако роспуск старой придворной гвардии имел и другую причину. Наряду с явно выраженным покровительством христианству и созданием новой столицы этот шаг наглядно демонстрировал разрыв Константина с некоторыми традициями: никаких воспоминаний о роли гвардейцев в решении судьбы Империи и императора отныне быть не должно. Роспуск преторианских когорт сразу же лишил префекта претория, уже давно занимавшегося гражданскими делами, особенно связанными с юридическими и финансовыми проблемами, но формально остававшегося военным командиром, последних военных полномочий. Теперь префектура претория окончательно превратилась в гражданскую должность.
Традиционно в Империи было два префекта претория. В период тетрархии каждый август имел при себе такого префекта, цезари префектов не имели. В первое время при Константине и Лицинии тоже было по префекту претория. Префектом Лициния был до самого его конца. бывший префект Египта Юний Юлиан,[118] а префектом Константина в 315–317 гг. — бывший консул Петроний Анниан. Однако, отправляя Криспа управлять западными частями Империи, Константин, учитывая юный возраст цезаря, послал вместе с ним в ранге префекта претория Веттия Руфина. Несколько позже Ацилий Север стал префектом претория при Константине-младшем. После воссоединения Империи Константин тем не менее оставил специального префекта претория для управления бывшими владениями Лициния.
В течение какого-то периода число префектов было неопределенным. Одно время их насчитывалось пятеро, но в конечном итоге стало четыре. При этом их положение в государственном аппарате радикально изменилось. Они были перемещены с общеимперского уровня на территориальный. Вся Империя была разделена на четыре префектуры: Галлия, Италия, Восток и Иллирик.[119] Во главе каждой стоял префект претория, являвшийся полномочным представителем императора на этой территории. Он возглавлял всю гражданскую администрацию в рамках своей префектуры, контролировал деятельность викариев диоцезов и президов провинций (кроме, пожалуй, проконсулов Африки и Азии), отвечал за сбор налогов, следил за порядком, осуществлял высшую юрисдикцию — его решение было окончательным и не могло быть обжаловано. Префект, естественно, обладал большим штатом чиновников, отвечавших за конкретные вопросы. Так возникает еще одно звено в территориальной системе Римской империи — префектура.
Постоянной проблемой императоров были отношения с сенатом и сенаторами. Диоклециан, как говорилось выше, будучи консерватором, выказывал всяческие знаки уважения к сенату, но на деле свел его роль к формальному минимуму. Должности, создаваемые им в бюрократическом аппарате, занимали преимущественно всадники. Иначе подошел к этой проблеме Константин. Он стал вводить в сенат представителей высших и даже средних слоев всадников и делать всаднические должности сенаторскими. Одним из таких всадников, вошедших в сенат, был, например, Г. Целий Сатурнин, начавший свой путь с весьма скромной должности адвоката фиска, а затем занимавший ряд постов при дворе сначала Констанция Хлора, а затем Константина. Последний сделал его консулом, ввел в сенат в качестве консуляра, а потом доверил ему пост префекта претория для Галлии.
До 320 г. в сенат могли включаться и представители муниципальной знати. В результате к 320 г. число членов сенаторского сословия (сами сенаторы и их сыновья) достигло 2 тыс. человек. После провозглашения Константинополя новой столицей Империи там был создан свой сенат, преимущественно из представителей муниципальной знати Востока. Сначала число константинопольских сенаторов было весьма скромным — 300 человек, и именовались они не «светлейшие» (clarissimi), а «светлые» (clari). Но с течением времени росло их число и увеличивался престиж. Уже очень скоро численность сенаторского сословия (только мужчин) достигла 4 тыс.
Один из путей пополнения сената был традиционным — предварительное исполнение магистратуры. Но и в этом отношении Константин ввел новшество: отныне не квестура (самая низшая магистратура), а только претура и консульство давали человеку доступ в сенат. Гораздо более распространенным становится включение в сенат человека по воле самого императора. Особенно это относилось к константинопольским сенаторам. Стремясь привлечь в новый сенат старую римскую аристократию, Константин давал переселившимся в новую столицу сенаторам различные привилегии. Но этим воспользовались очень немногие, поэтому второй сенат стал состоять из членов бывшего муниципального совета Византия и людей, избранных императором, в основном представителей муниципальной знати Востока. Таким, например, был Флавий Аблабий, происходивший из очень скромной критской семьи и начавший свой путь слугой правителя Крита. Обладая значительными способностями, Аблабий сделал великолепную карьеру: занимал ряд важных правительственных должностей, в том числе много лет был префектом претория, а также консулом, вошел в константинопольский сенат и вскоре стал одним из ведущих его членов. Он являлся одним из наиболее доверенных лиц Константина, в частности, фактически опекал его сына Констанция. Другой пример такого нового сенатора — Флавий Оптат. Он был грамматиком, явно весьма образованным человеком, поскольку Лициний привлек его в качестве учителя своего сына Лициниана. Оптат женился на дочери богатого хозяина гостиницы и унаследовал от тестя значительное имущество, став вскоре одним из самых состоятельных людей. После падения Лициния он перешел на службу к Константину и в конце концов получил пост консула.
Такое значительное увеличение числа сенаторов потребовало некоторой структуризации сенаторского сословия. Константин сделал в этом направлении первый шаг. Представители высших слоев сенаторов и государственных чиновников получили почетный титул патриция. Ранее его получали только консулы, высшие военные командиры и другие лица в качестве отличия. Патрициат становится теперь венцом карьеры. Патрицием стал, например, Оптат, по-видимому, оказавшийся и первым человеком, получившим этот титул.
Константин всячески показывал, что очень высоко ставит сенат и сенаторов. Он даже доверил сенату самому назначать преторов, не вмешивался в ход его заседаний, обращался к нему с речами и посланиями, наполненными самым высоким уважением. Постоянно подчеркивалось, что сенаторы являются высшим сословием Империи. Однако все вышесказанное не мешало императору на деле практически полностью исключить сенат из процесса управления. Ничего, кроме почета и довольно значительных расходов, связанных с исполнением магистратуры и уплаты специального налога за свои земельные владения, у сенаторов не осталось. Константин широко привлекал их к исполнению различных гражданских должностей в государственном аппарате, исключительно из сенаторов стал состоять императорский совет, но это не имело никакого отношения к роли сената как института. Сенат и сенаторское сословие были разделены в их функционировании в рамках новой государственной системы.
С другой стороны, низший слой всадников — «отличные» (egregii) — стал включаться в местные курии и тем самым тоже выводился из всаднического сословия и входил в сословие куриалов. В результате численность всадников резко уменьшилась. Сам термин eques Romanus и титул «превосходнейшие» (perfectissimi), какой имели средние и частично высшие всадники, сохранились, но число таких людей стало столь незначительным, что можно говорить об исчезновении всаднического сословия. Perfectissimi же стали называть верхушку куриалов в конце их карьеры.
Что касается куриалов, то Константин и их не обходил своим вниманием. На основании определенного ценза (у каждого города он был свой) верхушка горожан входила в это сословие. Из него избирались члены городского совета — курии и местные магистраты. Главной заботой императора являлся сбор прямых и косвенных налогов, и в городе за это должны были отвечать городские власти. Чтобы расширить число таких ответственных, Константин понизил возраст избрания в курии с 25 лет сначала до 18, а затем и до 16. От несения городских обязанностей имели освобождение христианские клирики, это распространялось и на куриалов, вступивших в духовное сословие Церкви. Но в 320 г. куриалам было запрещено становиться клириками. Тогда же прекратили включать куриалов в сенат. Их дети тоже должны были оставаться в этом сословии и в дальнейшем нести все тяготы, связанные с исполнением городских обязанностей. В сословие куриалов стали включаться сыновья солдат, негодные к военной службе. Меры Константина привели к увеличению численности этого сословия. Существовал и еще один мотив такого его внимания к городам и вообще к местным проблемам. Всячески вдохновляя провинциалов собираться на собрания и выражать на них свое отношение к наместникам, Константин, и в данном случае он использовал опыт принципата, пытался таким образом приобрести еще один инструмент контроля над этим уровнем управления. Правда, реальных результатов эта мера, как кажется, не имела.
Значительное внимание Константин уделял финансовым и имущественным проблемам. Руководство имперскими финансами он разделил между комитом священных щедрот (comes sacrarum largitionum), который возглавлял государственную казну и отвечал за ее пополнение преимущественно косвенными налогами и различными чрезвычайными сборами в основном в денежной форме, а также за траты из нее, и rationalis rei privatae, руководившим частными владениями императора, включая различное конфискованное имущество. В диоцезах этим частным имуществом руководили magistri rei privatae, а в провинциях — прокураторы и специальные чиновники — цезарианы (caesariani). Начало созданию этой системы положил Диоклециан, но Константин придал ей окончательную стройность, разделив, в частности, управление государственным и частным имуществом императора. Налоговую систему Диоклециана он почти не изменил, но увеличил промежуток между цензами: вместо пяти лет до пятнадцати. Этот 15-летний промежуток стал называться индиктом. Введение столь длительного индикта давало возможность собирать налоги в тех же размерах, что были определены раньше, независимо от неизбежного изменения в положении налогоплательщиков. (Официально размеры налогов можно было и уменьшать, но на деле они только увеличивались (за 40 лет после введения новой системы они увеличились вдвое). Кроме того, были введены новые налоги — на имения сенаторов, а также на торговцев и ремесленников. Если тяжесть налога, установленного Диоклецианом, падала в основном на сельское население, то теперь к уплате подушного налога привлекались и горожане. Реквизиция или принудительная скупка драгоценных металлов, проводимая ранее от случая к случаю, стала систематической и вошла в общую налоговую систему государства. Константин, вероятно, объединил различные налоги, собираемые для нужд армии, в единый, что, естественно, облегчило его сбор.
События показали, что денежная система, созданная Диоклецианом, неэффективна. Четко фиксированное соотношение между стоимостью золотой, серебряной и биллоновой (а фактически медной) монетами вело к исчезновению чрезмерно дорогого золота, которое прятали в кладах или изготавливали из него ювелирные украшения. Инфляция превращалась в галопирующую. В 324 г. в Египте фунт золота стоил в 6 раз больше, чем было установлено Диоклецианом. Особенно сильной инфляция была на Востоке, но и Запад не избежал этой участи. Вес и проба, а соответственно, и стоимость серебряной и биллоновой монет падали. К 313 г. вес нуммуса (как стали уже даже официально называть фоллис) уменьшился в 3 раза. Чтобы спасти монетную систему, необходима была денежная реформа.
Денежную реформу Константин начал проводить, еще будучи правителем только самой западной части Римской империи. Его соправители продолжали пользоваться старой монетной системой, но по мере расширения власти Константина на новые территории и там стали использоваться его новые монеты. Но и после этого проводились различные мероприятия в финансовой сфере. Денежную реформу Константина нельзя представлять единовременным актом. Она шла постепенно, пока в конце концов и не появилась новая монетная система.
Константин отказался от официальной фиксации соотношения между различными видами монет. Золотая и биллоновая монеты выпускались без учета их соотношения, и их взаимный курс определялся реальной стоимостью во время рыночных трансакций. Это привело к появлению в Римской империи фактически двух монетных систем: одна, основанная на золоте, другая — реально на меди. В золотой системе Константин стал еще в Галлии выпускать вместо традиционного аурея солид (solidus — прочный, надежный).[120] В отличие от аурея (1/60 фунта), он весил 1/72 фунта. Это давало возможность выпускать большее количество монет, уменьшало их стоимость и делало более ходовыми на рынке. С другой стороны, появился новый нуммус весом 2,6 г. Официально это была биллоновая монета, г. е. изготавливаемая из сплава серебра и меди, но серебро в ней составляло не более 1,5 %. В качестве некоей посреднической монеты Константин стал чеканить два вида серебряного миллиария, заменившего аргентей Диоклециана: тяжелый весом в 1/60 фунта серебра и легкий весом в 1/96 фунта. Последний обладал стоимостью в 1/1000 фунта золота, отчего и происходит его название (millarius — тысячный). Однако эта монета очень скоро исчезла из обращения.
Новая денежная система отошла от всех римских традиций. До сих пор основой всей системы являлся серебряный денарий. Даже после реформы Диоклециана, уничтожившего его как реально ходившую монету, он оставался счетной единицей. Характерно, что в эдикте о максимуме цены и жалованье определялись в денариях (в греческом мире часто в драхмах). Теперь денарий исчезает, хотя и не сразу, и как счетная единица. В Риме всегда существовала единая денежная система с определенным соотношением между золотой, серебряной и медной монетами, хотя на деле оно неоднократно менялось. Теперь же создавались фактически две почти самостоятельные системы — золотая и медная, соотношение между которыми определялось исключительно их рыночной стоимостью. Поскольку стоимость золота, естественно, была много выше стоимости меди, то эта реформа приобретала и социальное измерение. Золотой монетой платили чиновникам и солдатам, золото концентрировалось в руках наиболее богатых членов общества. Поскольку солид, несмотря на уменьшение своего веса по сравнению с ауреем, все же стоил относительно дорого, то он не мог ходить на рынке в качестве эквивалента более дешевых товаров, поэтому нужды широких масс населения, производивших, покупавших и продававших такие продукты и товары, обслуживал медный нуммус. Таким образом, одна денежная система была обращена к административной и более богатой среде, а другая предназначена для бедных и средних слоев населения.
Сам император и его финансовые администрации главное внимание уделяли солиду. Поскольку для его укрепления нужно было довольно много золота, то власти стремились найти его где только можно. Золотом требовалось платить некоторые налоги, особенно те, что можно было реально взыскать в золотой монете, в том числе налог на сенаторские владения. Широко распространенной становится практика, уже ранее спорадически применявшаяся, когда население одной или нескольких провинций обязано было продавать определенное количество золота по фиксированной властью цене ниже рыночной, причем в обесцененных нуммусах. На рубеже 20–30-х гг. Константин прибег к массовой конфискации драгоценностей и убранства языческих храмов. Значительная часть полученного шла на украшение Константинополя, а другая оседала в казне. В результате император сумел добиться прочной новой золотой монеты, не поддающейся инфляции. Солид стал основой всей монетной системы не только Римской империи и наследовавшей ей Византии, но и варварских королевств Западной Европы и Северной Африки.
Совершенно противоположным образом складывалась судьба биллоновой монеты. Содержание серебра в ней неуклонно снижалось и едва ли достигало 1 %. Вес самой монеты тоже снижался, дойдя всего до 2 г. Такие монеты и использовать было трудно, и стоимость их становилась мизерной. А поскольку именно эта монета в основном обращалась на рынке, то ее инфляция вела к постоянному росту цен. Так, цена пшеницы в Египте за время правления Лициния и Константина выросла более чем в 250 раз. В результате в обществе стали слишком заметны имущественные различия. Но это было результатом не намеренного желания Константина разрушить низшие классы, в чем иногда его упрекали противники, особенно из языческой среды, а его стремления обеспечить прочную финансовую основу государства.
Военная реформа. Победа над Лицинием дала Константину возможность заняться и армейскими проблемами. Решающий шаг был сделан в 325 г., когда законом была установлена четкая разница между различными видами войск. Константин дальше развил те принципы организации армии, из которых исходил Диоклециан. Он сохранил разделение ее на пограничные и мобильные полевые войска, но изменил соотношение между ними. Если Диоклециан главное внимание уделял границам, то Константин предпочел увеличить внутреннюю армию. Ядром этой полевой армии, располагавшейся сравнительно далеко от границ, был comitatus Диоклециана, но многократно увеличенный в своей численности. Кроме всего этого, Константин создал третью группу войск — scholae palatinae. Это была придворная гвардия, заменившая распущенные преторианские когорты и конных гвардейцев, которые «запятнали» себя активной поддержкой Максенция. Таким образом, вооруженные силы стали состоять из трех групп войск: пограничники, мобильные войска и придворная гвардия. Первые при Константине назывались ripenses (от слова ripa — речной берег), и первоначально, видимо, подразумевалось, что эти части должны располагаться на берегах Рейна, Дуная и Евфрата, но очень скоро это название было перенесено на все пограничные войска. На границе находились отдельные легионы, а основная часть ripenses состояла из вспомогательных частей. Кроме пехоты, в состав пограничных войск входили и кавалерийские отряды (cunei — клинья).
Все воины, а также ветераны имели определенные привилегии, но они были различными у этих трех групп. Comitatenses, т. е. воины мобильной армии, обладали большими привилегиями, чем ripenses (впрочем, это было уже при Диоклециане). Они, в частности, получали вооружение за императорский счет, а кавалеристы — еще и коня, им время от времени делались денежные подарки в золоте и серебре. Воины scholae palatinae, естественно, являлись самыми привилегированными, получая самое большое жалованье. Эти различия сохранялись и после отставки. Так, бывший comitatensis в любом случае получал освобождение от подушного налога не только на себя, но и на свою жену, а бывший ripensis приобретал ту же привилегию только после 24 лет службы, а в случае более ранней отставки, даже по случаю ранения, только на себя.
Такое трехчастное деление армии должно было, по мысли Константина, в наибольшей степени способствовать выполнению стоявших перед ней задач, а именно защита Империи и обеспечение ее внутренней стабильности. В рамках этой общей задачи каждая из трех частей имела свою задачу. Пограничный кордон был по сравнению со временем Диоклециана ослаблен и обеспечивался не лучшими войсками. В случае нападения он должен был сдержать его первое время, чтобы дать возможность мобильной армии сконцентрироваться в наиболее опасном месте. Пограничные части располагались в городах и в специально сооруженных укреплениях и башнях. Они находились под командованием своих дуксов (duces), каждый из них отвечал за свой участок границы. Обычно сфера ответственности дукса совпадала с территорией пограничной провинции.
Comitatus являлся ядром армии и основой всех вооруженных сил. Часть его располагалась сравнительно недалеко от границ, чтобы иметь возможность в случае необходимости быстро прийти на помощь пограничникам или переместиться на театр военных действий. Однако большая часть мобильной армии находилась во внутренних районах Империи, что позволяло использовать ее на всей территории государства. Квартировали части этой армии, как правило, в городах, особенно в наиболее крупных центрах, чтобы иметь возможность контролировать более обширную территорию. Там для них выделялись особые кварталы, или же им отдавалась треть домов горожан. Эту мобильную армию можно было по мере необходимости перебрасывать с места на место. На нее падали главная тяжесть внешней войны и ликвидация внутренних неурядиц, включая гражданские войны. Эта армия состояла из легионов, вспомогательных частей и отдельных сравнительно небольших подразделений. Развивая принципы, принятые еще Галлиеном в середине III в., Константин выделил из общей массы воинов кавалеристов, создав совершенно особый род войск, действовавший независимо от пехоты. Кавалерийские части назывались вексилляциями. Вероятно, первоначально они формировались из отрядов конников, действовавших до этого в составе легионов. Во главе армии стояли два магистра — magister peditum (командующий пехотой) и magiser equitum (командующий кавалерией).[121] Первыми магистрами стали два Флавия — Урс и Полемий. Оба они подчинялись непосредственно императору, несли полную ответственность за состояние армии, ее дисциплину (поэтому имели право наказывать провинившихся) и рекрутирование.[122] Это увеличивало мобильность армии и позволяло активно маневрировать ею. Кроме того, разделение командования и наличие мелких по численности воинских частей более или менее гарантировали от попыток использовать армию для узурпации. Создание постов магистров, как кажется, завершило полное разделение военных и гражданских должностей.
Scholae palatinae охраняли императора и его семью, дворец и подразделения центрального правительства, сопровождали императора при его передвижениях, в том числе и на театр военных действий. В последнем случае они могли принимать участие в военных операциях, защищая императора. Из числа воинов этих схол выделялись кандидаты (candidati, называемые так, по-видимому, из-за своих белых плащей), служившие непосредственными телохранителями императора. Каждый цезарь тоже имел в своем распоряжении часть этой гвардии. Командовал ею magister officiorum — глава императорской канцелярии. Это был гражданский чиновник, и это обстоятельство еще раз подчеркивало особый характер scholae palatinae, которые были частью не армии, а двора. Официально в состав этих придворных частей включались и agentes in rebus. Общая численность этой гвардии составляла 2500 воинов (пять схол по 500 человек). Характерен критерий отбора в эти войска — не только сила и храбрость, но и красота. Значительную часть гвардейцев составляли не римляне, а наемные варвары, преимущественно германцы, считавшиеся особенно преданными именно императору. Командиры этих подразделений представляли собой военную элиту Империи. Порой воины дворцовых сход переходили в мобильные или даже пограничные войска, но на офицерские должности. Таким образом, придворную гвардию можно рассматривать и как некий вид военных училищ, готовивших армейских офицеров.
Константин сохранил установленные Диоклецианом методы пополнения армии, и прежде всего насильственный набор, а также наследственность солдатской профессии. Но, несмотря на все усилия властей, обеспечить войска достаточным количеством рекрутов оказалось практически невозможным. И Константин пошел по пути, уже проложенному его предшественниками, в том числе и Диоклецианом. Он стал включать в состав армии варваров, как военнопленных, так и добровольцев. На это его подвигло и то обстоятельство, что в соответствии с реформой Диоклециана землевладельцы могли откупаться от поставки рекрутов, внося вместо этого определенную плату (aurum tiromum). Нуждаясь в деньгах, императорское правительство все чаще шло на такую замену и компенсировало недостачу новобранцев зачислением в армию варваров. Так, после переселения на территорию Империи 300 тыс. сарматов наиболее сильных и воинственных из них Константин забрал в армию. Они были расквартированы во Фракии, Македонии и Северной Италии. В основном готов использовал он в войне против Лициния. Несколько позже 40 тыс. готов во главе с их королями Ариарихом и Аорихом после поражения перешли на службу к Константину. При этом с ними был заключен формальный договор (foedus), определявший условия их службы императору. Готы получали землю в обмен на военную службу.[123]
Константин, как уже говорилось, активно включал варваров в придворную гвардию. По-видимому, им, оказавшимся среди чужих и не имевшим с ними связей, он доверял гораздо больше, чем римлянам. Константин, как только что упоминалось, не был первым, кто прибег к такому способу пополнения армии, однако его действия в этом отношении были столь масштабными, что можно говорить о начале варваризации римской армии. Предводители-варвары, превращавшиеся теперь в офицеров Империи, начали входить в имперскую элиту. Это началось довольно рано. Во всяком случае, видную роль в армии Константина уже во время войны с Лицинием играл франк Бонит. Одного германца Константин даже сделал консулом.[124] Таким образом, начинается варваризация армии на всех ее уровнях (кроме, естественно, самого императора).
Структура армии, созданная Константином, сохранялась в течение долгого времени. Конечно, она совершенствовалась, видоизменялась, но все это не выходило за рамки системы Константина.
Борьба с варварами. Успешные войны, которые вели тетрархи, обеспечили Римской империи относительное спокойствие на границах. Даже гражданские войны, развернувшиеся после отречения Диоклециана и Максимиана, они использовали в сравнительно небольших масштабах. Самой опасной границей в начале правления Константина была рейнская, и он, являясь правителем западной части государства, был вынужден довольно активно воевать с франками и аламанами. Именно это обстоятельство и препятствовало в течение ряда лет его активному вмешательству в борьбу за единоличную власть. Как уже говорилось, франки использовали уход с Рейна Константина с частью армии для войны с Максенцием, чтобы снова вторгнуться в Галлию. Однако Константин, спешно вернувшись, снова отбил это нападение. После этого он уже свое основное внимание сосредоточил на восточной части Империи. На Рейн он послал Криспа, который и одержал ряд побед над германцами, после чего на какое-то время рейнская граница стала более или менее спокойной. Весьма угрожающее положение сложилось на нижнем и среднем Дунае, где активными врагами римлян выступали готы и сарматы. В 323 г. Константин, несмотря на раздел Империи между ним и Лицинием, выступил в поход против этих племен через территорию своего соправителя и одержал победу.
Победа, одержанная Константином, принесла мир дунайской границе, но ненадолго. В 328 г., когда он находился на Западе, готы снова перешли Дунай. Император быстро вернулся на Восток. Весной следующего года они были разгромлены и отброшены за Дунай. Но Константин этим не ограничился. Он велел построить новый мост через реку, перешел по нему Дунай и нанес готам тяжелое поражение. Мост позволил римлянам создать на левом берегу Дуная плацдарм, контролировавший движение варваров и защищавший римский берег. Наряду с этим предмостным укреплением тоже на левом берегу реки было построено несколько небольших фортов. Все это должно было обезопасить римскую границу от варварских набегов. Константин так гордился сделанным, что сооружение моста было даже изображено на монете, выпущенной в честь его победы. За предыдущие победы он уже имел почетные титулы Германский и Сарматский. Теперь он стал еще и Готским Величайшим. Это имело и определенное идеологическое значение. Такой титул императоры не принимали приблизительно лет сорок. Константин демонстрировал возвращение к победным традициям предшественников. Принимая этот титул, он апеллировал к своему якобы предку Клавдию Готскому, с которым в памяти римлян были связаны первые после многочисленных тяжелых поражений победы над варварами. После Клавдия Готского миру явился Константин Готский.
Однако если император полагал варварскую проблему на нижнем Дунае решенной, то он ошибался. В это время происходят важные изменения в варварском мире. Растет могущество готов. Часть их — вестготы, или тервинги — пытается навязать свою власть соседям. Под их давлением племя тайфалов нападает на римские границы. Римляне отбивают тайфалов, но эта победа стала лишь временной передышкой. За помощью к Константину обратились сарматы. На них напали готы, и хотя в упорной битве они сумели уничтожить часть врагов, в том числе их предводителя Видигойю, все же потерпели поражение. Просьба сарматов давала императору прекрасную возможность использовать одних варваров против других. И он ею не пренебрег. Вначале Константин сам возглавил армию и разбил готов. Для продолжения войны он вызвал своего старшего сына Константина и Поручил командование ему. До этого времени из всех сыновей императора военный опыт имел, как мы знаем, только Крисп, но его давно не было на свете. Теперь оставшийся старшим Константин должен был этот опыт приобрести, а также, что было очень важно, завоевать авторитет в армии. Константин-младший успешно справился с поручением отца. Готы были разбиты и загнаны в безлюдную местность, где стали погибать от голода и холода. По явно преувеличенным сообщениям, так погибло 100 тыс. готов. Готский король Ариарих был вынужден просить мира.
В 332 г. мир был заключен. По его условиям готам разрешалось вести торговлю на Дунае, но они должны были не только прекратить нападения на римскую территорию, но и ежегодно поставлять воинов в римскую армию. На римской территории были поселены 40 тыс. готов. Побежденные готы дали заложников, среди которых был и сын короля. Возможно, это был Аорих, позже ставший королем. Беря в заложники королевского сына, император явно намеревался не только обеспечить соблюдение готами условий мира, но и выдвинуть свою кандидатуру на готский трон после смерти Ариариха.[125] Константин расценил победу над готами как восстановление римской власти в задунайской Дакии, поэтому принял победный титул Дакского Величайшего. В его пропаганде утверждалось, что своими победами над готами он, по крайней мере, равен Траяну, завоевавшему Дакию. Конечно, это было громадным преувеличением. Ни о каком восстановлении римской власти в Дакии не было речи. Но все же эта победа и заключенный мир позволили создать на левом берегу Дуная цепь укреплений, защищавших римскую границу, так что власть римского императора в какой-то степени, действительно, распространилась за Дунай. Заключенный в 332 г. мир на 30 лет обеспечил спокойствие на нижнем Дунае.
Сарматы, только недавно обращавшиеся к императору с просьбой о помощи, воспользовались поражением врагов и выступили против римлян. Однако Константин нанес им тяжелое поражение. В 334 г. с сарматами был заключен договор, по которому приблизительно 300 тыс. их переселилась на римскую территорию, заняв опустошенные земли Фракии, Македонии и даже Италии, а наиболее пригодные к военной службе сарматы были зачислены в римскую армию.
Последние годы. Смерть Константина. В 336 г. Константин торжественно отметил 30-летие своей власти. Пышное празднование проходило не в Риме, как 10-летие и 20-летие, а в Константинополе. Этим еще раз подчеркивалось, что, хотя этот город является новым Римом, а его сенат лишь вторым после римского, реальная столица Империи именно он, а не Вечный Город с его традициями, гордившимся своей традиционностью сенатом, с его народом, считавшим себя первым в мире. Более ясного подтверждения того, что Рим уже не в Риме, что империя Римская, но ее центр находится в другом городе, трудно было придумать. На торжество прибыло множество послов из разных варварских стран. И Константин вполне мог считать себя правителем всего мира, только по недоразумению еще не подчиненного на самом деле.
За год до этого, в 335 г., Константин произвел последние назначения цезарей. Ими стали его младший сын Констант, которому было всего 15 лет, и племянник Флавий Юлий Далмаций (его отец Флавий Далмаций был сводным братом императора, сыном Констанция Хлора и Феодоры). Елена, пока находилась при дворе сына и оказывала на него влияние, всячески стремилась не допустить своего пасынка к политической жизни. Тем не менее Далмаций-старший, по-видимому, уже после ее смерти выполнял ряд важных поручений Константина и в 333 г. был консулом. Однако цезарем был сделан не он, а его сын. Константин явно стремился обеспечить власть за следующим поколением. Брат Далмация Ганнибалиан, женатый на дочери Константина Константине, был провозглашен царем царей Армении, Понта и окружающих народов.
Эти назначения были очень важны. Во-первых, теперь все представители следующего поколения императорской семьи обладали соответствующими титулами и положением, которые обеспечивали им власть после смерти Константина. Это должно было показать, что императорская семья возглавляет государство как единое целое независимо от того, являются ее члены родными сыновьями императора или его сводного брата. Назначением последних еще нетитулованных членов семьи Константин подчеркивал династический принцип наследования власти. Все прежние теории о переходе высшей власти в государстве лучшим, заслуженным и наиболее подходящим для этого людям были окончательно оставлены. Во-вторых, сыновья и племянники Константина получили не только почетные титулы, но отныне и части государства. Старший сын Константин стал управлять Британией, Галлией и Испанией (включая Тингитанскую Мавретанию), т. е. практически теми частями Империи, опираясь на которые его отец начал завоевание остальных ее частей. Младший Констант получил в управление Италию, Иллирию и Африку. Македония, Ахайя (Греция) и Фракия попали под власть Далмация. Остальная часть Империи, т. е. все азиатские территории и Египет, перешли к Констанцию. Такое разделение территории Империи почти совпадало с произведенным при тетрархии, особенно при создании второй. Однако различие между ситуацией 305–306 гг. и нынешней было огромным. Тогда единство Империи лишь провозглашалось, в то время как на деле все четыре правителя действовали почти самостоятельно. Теперь же оно не ставилось под сомнение не только на словах, но и на деле. Единство обеспечивалось за счет того, что над цезарями стоял один август, каковым являлся сам Константин, осуществлявший верховную власть. Цезари, действительно, были лишь его наместниками в отдельных частях Империи. В то же время разделение единой Империи на четыре «вице-королевства» свидетельствовало о невозможности реально управлять огромной страной одному человеку в условиях все большего ослабления горизонтальных связей внутри государства. Собственно, назначение цезарей и явилось, понимал это сам Константин или нет (скорее всего, нет), признанием этого факта.
Среди нового поколения императорской семьи наиболее обделенным казался Ганнибалиан. Он получил пышный, но пустой титул царя царей, не имея при этом под своей властью ни одного клочка римской земли. Однако в этом титуле выражалась целая внешнеполитическая программа. Ганнибалиан должен был получить свою долю власти после завоевания, прежде всего, Армении, а также окружающих территорий. В случае реализации этого плана политическая и военная ситуация на Ближнем Востоке столь значительно изменилась бы в пользу Римской империи, что совершенно ясной была невозможность его осуществления без сокрушения Персидской державы. Константин этого особенно и не скрывал. Выпущенная в Константинополе монета с портретом Ганнибалиана представляла на реверсе символическую фигуру Евфрата и легенду SECURITAS PUBLICA. Кроме того, армянский царь обычно не имел титула царя царей, и его присвоение Ганнибалиану могло намекать на желание Константина сделать племянника царем не только Армении, но и, может быть, Персии, что делало бы Римскую империю гегемоном известной римлянам ойкумены.
Римскому сознанию, как уже не раз говорилось, издавна было свойственно представление о праве и даже обязанности Рима господствовать над всем миром. Переход Империи от экспансии к обороне был в принципе вынужденным, и в римском правящем классе всегда сосуществовали две линии во внешней политике: одна — на сохранение существовавшего положения, другая — на новые завоевания. Клавдий, начавший покорение Британии, Траян, подчинивший Дакию, Набатею, с попыткой захвата Армении и Парфии, Максимин Фракиец, планировавший захват Германии, — все они воплощали вторую линию. Свою приверженность ей декларировал и Константин. Недаром он после побед над готами и сарматами сравнивал себя именно с Траяном и объявлял о восстановлении римской власти не только в завоеванной Траяном Дакии, о чем свидетельствовал его титул Dacicus Maximus, но и всей Скифии, т. е. всех земель к северу и северо-востоку от нижнего Дуная. И, как Траян, он вполне серьезно мог надеяться на распространение римской власти на Восток. К тому же обстоятельства благоприятствовали этому. В Армении после смерти царя Трдата, принявшего христианство, начался период безвластия и анархии. Группа армянской знати обратилась к Константину с просьбой о помощи, и тот вполне мог этим воспользоваться.
С традиционным представлением о великой миссии Рима у Константина сливалась мысль о его предназначении распространить на всю вселенную христианство. Уже в начале II в. появилась идея существования вселенской, католической, Церкви. Все большее сближение Константина с Церковью и фактическое превращение его в христианского императора дали основание обеим сторонам рассматривать существовавшее государство как отражение небесного царства. Следовательно, и на земле не могло быть никакого другого государства, кроме того, каким правил Константин. Грядущая война с Персией и, как казалось, неминуемое ее подчинение должны были рассматриваться как исполнение не только римской, но и христианской вселенской миссии. Объявив себя светским епископом, Константин выступал покровителем всех христиан, в какой бы части мира они ни обитали. В первую очередь это касалось Персии. В державе Сасанидов имелось довольно значительное число христиан, особенно в ее западной части. За исключением относительно короткого периода религиозных преследований при Варахране II, персидские христиане жили и действовали относительно свободно. Религиозная политика Константина изменила это положение. Теперь персидский царь мог рассматривать христиан как «пятую колонну» Римской империи. А Константин дал этому повод. Готовясь к войне с Персией, он обратился к христианам Сасанидов и получил отклик. Так, настоятель одного из месопотамских монастырей Афрахат признал в государстве Константина царство, предсказанное пророком Даниилом, и призвал разгромить нечестивое Персидское царство. В ответ в Персии развернулось гонение на христиан.
Все это создало напряженную обстановку. Персидский царь Шапур II попытался мирно решить проблемы и направил к Константину специальное посольство с дарами. Однако тот ответил, что намерен принести всей вселенной христианскую веру и освободить персидских христиан от рабства, т. е. от подчинения языческому царю. После этого война стала неизбежной. Констанций в Антиохии подготавливал кампанию против персов. Шапур, со своей стороны, направил в Армению армию во главе со своим братом Нарсе, чтобы посадить на освободившийся к тому времени армянский трон своего кандидата. В ответ Констанций тоже выступил и разбил персов, причем в этом сражении погиб Нарсе. Начались столкновения на римско-персидской границе в Месопотамии. Сам Шапур возглавил армию, действовавшую против арабских племен, чтобы после их подчинения создать угрозу римским провинциям. Все эти стычки, военные маневры, передвижения войск были предвестием большой войны, задуманной и подготавливаемой Константином.
В апреле 337 г. Константин во главе мощной армии выступил из Константинополя. Он сразу же придал персидскому походу религиозный аспект. Армию сопровождали епископы, а вместе с воинами двигалась специальная палатка, явно напоминавшая ветхозаветную скинию Завета. Константин в этом походе представлял себя одновременно и как нового Траяна, завоевавшего Ктесифон, и как новое воплощение Моисея и библейских патриархов, несущих с собой ковчег Бога. Однако 22 мая около Никомедии после очень недолгой болезни он умер, приняв перед смертью крещение и став, таким образом, первым официальным христианским императором.
Констанций при известии о смерти отца немедленно прекратил кампанию на Востоке и прибыл в Никомедию. Он возглавил похоронную процессию, перенесшую в Константинополь тело Константина. После торжественных похорон, в которых смешались традиционные и христианские мотивы, император был захоронен в церкви Св. Апостолов, им самим построенной.[126] Его гробница была помещена в окружение кенотафов двенадцати апостолов. Благодарная Константину Церковь восславила его как тринадцатого апостола.
В результате деятельности Диоклециана и Константина возникло новое состояние римского государства. В настоящее время все большее число исследователей определяют это состояние как «новую империю». Действительно, речь идет не просто о позднем этапе развития римского государства, а о принципиально новой эпохе его истории. Новый государственный строй принципиально отличался от принципата, созданного Августом, полностью изжившего себя в ходе кризиса конца II — первой трети III в. и окончательно разрушенного во время «военной анархии», когда возникали и отдельные элементы будущего государственного устройства. Но только сначала Диоклециан, а затем Константин, использовав их, создали на самом деле новую политическую систему, условно называемую доминатом. Она базировалась на жесткой «вертикали власти», хребтом которой являлся управленческий аппарат с чисто бюрократическими принципами служебной иерархии и подчинения. Горизонтальные связи в этой системе или не существовали вовсе, или играли подчиненную роль. Однако огромное государство не могло эффективно управляться из единого центра. Диоклециан пытался выйти из создавшегося политического тупика за счет введения тетрархии. Константин сначала полностью отказался от децентрализации, но в конечном итоге пришел к ней, но в другом виде — распределение имперской территории между цезарями при сохранении верховной власти одного августа.
Константин в целом продолжал деятельность Диоклециана. Во многих областях он развивал начатые предшественником преобразования. Это касалось в первую очередь государственного аппарата. Однако в некоторых случаях казалось, что он пошел иным путем. Речь идет о его отношениях с сенатом. Константин стал активно привлекать сенаторов к императорской службе, расширил их привилегии и всячески подчеркивал свое уважение к ним. Но на деле сенат, как это было и при Диоклециане, полностью лишился права реального управления на государственном уровне, а сенаторы, число которых значительно увеличилось за счет всадников, превратились только в первое сословие Империи. Константин изменил структуру армии, но исходил при этом из тех же принципов, что и Диоклециан. При нем резко выросло число варваров, включенных в римскую армию, и это открыло путь к ее варваризации.
Были, однако, два нововведения Константина, не просто сильно отличавшие его от Диоклециана, но и порывавшие со всеми традициями римского общества и государства. Во-первых, это принятие им христианства. И это не было только его личным делом. Ясное и недвусмысленное покровительство императора христианству, доходившее порой до вмешательства в теологические споры, превращало эту религию в идеологический каркас государства. Христианство дало новое идеологическое оформление власти Константина. Он в значительной степени стал рассматриваться (и сам себя рассматривать) как орудие Провидения ради создания на земле отражения Царства Божия. С другой стороны, Церковь превращается в государственный институт. Отныне императорская власть и христианская церковь не просто союзники, а выступают вместе как двуединая форма римского государства.
Второе нововведение — создание новой столицы. Константинополь становится не только еще одной резиденцией императора, как это неоднократно происходило в прошлом, а официальной столицей, где теперь и сосредоточены основные центры управления государством. Там, в частности, создается им свой сенат, и существование в одном государстве двух сенатов еще раз подчеркивает низведение этого органа с государственного уровня фактически на городской. Новая империя Константина остается Римской, но она уже не связана с самим Римом.
Если многие реформы Константина продолжают и в огромной степени завершают деятельность Диоклециана, то принятие христианства и создание Константинополя открывают новый путь развития Римской империи. Можно даже сказать, что эти шаги Константина определили важнейшие направления исторической эволюции и последующих эпох.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги