Политическая история Римской империи. Том II

Убийство Александра Севера открыло новый период римской истории — разрушение старого общественного и политического строя. Поскольку главным, хотя и не единственным орудием этого разрушения являлась армия, то весь период можно назвать «военной анархией».[4] События этого времени в политической сфере явились закономерным итогом развития римского государства и в то же время началом новой эпохи его истории. И предкризисные годы, и кризис 193–235 гг. показали, что старые формы власти уже не мог обеспечить управляемость государства и его внешнюю и внутреннюю безопасность. Императоры пытались найти выход из создавшего «положения без радикальных перемен. Правление Септимия Севера стало важным шагом в укреплении императорской власти, но за исключением карательных мер, принятых во время гражданской войны и сразу после нее, он действовал в русле старых политические традиций. Лишь в идеологической области произошло принципальное нововведение — появились официальный титул dominus. столь же официальное понятие «божественный дом». Но и к этому римляне были уже в большой степени подготовлены. Эдикт Кара каллы привел к значительным изменениям в структуре Римской империи, но выглядел он лишь как завершение прежнего курса на уравнение провинций с Римом и Италией. К этому курсу римляне тоже уже привыкли, и после гражданской войны 68 69 гг. он нс вызывал никакого сопротивления. Характерно, что античные историки не акцентировали свое внимание на этом событии. Элагабал, решительно порывая со старыми религиозными традициями, пытался ввести почти официальную религию, основанную на чуждом большинству римлян восточном культе. Это привело к его гибели и отмене, естественно, всех его решений. Правительство Александра Севера решило в значительной степени вернуться к истокам принципата, однако в сложившейся ситуации это было невозможно. Единственным выходом была ликвидация принципата как политического строя, ставшая главным, но не единственным явлением времени «военной анархии» в политической сфере.

Первый период «военной анархии». Став императором по воле армии, Максимин сообщил об этом сенату, и тот покорно даровал ему все полагавшиеся при этом полномочия и почести.[5] На первый взгляд казалось, что ничего чрезвычайного не произошло, но в действительности значение этого события было очень велико. Убийство Александра Севера и провозглашение императором Максимина стало результатом не дворцового переворота или бунта преторианцев, а мятежа полевой армии, причем кандидатуру нового главы государства выдвинули сами солдаты. После окончания гражданских войн, приведших к гибели республики, только один раз, в самом начале 69 г., воины стали инициаторами выдвижения своего командующего в качестве претендента на трон. Правда, при Коммоде британские легионы пытались навязать Империи своего кандидата, но это событие осталось лишь локальным эпизодом, не имевшим никаких политических последствий. В гражданской войне 193–197 гг. легионы оставались лишь орудиями своих честолюбивых генералов. Теперь же именно воля солдат привела Максимина к трону, и желание армии иметь его императором заставило и сенат признать его. Все это означало, что начинается новый период римской истории, характернейшей чертой которого становится важная роль легионеров.

Любопытна фигура нового императора. Он не был сенатором, и во второй раз в римской истории принцепсом стал всадник. Как и в случае с Макрином, это было исключением. Как и Пертинакс, Максимин вышел из низов, но он был еще и варваром. Его родителями были фракийцы (отсюда и прозвище, под которым он известен в истории, — Фракиец), а по другим данным, гот и аланка. Свою карьеру он начал рядовым воином и всю жизнь провел в армии, сохранив типично солдатские привычки, к тому же он был груб и необразован. Покровительство Северов, начиная с основателя династии, облегчило ему карьеру. Но в принципе возможной она стала в результате военной реформы Септимия Севера. Перед нами первый император, вышедший из рядовых солдат. И этот факт означает, что к власти в Империи начинают приходить новые силы.

Первой целью нового императора стали подготовка, а затем активная военная кампания против германцев. Это было вызвано рядом причин. Военная доблесть всегда занимала высшую ступень в системе римских ценностей. Естественно, что такое представление в наибольшей степени укоренилось в армии. И Максимин, почти всю свою сознательную жизнь проведший в вооруженных силах, не мог не разделять его. Мятеж явился реакцией на «соглашательство» Александра Севера. И теперь новый император должен был военной активностью наглядно продемонстрировать свою противоположность мягкому и изнеженному предшественнику. Наконец, была еще одна важная причина. Хотя в первый момент Максимина признала вся армия, а он постарался еще более привязать к себе солдат удвоением им жалованья и другими привилегиями, в действительности далеко не все воины были довольны свершившимся переворотом. И война, требовавшая максимальной концентрации сил и особенно жестокой дисциплины, была лучшим средством сплотить всю армию вокруг императора.

Закончив приготовления к воине, начатые его предшественником, Максимин перешел Рейн и двинулся внутрь Германии. Он лично участвовал в боях и с риском для жизни вдохновлял своих воинов. Особенно упорным и чрезвычайно опасным было сражение, развернувшееся в глубоком болоте, когда только смелость Максимина спасла положение и позволила римлянам одержать решительную победу. Император столь гордился ею, что направил сенату не только отчет о ней, но и специально нарисованные большие картины, изображавшие подвиги и его самого, и его воинов. В честь победы были отчеканены монеты с гордой надписью VICTORIA GERMANICA и триумфальным портретом Максимина. Несколько позже сенат присвоил ему почетный титул Германского Величайшего.

Одержав победу над аламанами и обезопасив этим рейнскую границу, Максимин, не заезжая в Рим, осенью или в самом конце лета 236 г. перенес центр своего внимания на Дунай. И на дунайском фронте император одержал ряд побед, видимо, и вдохновивших его на составление плана полного подчинения Германии вплоть до Океана, т. е. Балтийского моря. В римском общественном мнении, особенно в армейской среде, никогда не исчезала мысль об установлении власти Рима над всем миром. И первым этапом дальнейшего расширения римского господства представлялось подчинение Германии. Вероятно, во время войны против аламанов Максимин убедился, что природные условия непосредственно за Рейном создают слишком много препятствий для успешного похода, и решил, что удар с юга будет более эффективным. К тому же он сам происходил из этих мест и вполне мог знать природные особенности, по крайней мере, ближайших к Дунаю территорий. Римская армия была уже не в состоянии одновременно вести войну на нескольких фронтах, и, будучи профессиональным военным, Максимин это понимал, поэтому он сосредоточил все свое внимание на германской кампании, совершенно не обращая внимания на начало нового давления персов на восточную границу Империи, что еще больше вдохновляло персидского царя, захватившего ряд римских владений в Месопотамии.

Интересы Максимина лежали исключительно в военной плоскости. Всю Империю он рассматривал лишь как тыл действующей армии. Это определило и его отношения с сенатом.

После убийства Александра Максимин разогнал находившийся при нем сенаторский совет, приказал сенаторам осудить память убитого императора, что те и сделали (может быть, одновременно с официальным признанием Максимина), и сразу же начал чеканить свои монеты с легендой MARTI PACIFERO, явно ставя себя под покровительство воинственного бога и, по-видимому, намекая на готовившийся поход, который должен был принести окончательный мир. В то же время никаких радикальных перестановок в руководстве государством он не произвел. У власти оставались практически те же (или почти те же) люди, что и при Александре. И сенаторы, и всадники (может быть, за немногими исключениями) спокойно продолжали свою карьеру. И это естественно. Новый император явно не имел в своем распоряжении кадров, которыми он мог бы заменить людей, занимавших высокие посты. Максимин казнил многих слуг Александра, подозревая, что они горюют о смерти своего хозяина,[6] но о казнях сенаторских советников нет ни слова. Не произвел он и никакой «чистки» сената. После своих блестящих побед в Германии он направил в Рим отчеты о своих успехах. Один был предназначен сенату, другой — народу. Прославив свои победы в Германии легендой VICTORIA GERMANICA на монетах, титул Germanicus maximus он принял только позже, дождавшись соответствующего решения сената. Максимин всячески стремился подчеркнуть свое уважение к последнему и нежелание рвать с римской традицией. В том же направлении шло и обручение его сына Максима с правнучкой Каракаллы Юнией Фадиллой.

Однако, хотя сенат раболепно признал нового принцепса и официально осудил память прежнего, отношение многих сенаторов к новому властителю было далеко не однозначным. С подозрительностью и даже ненавистью они относились к фракийцу, грубому солдату, даже до конца не овладевшему латынью, самим своим внешним видом вызывавшему страх. Уже в скором времени возник первый заговор, возглавляемый бывшим консулом Г. Петронием Магном. В нем приняла участие значительная часть армии, что для Максимина было особенно опасным. Заговор был раскрыт, и виновные, включая самого Магна, казнены без всякой пощады. Но затем возник второй заговор, завершившийся открытым мятежом осроенских стрелков, провозгласивших императором Тита (или Тиция) Квартина. Однако руководители мятежа не получили в армии той поддержки, на которую рассчитывали, и один из них — некий Македон — убил Квартина и Преподнес его голову Максимину. Но это ему не помогло — он был казнен.

Заговоры показали, что армия не была единым организмом. Александр Север, видимо, еще пользовался значительным авторитетом у части солдат и офицеров, особенно у выходцев с Востока, и это могли использовать противники Максимина. И он это понял. Характерна его реакция на мятеж осроенцев и узурпацию Квартина. После раскрытия заговора Магна репрессии были масштабными. И совершенно иначе император поступил после, казалось бы, гораздо более опасного открытого мятежа. Известно только о двух жертвах — Квартин, которого убил и не Максимин, а бывший друг узурпатора Македон, и тот же Македон, казненный за двойное предательство. Не был даже распущен отряд осроенских лучников, поднявший мятеж. Пройдя все ступени военной службы, от рядового воина до главнокомандующего, Максимин хорошо знал армию и ее психологию. Вторично столкнувшись с опасностью, исходившей от собственных воинов, он на этот раз предпочел их не раздражать, а привлечь относительной мягкостью. На это явно были рассчитаны монеты с легендами FIDES MILITUM и SALUS AUGUSTI и изображением императора между воинскими штандартами. На медальоне, выпущенном в честь победы над германцами, изображен не только император, поражающий врага, но и солдат, идущий за своим полководцем, что должно было подчеркнуть тесную связь Максимина с армией. Он всячески давал понять, что никаких разногласий в армии нет и все воины верят в императора и сплочены вокруг него.

Другой, наряду с войной, важной задачей Максимина было, естественно, укрепление своей власти и создание новой династии, наподобие северовской. Поскольку военная обстановка требовала постоянного его пребывания в армии, ему был необходим полномочный представитель в столице. Им должен был стать префект претория. Согласно конституции, изданной Максимином в августе 235 г., префект претория становился первым должностным лицом в случае отсутствия императора, и его решения приравнивались к императорским.[7] Как профессиональный военный, до конца проникнувшийся военной психологией, Максимин и внутреннюю политику хотел строить по армейскому образцу — со строгой дисциплиной и незыблемой иерархией. Широкие полномочия, данные командиру преторианцев, по его замыслу, по-видимому, должны были обеспечить желаемый военный порядок, по крайней мере, в столице.

Не менее, а в перспективе и более важным делом было обеспечить наследование власти. В начале 236 г. его сын Максим был провозглашен цезарем. Юный цезарь не только стал princes iuventutis, но и получил те же почетные титулы, что и его отец, — Германский, Дакийский, Сарматский. Может быть, тогда состоялось и обручение наследника со знатной Юнией Фадиллой. Явно по приказу Максимина портретам его сына были приданы «классические» черты, столь отличающиеся от его собственных. Это, по мысли императора, должно было помочь его наследнику стать частью римского высшего общества. Приблизительно тогда же или немногим позже была обожествлена умершая к тому времени жена Макимина Цецилия Паулина. Эти акты должны были не только укрепить его власть, но и обосновать создание им новой династии, обладавшей теми же чертами легитимности, что и свергнутая династия Северов. И каково бы ни было действительное отношение сенаторов к Максимину и его семье, сенат покорно принял соответствующие постановления.

Целью Римской империи было, по мнению Максимина, обеспечить армию всем необходимым, и прежде всего деньгами. Однако регулярных налогов для этого явно не хватало, и император перешел к давно испробованному способу — конфискации имущества под любым предлогом. В этой ситуации вовсю разгулялись доносчики. Натура Максимина, воспитанного в правилах строгой военной дисциплины и стремившегося распространить их на все общество, и неизбежный в таких условиях произвол местных властей еще более ухудшали положение. Главные удары обрушились, естественно, на более богатых. Эти меры нанесли некоторый удар по высшим классам, в том числе по муниципальной аристократии. Однако при всем старании правительства и его агентов на местах, как и активности доносчиков, этот резервуар пополнения средств не был неисчерпаемым. И Максимин перешел к конфискации городского и храмового имущества, в том числе тех денег, которые были предназначены для благодеяний и раздач, а также представлений и празднеств. Это задевало интересы гораздо более широких кругов, и уже весь народ стал выражать недовольство.

Может быть, в этом русле надо рассматривать и меры, принятые Максимином против христиан. Не имевшие поддержки в широких Кругах общества, они были наиболее удобной и безопасной мишенью конфискаций. Сообщение о грабеже храмов вполне могло относиться и к христианским святилищам. Надо иметь в виду еще одно обстоятельство. Римская религия всегда была тесно связана с государством. Христианские же общины существовали отдельно, что всегда вызывало подозрения римских властей. А Максимин с его железной дисциплиной тем более не желал терпеть наличие каких-либо организаций, не совпадавших с традиционными порядками. Хотя гонения императора были довольно жестокими, но они едва ли превосходили репрессии, направленные им против других кругов населения, языческих храмов и городов.

Жесткая фискальная политика Максимина практически лишила его какой-либо социальной поддержки. Сенат покорно принимал все, что диктовал ему император, но многие сенаторы в глубине души ненавидели и презирали варвара, добравшегося до трона. Попытки Максимина войти в аристократическую среду через посредство своего сына если и имели успех, то очень незначительный. Знаки внимания к сенату воспринимались многими сенаторами как должное, но не меняли их отрицательного отношения к выскочке. Города испытывали всю тяжесть налогов и конфискаций, а переход власти от преследований отдельных богачей к реквизициям городского и храмового имущества, в том числе предназначенного для празднеств и раздач, озлобил широкие круги городского населения. Максимин, концентрировавший все свои усилия в основном на войне, не мог и не желал проводить старую, идущую еще с Августа политику «хлеба и зрелищ». В этих условиях только армия и имперский бюрократический аппарат оставались его опорой. Но и в армии он стал менее популярен. Все это в большой мере определило слабость и недолговечность правления Максимилиана.

В начале весны 238 г. вспыхнуло восстание в Африке. Его инициаторами были молодые люди из знатных ливийцев, недовольные произволом императорского прокуратора. Коллегия «молодежи» дала организационную форму выступлению. Под руководством знатных предводителей коллегии ее рядовые члены подняли восстание, его активно поддержало и остальное население провинции. В разных местах с милевых столбов стирались имена Максимина и его сына. К восстанию, кажется, примкнул и нумидийский город Зараи, являвшийся значительным торговым центром и, как и города Проконсульской Африки, особенно страдавший от фискального гнета Максимина. Восставшие провозгласили императором проконсула Африки Гордиана.

М. Антоний Гордиан Семпрониан принадлежал к сенаторской аристократии. Семья Гордианов была тесно связана с греко-римской культурой. Гордиан получил неплохое образование и в молодости писал стихи. Он был женат на Фабии Орестилле, правнучке Антонина Пия. Таким образом, в нем могли видеть фигуру, которая символизировала не только знатность и высокую культуру в противоположность вышедшему из варварских низов грубому солдату Максимину, но символ «доброго старого времени», так не похожего на суровое настоящее.

Карьера Гордиана была долгой и для сенатора обычной. В частности, он был консулом-суффектом и в 237 г. или несколько раньше занял пост проконсула Африки. К моменту восстания ему было уже 80 лет, и он сделал своим соправителем с титулом августа своего почти 50-летнего сына Гордиана II, находившегося при нем в качестве легата.

Новый император направил послание в Рим, где сенат с воодушевлением провозгласил его и сына новыми августами. А чтобы закрепить власть за новой династией, резко противопоставленной Максимину и его сыну, малолетний внук Гордиана назначается претором, а в будущем ему обещается пост консула. Максимин и его сын официально были лишены власти и объявлены «врагами народа», зато убитый по его приказу Александр Север был обожествлен.

Максимин и его сын в это время во главе армии стояли на Дунае. Провозглашенные императорами Гордианы находились в Африке и не имели никаких личных представителей в столице, кроме тех, с кем были переданы послания сенату и народу. Префект Города Сабин колебался. Назначенный Максимином префект претория был убит. В ходе последующих народных волнений, вызванных известием о провозглашении новых августов, были убиты также префект Рима Сабин и различные управляющие и судьи. В результате власть в Риме, где не оказалось никаких высших чинов императорской бюрократии, фактически полностью оказалась в руках сената. Пожалуй, впервые за многие десятилетия он на деле стал верховным правительственным органом.

Сенат направил копии своего послания и самому Максимину, и наместникам провинций. Однако большинство провинций западной части Империи остались верными Максимину, в то время как восточная часть в большей степени выступила на стороне сената, его поддержала и Италия. Но и в среде сенаторов не было единодушия. Галльские и испанские сенаторы, игравшие значительную роль в конце I и, может быть, начале II в., явно были оттеснены выходцами с Юга и Востока. Это, разумеется, не могло не вызвать некоторого недовольства среди представителей Запада. К тому же многие наместники не могли не понимать, что расстановка сил на самом деле не очень благоприятна для сената, в распоряжении которого реальной боеспособной армии не было. А то, что Максимин не смирится со своим свержением, было совершенно ясно.

Развитие событий подтверждало опасения колебавшихся. Легат Нумидии Капеллиан решительно выступил против Гордианов. Не исключено, что он подготавливал плацдарм и для возможного провозглашения себя самого императором в случае гибели Максимина. Силы были явно неравны. В распоряжении Капеллиана находился III Августов легион, в то время как Гордианы могли рассчитывать лишь на нерегулярные части и только что набранное ополчение. Армия Гордиана потерпела неудачу. Гордиан II погиб, а его отец, узнав о поражении и гибели сына, повесился. Знаком победы Капеллиана стало восстановление имен Максимина и его сына на некоторых миллиариях.

Поражение и гибель Гордианов, признанных сенатом и, следовательно, единственных законных императоров, повергли сенаторов в шок и создали юридический и властный вакуум. Заполнить его надо было как можно быстрее, ибо неясно было, как в такой ситуации поведут себя и наместники, и провинциальные армии.

Сразу же после признания Гордианов сенат избрал комиссию двадцати, в задачу которой входила мобилизация всех ресурсов для организации отпора официально свергнутому, но в реальности располагавшему значительной военной силой Максимину. В ней были и члены старой знати, и «новые люди», недавно вошедшие в сенат, люди, имевшие солидный военный опыт, и гражданские деятели, и даже выходцы из имперского бюрократического аппарата, наконец, представители и Италии, и тех провинций, которые поддержали Гордианов. Включение в состав комиссии известного и опытного юриста должно было обеспечить «юридическую чистоту» ее действий. Такой состав делал ее полномочным органом сената, таким образом подтверждавшего и пытавшегося на деле реализовать свое положение высшей инстанции государства.

Пока в Империи официально были признанные сенатом императоры, даже если они находились далеко от столицы, правительственные полномочия вполне могли осуществлять имевшиеся в Риме власти. Но исчезновение законных принцепсов заставило сенат сделать нетривиальные шаги. Внутри него были различные группировки, и либо на согласование различных интересов, либо на победу одних групп сенаторов над другими требовалось некоторое время, поэтому решено было пока осуществлять власть поочередно. Долго, однако, так продолжаться не могло. Достичь полного согласия явно не удалось, и было выдвинуто несколько кандидатов на пост новых принцепсов. Победу одержали группировки, ориентировавшиеся на Пупиена и Бальбина. Эти люди и были избраны большинством голосов.

Само по себе существование двух равноправных императоров не было новшеством для Рима, но в каждом из таких случаев речь шла о близких родственниках (даже Марк Аврелий и Люций Вер официально считались братьями). И если исключить случай Каракаллы и Геты, то во всех остальных дуализм власти был чисто формальным. Теперь же впервые на троне оказывались два действительно равноправных августа, не являвшихся ни фактически, ни формально родственниками. Их равноправие было подчеркнуто тем, что впервые достоинство верховного понтифика было разделено между обоими императорами. Все это было новым явлением в конституционной истории принципата. Оно в большой степени воплощало политический идеал тогдашней аристократии. Сенат (по крайней мере, его большинство) хотел видеть политическое устройство Римской империи таким, в котором два императора, уравновешивая, как когда-то консулы, друг друга, правили бы наподобие магистратов республики, в то время как высшая власть принадлежала бы сенату и народу Однако удовлетворить все сенаторские группировки выбор Пупиена и Бальбина, как и программа нового правительства, по-видимому, все же не смогли. Явно обделенными почувствовали себя люди, близкие к Гордианам. И они сыграли на недовольстве народа. Римская толпа издавна была настроена монархически. И хотя о восстановлении республики речи не было, резкое возвышение сената и связанные с этим республиканские аллюзии ей не нравились. К тому же римляне ненавидели лично Пупиена. В свое время он был префектом Города и в этом качестве проявлял такую решительность и твердость, что это вызывало недовольство значительной части толпы.

Агитация недовольных сторонников покойных Гордианов сделала свое дело.

Еще не успело завершиться заседание сената, избравшее новых императоров, как в Риме вспыхнул бунт, направленный против них. Толпа потребовала, чтобы власть сохранилась в доме Гордиана. Новоизбранные августы, не сумев прорваться на Капитолий, пошли на хитрость и назвали своим соправителем племянника Гордиана II, тоже Гордиана, который к тому времени уже официально был претором и будущим консулом. Кандидатуру малолетнего Гордиана выдвинули народ и воины. Ему было всего то ли 13, то ли даже 11 лет, так что ничем себя проявить он не мог. Да и о том, почему и воины, и народ так возлюбили дом Гордианов, неизвестно, поэтому наиболее вероятно, что народ и часть находившихся в Риме солдат, недовольные столь резким усилением власти сената и видя в новых императорах его ставленников, поддались на агитацию сторонников Гордиана и выдвинули кандидатуру ребенка, рассчитывая в значительной степени на династические чувства, имевшиеся у народа и воинов.[8]

В Риме начались волнения. Часть ветеранов и всадническая молодежь поддержали Пупиена и Бальбина, но сил у них явно было недостаточно. И только что избранным императорам и большинству сенаторов пришлось пойти еще на один компромисс. Они согласились объявить Гордиана III цезарем. Попытка создания квазиреспубликанской диархии провалилась. Тот факт, что толпа сумела навязать сенату и новым августам своего кандидата, говорит о слабости сената. Принцип выборности императоров, что означало в какой-то степени возвращение к республиканской практике, не был принят римским народом, а у сената и его избранников не было сил навязать его. Признание юного Гордиана цезарем открывало в будущем перспективу превращения его в полноправного августа. И это давало возможность появления в Риме династии, частично восходящей к Антонинам и противопоставленной той, которую хотел создать Максимин, провозглашая своего сына Максима цезарем.

Реальная власть сосредоточилась в руках Пупиена и Бальбина. И они энергично принялись за дело. Все предыдущие годы почти постоянно росла инфляция. Это не только снижало уровень жизни, но и мешало полноценной подготовке к войне. Новые императоры, пытаясь выйти из этого положения, восстановили введенный в свое время Каракаллой серебряный антониан, весивший полтора денария. Вскоре в Риме вспыхнули новые волнения, приведшие к кровавым уличным боям, пожарам и грабежам. Пупиен в это время уже уехал в Равенну для организации отпора Максимину, а оставшийся в Риме Бальбин справиться с беспорядками не смог. Ситуация явно вышла из-под контроля сената и его императора. Лишь после гибели многих граждан, грандиозного пожара и грабежей волнения успокоились сами собой, но напряжение осталось.

И все же главной задачей нового правительства было отражение наступления Максимина, уже вторгшегося в Италию. Меры для этого были приняты, возможно, вскоре после признания Гордианов. Когда армия Максимина подошла к Аквилее, город был уже хорошо подготовлен к возможной осаде, что было сделано двумя бывшими консулами Криспином и Менофилом, избранными сенатом. Оба они были членами комиссии двадцати. В это же время для организации сопротивления «врагам народа», т. е. Максимину и его сыну, в Транспадану был послан преторий Л. Фабий Анниан, сотрудничавший с этой комиссией, и его резиденцией был Медиолан. Еще одним опорным пунктом сенаторской армии была Равенна, что явно привело и к переходу на сторону сената равеннского флота. Именно там стал собирать свою армию Пупиен. Тот факт, что Италия в целом выступила против Максимина, оказал влияние на ту часть армии, которая была связана с этой страной. Речь прежде всего шла о II Парфянском легионе, со времени победы Септимия Севера в гражданской войне расквартированным недалеко от Рима. Аквилея оказала Максимину упорное сопротивление. Воины II Парфянского легиона убили и Максимина, и его сына, и всех тех, кто входил в его окружение.

Пупиен вернулся в Рим вместе с верными ему германцами, фактически являвшимися его гвардией, а также с преторианцами и частью армии, в свое время бывшей под командованием Бальбина. Из них и был сформирован римский гарнизон. В известной степени такой его состав отражал соотношение сил на вершине власти. И Бальбин, и Пупиен, по существу, обладали каждый своей вооруженной опорой, в то время как наличие преторианцев должно было уравновесить силы двух императоров. Пропаганда подчеркивала их взаимное согласие, но на деле после исчезновения общего врага его между принцепсами не было. Каждый стремился к единовластию и подозревал другого в интригах. Сенат мог бы в таком случае играть роль арбитра, но для этого у него не было сил.

Преторианцы были недовольны обоими августами. Возвращение к практике двух равноправных глав государства, напоминавшей практику республики, им совершенно не нравилось. К тому же возвышение германской гвардии Пупиена наносило ущерб их привилегированному положению. В результате в начале августа того же года они подняли мятеж. Пупиен и Бальбин были убиты, а Гордиан провозглашен августом. Преторианцы выступили против Пупиена и Бальбина именно как ставленников сената. Возможно, по требованию преторианцев память свергнутых и убитых императоров была официально предана забвению. Правление избранных сенатом императоров продолжалось всего 99 дней. С их гибелью потерпел сокрушительное поражение сенат. Попытка восстановить прежнюю власть в новых условиях оказалась утопией. После этих событий сенат как корпорация сохраняется, но его значение как органа реальной власти резко уменьшается.

Эти события в значительной степени уникальны в истории Римской империи. Это единственный случай, когда император был провозглашен не войсками, а гражданским населением и признан как законный принцепс в Риме. И горожане принимали во всем этом деятельное участие. Разумеется, за выступлениями плебса стояли те или иные политические группировки, но это противостояние делало императора относительно автономным. В то же время исход этих событий показал, что фактически ни народ, ни сенат долговременного влияния на политическую жизнь государства оказать уже не могли.

После убийства Пупиена и Бальбина Гордиан III стал августом. Ни о каком коллегиальном правлении речи теперь официально не было. Новому августу в тот момент было, по-видимому, всего лишь 13 лет, а значит, править он, разумеется, не мог. Власть оказалась в руках небольшой группы сенаторов, занявших высшие посты в государстве. Так, коллегой самого Гордиана по ординарному консульству 239 г. стал Маний Ацилий Авиола, который, видимо, принадлежал к старинному знатному роду Ацилиев Глабрионов и играл важную роль в борьбе с Максимином. Ординарными консулами следующего года были Г. Октавий Аппий Суетрий Сабин и Л. Рагоний Венуст. Сабин был сделан сенатором Септимием Севером, гак что он принадлежал к группе северовской знати, имевшей довольно сильные позиции в сенате, а род Рагониев был сенаторским уже по крайней мере с середины 11 в. В 241 г. консулом снова стал император, а его коллегой являлся Клодий Помпеян, занимавший в 239 г. пост претора. Конечно, круг фактически управлявших государством лиц был шире, чем это ограниченное число ординарных консулов, но приведенные имена показывают, что представители сенаторской аристократии попытались и после неудачи установления сенатского правления сохранить власть, хотя она явно перешла к другой группировке.

Первой важнейшей задачей нового правительства было установление контроля над провинциями и армией. Бывший член комиссии двадцати Руфиниан стал проконсулом Африки. Капеллиан, возможно, пытался оказать сопротивление, но потерпел поражение и, по-видимому, был казнен. Ставший виновником гибели Гордианов III Августов легион был распущен, и его воины были распределены по различным частям на Рейне и Дунае. Другой бывший член этой комиссии, Туллий Менофил, стал легатом Нижней Мезии. Прекращение Максимином подготовки к задунайскому походу было воспринято варварами как знак уступки и ослабления Империи, а внутренние раздоры, о которых они не могли не знать, предоставляли противникам удобную возможность вторжения на имперскую территорию.

Во время правления Пупиена и Бальбина готы перешли Дунай. Наместник Нижней Мезии, заняв промаксиминовскую позицию, в этих условиях, видимо, не решался использовать имевшиеся у него силы для отпора варварам, разорившим Истрию. Сил в распоряжении Менофила, вероятно, тоже было не так много, и он был вынужден маневрировать. Его дипломатия достигла успеха. Он заплатил готам деньги, и они покинули территорию Империи. На Дунае на какое-то время установилось спокойствие.

Третий бывший член комиссии двадцати Рутилий Пудент Криспин был направлен в Тарраконскую Испанию. Наместник этой провинции Деций не только отказался признать Максимина и его сына «врагами народа», но и активно готовился к обороне своей провинции от возможного нападения сенатских сил. Естественно, что сохранить Деция во главе провинции новое правительство не могло. Видимо, оно опасалось, что Деций, гак активно себя проявивший, мог, как и Капеллиан, оказать сопротивление. Однако, учитывая сложившуюся ситуацию, Деций явно решил мирно отказаться от своих полномочий и, в отличие от Канеллиана, сохранил себе жизнь.

Л. Домиций Галликан Папиниан, сыгравший значительную роль во время беспорядков в столице и своими действиями в огромной степени способствовавший провозглашению цезарем Гордиана, был, вероятно, назначен легатом Далмации. В этой провинции не было легионов, но она находилась на противоположном от Италии побережье Адриатического моря и поэтому имела огромное стратегическое значение.

Новое правительство сменило (может быть, не сразу) и многих других легатов. Смена произошла и в провинциях, управляемых всадниками. Особенно важны были для правительства две Мавретании. В условиях, может быть, сопротивления Капеллиана и роспуска III Августова легиона обеспечить стабильность в североафриканском регионе было жизненно необходимо. И президом Цезарейской Мавретании был назначен Фальтоний Реституциан, а прокуратором вместо легата (procurator pro legato) Тингитанской Мавретании — М. Ульпий Виктор.

Смена командующих стала только одним шагом в деле восстановления полного контроля над армией. Правительство приняло также ряд других мер. Так, от имени императора давалось прощение дезертирам, отсутствовавшим в войсках до семи лет, но при этом подчеркивалось, что это время в срок службы не засчитывается и деньги за него не платятся. В другом рескрипте говорится, что солдат, уволенный по болезни, не может вернуться в строй, если только факт его излечения не установлен врачом и не утвержден судьей. Наконец, отмечается, что совершение солдатом воинского преступления кладет пятно на его репутацию и после отставки. Характерен срок в семь лет. Он явно отсчитывается от времени до начала волнений в армии, когда рейнские и дунайские воины практически заставили Александра Севера из-за вторжений германцев прекратить персидский поход и сосредоточиться на отражении опасности с их стороны. Правительство Гордиана, таким образом, давало частичную амнистию солдатам за время волнений и беспорядков, но, с другой стороны, укрепляло дисциплину и сводило к минимуму не только дезертирство, но и симуляцию болезней и инвалидности. Пыталось оно и ограничить влияние армии на гражданскую жизнь, возвращая ее к своему основному делу — войне и подготовке к ней. Таким образом, новая правящая группировка смогла относительно быстро взять под свой контроль как центральную власть, так и провинции, и армию.

Правительство Гордиана приняло много самых разных мер в различных областях. За время его правления было издано огромное количество эдиктов, рескриптов и других правительственных актов. Правительство стремилось ликвидировать доносы, особенно раздражавшие как римскую знать, так и муниципальную аристократию, ограничить произвол солдат и прокураторов, урегулировать отношения между патронами и клиентами, навести порядок в наследственном праве.

Важна была и идеологическая составляющая всей правительственной деятельности. С одной стороны, всячески подчеркивалось наступление новой эпохи, начавшейся с приходом к власти Гордиана III. Уже в сентябре 238 г., вскоре после того, как он стал августом, в рескрипте говорилось о «пути моего времени». 1 января 239 г. отмечалось наступление «нового века», отмеченного в первую очередь милосердием (indulgentia) нового императора. С другой стороны, всячески подчеркивался континуитет императорской власти. «Тирания» Максимина, правление двух равноправных императоров, гражданская война — все это должно было выглядеть как печальный эпизод, уклонение в сторону от магистрального пути Империи; ликвидировав это недоразумение, государство возвращается на старый путь. Юный император, отказавшись ввести в свою номенклатуру имена отца, подчеркивал свою связь с дедом и дядей, основывая законность своей власти в первую очередь на династическом праве наследования. Два первых Гордиана были обожествлены. Излюбленными правителями были для сенаторской аристократии Антонины. Но то, что руководство новым правительством принадлежало преимущественно северовской знати, сказалось и на отношении к Северам. Правда, в основном это относилось к последнему Северу — Александру. Но и другие Северы пользовались почтением.

Контроль над армией, поддержка городов, прекрасные отношения с сенатом, с одной стороны, появление благодарственных надписей в честь юного императора, с другой, — все это создавало впечатление возвращения к «золотому веку Антонинов». Однако это было только иллюзией. В условиях непрекращавшегося экономического кризиса попытки правительства смягчить налоговое бремя, лежавшее на населении, особенно на городах, вели только к росту денежного дефицита. Выходом из него стало увеличение выпуска монеты ухудшенного качества. За время правления Гордиана аурей девальвировался на 20 %, а антониан — на 5,5 %. Это не помогло, и правительство было вынуждено сокращать расходы. Резко замедлилось строительство. Обострялась ситуация на границах. Германцы возобновили давление на Рейв и Дунай, а на Востоке росла угроза со стороны персов.

Первой ласточкой нового обострения обстановки внутри империи стал мятеж Сабиниана в Африке. Провинция, которая могла считаться спокойной и верной (особенно учитывая, что она в свое время провозгласила императором деда правившего ныне принцепса), выступила против правительства. Центром мятежа был Карфаген.

Это свидетельствует о сохранении в провинции недовольства центральным правительством. Думается, что оно связано с угрозой варварских вторжений. После роспуска III Августова легиона значительных сил в Африке не осталось. Правительство намеревалось компенсировать уход мобильных сил за счет создания сети отдельных castella, образовавших Триполитанский лимес. В далекой исторической перспективе такой переход к расквартированию стабильных пограничных сил был оправдан, но в данный момент его было явно недостаточно, тем более что эти castella пока еще были мало связаны друг с другом. Берберы, воспользовавшись уходом легиона, начали все чаще вторгаться на территорию римских провинций. Прокуратор Тингитанской Мавретании М. Ульпий Виктор сумел каким-то образом договориться с предводителем берберского племени бакватов, но этого явно было мало для обеспечения безопасности Северной Африки. Провинция Африка, особенно богатая и потому наиболее чувствовавшая угрозу, не видя реальной помощи от Рима, возможно, решила найти себе собственного государя. Вспыхнуло восстание. Каков был его масштаб, неизвестно. Мятеж был подавлен президом Мавретании Фальтонием Реституцианом.

В этих условиях в мае 241 г. произошла смена власти. Сенаторское правительство уступило место Тимеситею. Г. Фурий Сабин Аквила Тимеситей к этому времени уже прошел большой путь. Он начал свою карьеру, вероятно, при Каракалле в качестве префекта одной из когорт, возможно, принимал участие в свержении Макрина, был близок к Юлии Мамее и сделал блестящую всадническую карьеру при Александре Севере. Максимин предпочел перевести его в Азию, а сенаторское правительство, явно боясь такой яркой фигуры, сделало его прокуратором Лугдунской Галлии и Аквитании, провинций без войск удаленных от Рима. Однако вернувшийся каким-то образом в столицу Тимеситей сблизился с Гордианом на почве общего увлечения культурой и сумел женить 16-летнего императора на своей дочери Фурии Сабине Транквиллине, после чего тот назначил тестя префектом претория. Бывший в 240 г. префектом претория Домиций либо был смещен, либо остался коллегой Тимеситея, но явно оттеснен им на второй план. Мать Гордиана, может быть, к этому времени умерла, и это развязало руки всесильному зятю.

Тимеситей явно противопоставил себя прежнему руководству. Не имея возможности полностью игнорировать сенат, он, однако, сделал ставку на тех его членов, кто к прежней правящей группировке не принадлежал. Это было сделано и на центральном, и на провинциальном уровнях. Наместники, бывшие ранее членами комиссии двадцати, были смещены. Менофил, опираясь на свои войска и, может быть, рассчитывая на свою популярность, или открыто выступил против Тимеситея, или, по крайней мере, инициировал заговор с целью свержения префекта, или же, в крайнем случае, был заподозрен в таком заговоре. И Тимеситей без колебаний казнил героя Аквилейской войны.

Тимеситей начал формировать свою команду из числа всадников. Видную роль в ней играли братья М. Юлий Филипп и Г. Юлий Приск. В нее явно входили Валерий Валент и Клавдий Аврелий Тиберий и, возможно, Г. Аттий Алцим Фелициан. Приск, может быть, заменил Домиция на посту второго префекта претория. Фелициан стал одновременно префектом анноны, вице-префектом вигилов и при отсутствии префектов претория исполнял их обязанности. Префектом вигилов стал Валерий Валент, который затем заменил Фелициана на посту главы префектуры претория, не будучи, как и он, формально префектом. Можно говорить, что власть оказалась в руках новой олигархии, но теперь уже не сенаторской, а всаднической. Эти люди, видимо, были связаны не только принадлежностью к всадническому сословию. Сам Тимеситей явно происходил с грекоязычного Востока, скорее всего из Греции или Анатолии. Братья Филипп и Приск, а также Тиберий были уроженцами Аравии. Восточного (точнее не определить) происхождения был Валент. Можно говорить, что большинство членов команды Тимеситея происходили с Востока, и это могло сплачивать их перед лицом италиков и выходцев из западных провинций. Из этого ряда выбивается только Фелициан, выходец из Африки. Но характерно, что он на своих важных постах был все же заменен Валентом, и после этого о нем ничего не слышно.

Судя по известным членам команды Тимеситея, они занимали не столько официально почетные посты, которые, пожалуй, были оставлены сенаторам, сколько позволявшие им реально контролировать государство. В руках Тимеситея находилась префектура претория. Поставив во главе вигилов своих доверенных людей, кому он при своем отъезде из столицы доверял и руководство собственной префектурой, он фактически стал командовать всем столичным гарнизоном. Во власти префекта претория (или его заместителя) оказалась и префектура анноны, что делало его распорядителем всех продовольственных запасов и особенно снабжения армии. Тимеситей сделал решительный шаг в этом направлении, недвусмысленно взяв в свои руки (или передав частично доверенным людям) руководство этой чрезвычайно важной стороной жизни государства. Уже давно возросла роль префекта претория в налоговой сфере, а теперь с переходом под его руководство анноны он косвенно контролировал все финансы Империи. Был издан рескрипт, указывавший на право обвиняемого в случае тяжелого приговора, вынесенного наместником провинции, апеллировать к префекту претория. Это не только подтверждало положение префекта как высшей юридической инстанции, но и усиливало его контроль над сенаторскими наместниками. Таким образом, Тимеситей становится реальным правителем Римской империи, сосредоточив в своих руках основные военные и гражданские функции. Префектура Тимеситея стала важнейшим шагом на пути превращения этой должности в высшую административную после, естественно, императора.

Укрепив свою власть, Тимеситей был вынужден обратить особое внимание на внешнеполитические проблемы. Наиболее серьезное положение сложилось на восточной границе. Еще в конце правления Максимина персы, воспользовавшись тем, что после сирийской кампании Александра Севера официальный мирный договор заключен не был, начали новое наступление на римскую Месопотамию. Наступали они также в Сирии и даже в Малой Азии. С приходом к власти в Персии энергичного и воинственного Шапура I, сына и наследника Арташира, атаки персов на римские владения усилились. Не реагировать на угрозу с их стороны Тимеситей, разумеется, не мог. Это поставило бы под вопрос само его положение как главы государства. С другой стороны, принимая меры против нападений персов, Тимеситей противопоставлял свою активность инерции предшествующих правительств. Наконец, для него, уроженца восточных провинций, как и для других членов его команды, также в большинстве своем, как уже говорилось, выходцев с Востока, защита восточных рубежей Империи являлась личным делом. Последней каплей стал захват Сасанидами Хатры. Он резко менял не только политическую, но и экономическую ситуацию во всем переднеазиатском регионе. И Тимеситей начал активную подготовку персидской кампании.

Эта подготовка велась по разным направлениям. Учитывая большое стратегическое значение Египта, туда был направлен Гн. Домиций Филипп, видимо, один из доверенных людей Тимеситея. В пограничных городах были собраны большие запасы для снабжения армии. Возможно, с этой же целью была возобновлена приостановленная ранее работа монетного двора в Антиохии. Были сконцентрированы значительные воинские части. Правда, сначала Тимеситею пришлось иметь дело с готами. К ним примкнули и другие варвары. Война с ними закончилась победой римлям. Вполне возможно, что какая-то часть варваров, то ли пленных, то ли добровольцев, могла быть включена в римскую армию, где эти люди образовали отдельные этнические отряды.

Перед началом войны с Персией в Риме широко отметили празднования в честь Минервы, а непосредственно перед походом император торжественно открыл ворота храма Януса. Эти акты должны были иметь большое символическое значение. К этому времени греко-персидские войны давно рассматривались как война между Западом и Востоком, и игры в честь Минервы должны были напомнить о богине, которая помогла эллинам разгромить восточных варваров. Гордиан и Тимеситей явно стремились представить свою персидскую кампанию как новую великую битву всей западной цивилизации против восточного варварства. Однако при этом они хотели опереться и на старую римскую традицию. Ворота храма Януса были закрыты со времени Марка Аврелия. Это значит, что, хотя римляне вели многочисленные войны, к этому старинному обычаю императоры не обращались. Гордиан не просто открыл ворота храма, но и сделал это по обычаю предков (more veterum). Император и стоявший за его спиной всесильный префект претория демонстрировали свое уважение к традициям, в большой мере нарушенным в предшествовавшие десятилетия, и уверенность, что с помощью богов они, как когда-то греки при Марафоне и Саламине, разгромят бесчестных варваров, осмелившихся вторгнуться в пределы Империи.

Тимеситей, по-видимому, разработал и стратегический план войны. В соответствии с ним римские войска и начали наступление. Хотя номинально главнокомандующим был император, командовал армией Тимеситей. Военные действия развивались успешно. Римляне не только вытеснили персов из Сирии, но и перешли Евфрат, снова захватив ряд городов, ранее взятых персами. В честь побед были выпущены монеты с гордой надписью VICTORIA AETERNA. В Осроене было восстановлено клиентское царство, и власть была передана Абгару X. Римская армия перешла старые границы Империи и вторглась в ту часть Месопотамии, которая находилась под властью Сасанидов. Именно в это время неожиданно умер Тимеситей. Его смерть была столь неожиданной, что сразу же возник слух о его отравлении Филиппом. И совсем не исключено, что он был оправдан. Именно М. Юлий Филипп, тогда находившийся среди ближайших соратников Тимеситея, был назначен его преемником на посту префекта претория. Однако того абсолютного доверия, какое Гордиан питал к тестю, по отношению к Филиппу он явно не имел. В значительной степени ему пришлось взять на себя реальное командование армией.

Выполняя план Тимеситея, римская армия двинулась к столице Сасанидов Ктесифону. Однако около Месихе к северу от персидской столицы она была разбита и отступила на север. Это, естественно, вызвало недовольство и, может быть, раздоры в римской армии, чем и воспользовался Филипп, подогревавший недовольство солдат. Результатом стал мятеж, стоивший жизни Гордиану. Насколько император был самостоятелен в последние месяцы своего правления после смерти Тимеситея, сказать трудно. Возможно, его попытка выйти из тени нового префекта претория и привела его к трагическому концу.

После смерти Гордиана армия провозгласила императором Филиппа. Он направил в Рим послание, в котором сообщал о смерти императора в результате болезни и провозглашении императором его, Филиппа, одновременно он предложил сенату избрать нового принцепса. Тут же появилась кандидатура некоего философа Цезаря Марка, однако тот почти сразу умер, а его преемником стал Север Гостилиан, как будто даже и не приступивший к правлению, ибо он сразу же заболел и перерезал себе вены. Послание Филиппа было таким же лицемерием, каким были в свое время отказы от власти Октавиана и Тиберия. Филипп явно был уверен в том, что его сенат утвердит. Для этого он еще раньше произвел замену на посту префекта претория Фелициана более надежным Валентом. И, разумеется, совершенно не случайно, что оба неудачливые претенденты на трон погибли почти сразу же после выдвижения своих кандидатур. Их гибель была хорошим уроком и сенату, которому было ясно продемонстрировано, что произойдет, если он серьезно отнесется к предложению Филиппа самому избрать угодного сенаторам императора. После этого Филипп мог некоторое время спокойно оставаться на Востоке, улаживая там дела.

Марк Юлий Филипп был выходцем из горной области Трахонитиды, арабом. Отсюда его прозвище Араб, вошедшее в историографию. Его отец Марин был вождем какого-то арабского племени, перешедшим на римскую службу. Первым и самым главным делом Филиппа было урегулирование отношений с персами. Поражение при Месихе разрушило всякие планы завоевания Персии. Но и силы Шапура были значительно подорваны и предыдущими поражениями, и значительными потерями в последнем победоносном сражении. Это заставило обоих противников пойти на заключение мира. Римляне сохранили свою часть Месопотамии, но предоставили персам свободу действий в Армении, а за возвращение пленных Филипп заплатил огромный выкуп в 500 тыс. ауреев.

Заключение мира являлось только первым шагом нового императора в этом регионе. Филипп предпринял ряд мер с целью укрепления здесь имперских позиций. Своего брата Приска он назначил префектом Месопотамии. Там же он ликвидировал восстановленное Гордианом царство в Эдесе и превратил этот город в римскую колонию. Император явно считал колонию лучшей опорой римской власти в этом сложном пограничном регионе, чем клиентское государство. Во время своего пребывания на Востоке Филипп основал в Аравии колонию Филиппополь[9]. И в первый год города его совет возглавил отец императора Марин. Другой Филиппополь, расположенный во Фракии, тоже получил колониальный статус. Колонией стал также палестинский Сихем-Неаполь, а столица Аравии Востра получила почетный титул колонии-метрополии. Создание колоний именно в проблемных регионах ясно говорит о намерении Филиппа сделать из них опорные пункты в случае возможного нового обострения обстановки. На Дунае ему, по-видимому, пришлось еще вести и какие-то военные действия против готов.

Филипп прибыл в Рим 23 июля 244 г. Следовательно, его путь в столицу занял не меньше четырех с половиной — пяти месяцев. Это ясно показывает, что новый император был вполне уверен в прочности своего положения. В своей династической политике Филипп явно ориентировался на пример Северов. Жена Филиппа Отацилия Севера получила титулы августы, матери лагерей и армии, матери сената и родины и обладала определенным влиянием при дворе. Своему сыну Г. Юлию Сатурнину император дал новое имя, какое носил и сам, — М. Юлий Филипп. И уже в августе 244 г. Филипп-младший стал цезарем и принцепсом молодежи. В провозглашении сына августа цезарем не было ничего нового. Но Филипп пошел дальше. Через три года, в июле — августе 247 г., Филипп-младший становится августом, хотя ему было не больше 11 лет. И здесь Филипп идет по стопам Септимия Севера, который сделал августом и официально своим соправителем старшего сына Бассиана, будущего Каракаллу, в возрасте 12 лет. Новый август, несмотря на свой юный возраст, становится и верховным понтификом.

Естественно, что ни о каком реальном равноправии речи не было. Но этим фактом подчеркивался династический принцип правления. Это же подчеркивание династической легитимности видно и в обожествлении отца императора Марина после его смерти.

Своего брата Приска Филипп, не лишая поста префекта претория, назначил правителем Востока (rector Orientis). Таким образом, создается особая территориальная единица, глава которой по сути становится здесь соправителем императора. Оставаясь всадником, Приск получил в подчинение сенаторских наместников. Своего родственника (вероятно, брата жены), тоже всадника, Севериана Филипп назначил вице-принцепсом на территории Мезии и Македонии. Фактически создавались новые территориальные образования, управляемые родственниками императора. Ощущая, что он не имеет возможности эффективно управлять всем государством, Филипп создает под своей властью полунезависимые объединения — некий эмбрион территориального разделения власти. Создавались они в наиболее угрожаемых регионах — на Востоке, где существовала опасность со стороны персов, и на Дунае, где надо было противостоять готам.

Филипп Араб не мог не понимать, что римское общественное мнение будет сравнивать его с Максимином Фракийцем. На самом деле эти фигуры были довольно разными. Отец Филиппа, как было сказано ранее, был вождем арабского племени, и, следовательно, будущий император принадлежал к арабской аристократии. Еще важнее было то, что Филипп, вероятнее всего, являлся римским гражданином, по крайней мере, в третьем поколении. Занимая после смерти Тимеситея пост префекта претория, он становился фактически вторым лицом в государстве, т. е. занимал положение, которого не было у Максимина. В это время префект претория ведал и различными хозяйственными делами, а это означает, что карьера Филиппа не могла быть чисто военной. К тому же Александр Север возводил своих префектов претория в сенаторское сословие, и эта практика могла существовать и позже. Не исключено, что и Филипп, заняв этот пост, был сделан сенатором. Несмотря на все это, в глазах римского общества он выглядел варваром, как и Максимин. И Филипп делал все, чтобы опровергнуть это мнение. Максимин не только убил (или допустил убийство) своего предшественника, но и заставил сенат осудить его память; Филипп всячески подчеркивал свое уважение к памяти Гордиана и стал инициатором его обожествления. Максимин за все три года своего правления ни разу не побывал в Риме; Филипп, урегулировав дела на Востоке, прибыл в столицу. Максимин не выступал против сената, но и не обращал на него особого внимания; Филипп сразу же после вступления в Рим успокоил сенат благожелательной речью. Фракиец не обращал никакого внимания на римский плебс; Араб при своем вступлении в Рим раздал народу значительные суммы, отмечая этими «щедротами» начало своего правления непосредственно в столице. Уже эти первые шаги нового императора создавали благоприятный фон для его правления.

Филиппу было важно добиться поддержки не только армии,[10] но и гражданского населения (и этим он тоже сильно отличался от Максимина, для которого роль всей Империи сводилась к тыловому обеспечению войск). И лучшим путем для этого ему представлялось подчеркивание своего традиционализма, что должно было заставить римлян забыть о его арабском происхождении. Недаром ряд его законов сопровождался многозначительной оговоркой: в соответствии с предписаниями древности (iuxta placitum antiquitatis). Филипп издал закон о всеобщей амнистии, согласно которому возвращались все изгнанники и ссыльные и полностью восстанавливалась их репутация. Но там же делалась весьма важная оговорка: амнистия не касалась проступков военных. Закон был направлен на гражданских лиц и должен был в первую очередь поднять престиж Филиппа в римском обществе. Занимаясь законотворчеством, император подчеркивал, что при этом он полностью следует старым римским принципам коллегиальности и обсуждения различных дел.

Венцом этой традиционалистской активности Филиппа стало празднование 1000-летия Рима. Собственно, тысяча лет Городу исполнилось 21 апреля 247 г., но императора тогда не было в столице, и основные мероприятия были отложены на следующий год. Были устроены грандиозные игры, великолепные представления и шумное веселье. Для этого Филипп использовал собранных в Риме еще Гордианом слонов, львов, тигров, леопардов и других животных, предназначенных для участия в триумфальном шествии, которое должно было отметить победу над Персией. Речь шла о Секулярных играх (ludis saecularibus), в принципе отмечавшихся каждые 100 или 110 лет. Предыдущие Секулярные игры отмечались Септимием Севером в 204 г., и они проходили точно в соответствии со всеми требованиями и ритуалами, установленными Августом. В политических целях императоры порой пренебрегали этими требованиями. И Филипп организовал такие игры тоже всего лишь через 44 года после Септимия Севера. Однако у него были весьма веские основания для их устройства — он праздновал 1000-летие Рима. Главной целью Секулярных игр было обеспечение величественного существования и благополучия Рима в следующем веке.

Тысячелетие, однако, открывало новые возможности. Речь шла уже не о следующих ста или ста десяти годах, а о тысяче и в перспективе о вечности. Тысячелетие Рима было отмечено не только играми, но и выпуском специальных монет с легендами ROMA AETERNA и SAECULUM NOVUM. Надпись saecul (um novum) встречается даже на изготовленных тогда лампах, где она иногда соседствует с изображениями солнца и луны как символов вечности и бессмертия. Эти лозунги не были новыми в имперской пропаганде, но в год 1000-летия они приобрели новый смысл. Десятивековой юбилей был хорошим поводом, чтобы провозгласить окончание прежнего времени с его катастрофами, неудачами, переворотами и начало нового, а последнее целиком и полностью связано с правящим императором Филиппом, но оно не является полным разрывом с прошлым, ибо Рим, имея начало, не имеет конца; он вечен, что подчеркивается первым лозунгом. Таким образом, в пропаганде Филиппа вечность Рима и новый век его истории тесно связаны друг с другом. Может быть, в этом праздновании присутствовал еще один мотив. После эдикта Каракаллы, согласно которому практически все свободные жители Империи стали римскими гражданами, роль Италии и Рима в государстве объективно снижалась, и это не могли не ощущать сами римляне, римский городской плебс. Торжество в честь 1000-летия Города должно было напомнить всей Римской империи о его первенстве в Империи, естественно, в тесной связке с императором. Недаром главной фигурой монетной серии становится богиня Рома. С другой стороны, в Риме издавна всякие игры тесно связывались с их организатором, и устройство грандиозных игр в честь 1000-летия Города должно было еще раз напомнить уже теперь самим римлянам о значимости фигуры императора Филиппа.

Одной из важнейших задач императорской власти было обеспечение снабжения Рима, Италии и армии. Особое значение в этом плане придавалось Египту, главному поставщику зерна и для римского плебса, и для солдат. Однако именно первые годы правления Филиппа были в Египте одними из самых неблагоприятных из-за недостаточного разлива Нила, что привело к значительному аграрному кризису Необходимость выхода из создавшейся ситуации стала толчком к проведению Филиппом ряда серьезных реформ в этой стране. В частности, предусматривалась, если что было нужно, насильственная продажа владельцем необрабатываемой или плохо обрабатываемой земли, а также зерна по установленным властями ценам, усиливалась ответственность местных властей за своевременное и полное получение государством необходимого количества зерна.

Система литургий давно тяжелым бременем ложилась на городских булевтов, и список литургий постоянно расширялся. Но булевтам все сложнее было справляться с этим грузом. И теперь литургии распространяются и на лиц, которые к этому слою людей не относились. И речь идет не только о горожанах, но и о сельчанах. И когда последние пытались освободиться от них, ссылаясь, с одной стороны, на свою бедность, а с другой — на законы Септимия Севера, возложившего литургии только на булевтов, им отвечали, что эти законы устарели. А бедность с течением времени в равной степени поражала и город, и деревню.

Происходят изменения и в административном аппарате. Исчезают так называемые ситологи — чиновники, отвечавшие за сбор и доставку хлеба. Вместо них вводится система декапротии. Декапроты — члены особой коллегии из десяти наиболее богатых булевтов города, отвечавшие теперь за решение всех вопросов, связанных со сбором, доставкой и передачей государству зерна.[11] Это усиливало ответственность местного самоуправления и увеличивало тяжесть бремени, лежавшего на населении. Во главе Египта рядом с префектом появляется католикос, управляющий страной как частным владением императора и осуществляющий надзор за решением именно финансовых проблем. Таким образом, экономическая сторона управления Египтом, столь важная для имперского правительства, была выделена в отдельную сферу администрации, глава которой подчинялся непосредственно императору. Все это должно было обеспечить не только сохранение столь необходимых поставок из Египта, но и их увеличение.

В своей внутренней политике, направленной на создание имиджа «хорошего государя», следовавшего старинным традициям и всячески заботившегося о римском народе, Филипп столкнулся с неумолимыми экономическими реальностями. Свой приход к власти он сопровождал дарами солдатам. Щедрыми раздачами было отмечено и его вступление в столицу. И они повторялись еще дважды. Больших расходов требовало активно ведущееся строительство. Это были, если можно так выразиться, традиционные статьи расходов. Но при Филиппе к ним прибавились еще две. Прежде всего, это была необходимость выплатить огромный выкуп Шапуру. К этому Филипп прибавил пышное празднование 1000-летия Города. С политической точки зрения оно было необходимо императору для поднятия его престижа и подчеркивания его «романности», но с экономической было весьма разорительно. И создание колоний тоже требовало больших расходов.

Одним из путей выхода из такого положения было продолжавшееся ухудшение качества монеты. По сравнению со временем правления Гордиана серебряный антониан девальвировался приблизительно на 16 %, причем почти каждая новая эмиссия сопровождалась ухудшением качества монеты. Это привело к росту цены на золото, и отношение между серебряным денарием и ауреем увеличивается с 1:25 до 1:40. Другим путем стало совершенствование налоговой системы. Реформы в Египте могли быть частью этого процесса. Конечно, чрезмерно усиливать налоговое бремя было невозможно. Подобные попытки, предпринятые Максимином, как уже говорилось, стоили ему трона и жизни. И Филипп не мог этого не учитывать. Он предпочел закрыть различные «дыры» в налоговом законодательстве. Так, был ликвидирован ранее существовавший налоговый иммунитет для поэтов.[12] Другой закон говорил, что нахождение сына в плену не является основанием для освобождения семьи от налогов и других обязанностей (munera). Возможно, что и амнистия, проведенная Филиппом, имела целью увеличение числа налогоплательщиков.

Была одна статья расходов, которую император пытался ликвидировать. Это плата дунайским варварам. Тимеситей победил готов, но деньги, кажется, продолжали выплачиваться. Филипп решил отказаться от этих выплат. Вынужденный уплатить огромную сумму персидскому царю, он хотел показать римлянам, что никаких других подобных переговоров с варварами он вести не будет. Но это осложнило положение на Дунае.

В 244 г. аламаны, по-видимому, сделали попытку прорваться через Рейн. Но это нападение, кажется, было единичным явлением, и на рейнской границе было относительно спокойно. Гораздо более серьезное положение сложилось на среднем и особенно нижнем Дунае.

Карпы вторглись на римскую территорию, входившую в зону ответственности Севериана, но тот явно не сумел оказать варварам достойного сопротивления, и Филиппу пришлось самому отправиться на дунайский театр военных действий. Он нанес карпам ряд тяжелых поражений и заставил их уйти за пределы Империи. Были восстановлены разрушенные ими некоторые укрепления в Дакии. Однако эта победа далась нелегко. Императору пришлось пробыть в этом регионе довольно долго, и в Рим он вернулся не раньше лета 247 г.

Может быть, не случайно именно вскоре после празднования 1000-летия Города Филипп столкнулся с неожиданными, пожалуй, для него событиями — народными волнениями и попытками узурпаций. Одной из причин этого явилась необходимость каким-либо образом возместить огромные расходы, связанные и с войной на Дунае, и в еще большей степени пышным празднованием в столице. Земельно-налоговая реформа в Египте привела к росту налогового гнета и ухудшила положение не только сельчан и землевладельцев египетской хоры, но и многих жителей Александрии, через которую египетские богатства и распространялись по Средиземноморью, в том числе направляясь и в Рим. Это, видимо, привело к усилению напряженности, и достаточно было часто незначительной искры, чтобы вспыхнули волнения. В Александрии они приняли форму антихристианского погрома. Христиане и язычники уже давно конфликтовали, и властям было сравнительно легко канализировать росшее недовольство населения, направив его на христиан, чей образ жизни сильно отличался от жизни остальных людей. Этот погром был в Александрии не первым и, видимо, не неожиданным. Как, когда и при каких условиях он завершился, неизвестно. Видимо, постепенно страсти утихли, и в городе воцарилось относительное спокойствие. Но положение резко обострилось в других местах.

Чрезмерная тяжесть налогов, установленная Приском, вызвала восстание на Востоке. То, что его причиной было налоговое бремя, может говорить о том, что речь шла о сравнительно широких слоях населения, а не о выступлении солдат. Может быть, впрочем, к восстанию примкнули и рядовые воины стоявших там войск. Восставшие провозгласили императором некоего Иотапиана. Он стал выпускать свои монеты с полной императорской титулатурой, а это значит, что его власть распространялась на какую-то часть имперской территории. Это восстание завершилось после смерти Филиппа. Видимо, у него не было сил справиться с ним. И Приск, вероятно, не только не сумел подавить восстание, но и пал его жертвой.

Может быть, одновременно с восстанием на Востоке или немногим раньше против Филиппа выступил Тиб. Клавдий Марин Пакациан, командовавший войсками в Паннонии и Мезии. До этого он был в каком-то году консулом-суффектом и управлял Сирией и, вероятно, принадлежал к знатной сенаторской фамилии. По-видимому, при возвращении в Рим после победы над карпами Филипп ему дал те же полномочия в этой опасной зоне, что ранее и Севериану.

Известие о выступлении Пакациана привело императора в смятение. Если восстание Иотапиана являлось в первую очередь реакцией на усиление налогового гнета, то Пакациан поднял чисто военный мятеж. А это значило, что из-под влияния императора уходит, по крайней мере, часть армии, и судьба власти снова может решаться в открытой гражданской войне, в столкновениях полевых армий. Мятеж, вероятно, вспыхнул ближе к зиме 248 г. или даже зимой, ибо этим только можно объяснить, что Пакациан даже не пытался двинуться со своими войсками на Рим, явно выжидая более благоприятных погодных условий. Это, однако, не намного улучшало положение Филиппа. Выступление Пакациана ставило под вопрос систему суперкомандования, созданную Филиппом. Император оказался в заколдованном круге. С одной стороны, ситуация требовала в наиболее опасных районах сосредоточения под одним началом командования войсками нескольких провинций, но с другой — в руках таких «вице-королей» слишком большие силы. Севериан явно не оправдал надежд Филиппа, и императору пришлось самому отражать нашествие варваров. А сменивший Севериана Пакациан стал нелояльным.

Был еще один важный момент, который не мог не взволновать Филиппа. Пакациан провозгласил себя императором, приняв все обычные титулы, и стал выпускать свои монеты. Они имели легенду ROMAE AETER(nae) AN(no) MILI(esimo) ET PRIMO, дающую не только дату мятежа, но и представление о его идеологической базе. Выдвигая на первый план более чем 1000-летнюю историю Рима, Пакациан выступал как представитель древних исконно римских традиций, явно противопоставляя себя арабу Филиппу и подвергая сомнению его «романность». Он явно рассчитывал на поддержку не только своих солдат, но и римского общественного мнения и особенно, пожалуй, сената — главного хранителя старых традиций. И его расчет был верен. Филипп созвал сенат и запросил у него помощи, заявляя о готовности в противном случае отречься от трона. И характерно, что никто из сенаторов ему даже не ответил. Сенат явно не желал выступать на стороне Филиппа. Положение оказалось довольно серьезным. Становилось ясно, что Филипп теряет не только армию (или, по крайней мере, ее значительную и наиболее боеспособную часть), но и сенат. В некотором смысле это было крахом его политики. Положение спас Деций, активно выступивший в поддержку императора.

Г. Мессий Квинт Деций Валериан происходил из района Сирмия и в свое время был наместником Нижней Мезии, так что он хорошо знал и район мятежа, и воинов, в нем участвовавших. В 238 г. Деций недвусмысленно встал на сторону Максимина, противопоставив себя, таким образом, большинству сената. После поражения Максимина он был смещен со своего поста легата Тарраконской Испании. На политическую сцену он вернулся, скорее всего, после смерти Гордиана, может быть, в результате амнистии, проведенной Филиппом. Более того, тот назначил его префектом Рима, что было знаком императорского доверия и демонстрацией желания объединить все силы общества независимо от прошлых позиций. Теперь Филипп направил Деция на Балканы на смену мятежному Пакациану. Солдаты, может быть уже при известии о направлении к ним Деция, убили Пакациана и подчинились императору и его посланцу.

Мятеж Пакациана явно ослабил оборону дунайской границы, и этим воспользовались готы, недовольные отменой Филиппом денежных субсидий. Под командованием готского короля Остроготы образовалась довольно сильная коалиция варварских племен, включавшая не только готов, но и другие племена, в том числе карпов, с которыми сравнительно недавно Филипп воевал. Варвары разрушили г. Марцианополь (или Маркианополь), находившийся довольно далеко от границы, опустошили Мезию и Фракию. Борьба с ними Деция не имела успеха, и готы с большой добычей вернулись в свои земли.

Жесткими мерами Деций восстановил дисциплину в армии. Однако практически сразу после этого, летом 249 г., солдаты провозгласили его императором. Армия Деция двинулась в Италию. Он пытался успокоить Филиппа, написав ему в письме, что по прибытии в Рим сам сложит с себя императорскую власть. Он явно стремился создать впечатление своей невиновности в развязывании гражданской войны и возможного принуждения его к принятию пурпура. Об этом же, по-видимому, свидетельствует и то, что, в отличие от Пакациана, Деций не стал выпускать свои монеты. Филипп, однако, понимал, что такой исход военного мятежа совершенно невероятен, и со своей армией двинулся навстречу войскам Деция. В битве при Вероне в сентябре того же года он потерпел поражение и был убит.

При известии о поражении Филиппа преторианцы убили его сына, оставленного им в Риме. Вероятно, тогда же погибли императрица Отацилия Севера и другие сыновья Филиппа. Таким образом, никакие попытки самого Филиппа обрести опору в Риме не удались. Сенат признал Деция императором.

Свержение и гибель Филиппа были результатом не заговора или сравнительно ограниченного переворота, а открытой гражданской войны. Снова вопрос о троне решался в сражениях полевых армий. Их командующим уже был не нужен никакой предлог для выступления против правившего императора. Разница между законным императором и узурпатором («тираном») отныне сводится исключительно к со отношению военных сил и удачливости. Если узурпатор сумел захватить Рим, он получал признание сената и становился законным принцепсом. Можно говорить, что началась новая полоса в истории этого «черного 50-летия» — полоса почти бесконечных гражданских войн.

Выступая против Филиппа, Деций, вероятнее всего, продумал программу выхода из того тяжелого положения, в каком находилась Римская империя. Сразу после прихода к власти он обратился к налоговой сфере. Был отменен ряд аспектов налоговой реформы Филиппа в Египте, где снова вернулись к северовскому законодательству. Это, видимо, привело и к изменению настроения в рядах сторонников Иотапиана, которые убили его и поднесли его голову новому императору.

Другим важным аспектом программы Деция был религиозноидеологический. Деций происходил из Иллирии, но был при этом типичным сенатором традиционного римского типа. Он, как и многие другие сенаторы, считал, что главной причиной резкого ухудшения и внешнего, и внутреннего положения Империи стало пренебрежение традиционными богами. Принцепс как глава римского народа несет особую ответственность и перед народом, и перед богами за правильное и тщательное исполнение всех религиозных обрядов. И Деций выдвигает на первый план возвращение к почитанию традиционных святынь и культов. С этим связана и необходимость возврата к обрядам жертвоприношений, ибо даже многие язычники стали уклоняться от них. Но особенно его тревожили христиане, принципиально отказывавшиеся приносить жертвы римским богам. Кроме того, Филипп отличался религиозной терпимостью, что, по мнению Деция, оскорбляло богов. И торжественному празднованию 1000-летия Рима он противопоставляет восстановление «божьего мира». Не позже января 250 г. (а скорее — еще в конце предыдущего года) Деций издает ряд эдиктов, предписывавших каждому жителю Империи принести жертву и вкусить жертвенного мяса, после чего этот человек должен был получить специальный документ (libellus), удостоверявший совершенный акт.[13]

Сразу же после издания эдикта началось первое общеимперское гонение на христиан. Оно оказалось тем более страшным, что было в большой степени неожиданным. Христиане всегда подчеркивали свою лояльность к Империи и императорам. Однако ее понимание у них и в тех кругах, которые представлял Деций, было разным. Христиане понимали под лояльностью неучастие в мятежах и полное подчинение властям при сохранении неприкосновенности своей веры и обрядов. Для консервативных кругов римского общества лояльность не могла не включать и участия в традиционной религиозной жизни, в том числе и в жертвоприношениях. На христиан обрушились репрессии. Многие из них не выдерживали гонений и выполняли требования. Но появилось и много мучеников, предпочитавших смерть отказу от своей веры. Пик репрессий падает, кажется, на лето 250 г.

Только мерами в религиозной сфере Деций не ограничился. В число своих имен он включил и имя Траяна, представлявшегося римлянам идеальным императором, лучшим принцепсом, осуществлявшим власть в полном согласии с сенатом и в полной мере уважавшим его свободу. Принимая это имя, Деций показывал свое намерение вернуться к принципам правления этого императора и обеспечить себе широкую поддержку в Риме, особенно в сенате. К тому же Траян был последним великим завоевателем, и, принимая его имя, Деций намекал на восстановление блеска римского имени, весьма поблекшего в ходе неудач последнего времени. И принял это имя Деций практически сразу после вступления в столицу. Вслед за этим он выпустил серию монет с портретами одиннадцати обожествленных императоров от Августа до Александра Севера. Деций явно демонстрировал свое желание войти в этот ряд. Монеты были, вероятнее всего, предназначены для выплаты солдатам. Может быть, так, напоминая о великих предшественниках, император стремился поднять дух армии после недавних неудач.

При всей важности религиозно-идеологической программы она одна не могла вывести Империю из тупика. Сначала Деций, стремясь упрочить свою власть и создать новую династию, пошел по традиционному пути. Он сделал цезарями своих сыновей Геренния Этруска и Гостилиана, а затем объявил Геренния Этруска августом, хотя и не дал ему верховный понтификат. Жена Деция Геренния Этрусцилла получила все полагавшиеся титулы. Однако положение было столь сложным, что Деций попытался сделать нетривиальный шаг. Толчком к нему послужили попытки узурпаций.

Во время очередного вторжения готов наместник Македонии Приск после неудачной защиты Филиппополя перешел на их сторону и был ими провозглашен императором. Деций в это время находился во главе армии на Балканах, и, воспользовавшись этим, власть в Риме попытался захватить Юлий Валент Лициниан. Его поддержали толпа и часть, по крайней мере, сенаторов. Обоих узурпаторов быстро устранили, но их действия были чрезвычайно опасны. Выступление Приска показало, что будущий претендент вполне может пойти на союз с варварами, а мятеж Валента выявил ненадежность в самой столице, в том числе и в сенате. Последнее обстоятельство вынудило императора искать пути привлечения сената на свою сторону. Он выдвигает кандидатуру П. Лициния Валериана. Род Лициниев был очень древним, а сам Валериан породнился с еще более в то время влиятельным родом Эгнациев. В 238 г. он, будучи квестором Гордиана, прибыл в Рим и сыграл значительную роль в событиях этого года. В правление Деция Валериан, по-видимому, стал принцепсом сената. Такой человек должен был, по мнению императора, обеспечить ему лояльность сената, в том числе и во время его отсутствия в Риме, и стать его опорой.

В 251 г. сенат в ответ на послание Деция принял постановление сделать Валериана цензором. Под цензурой подразумевалось ведение практически всех гражданских дел, включая контроль за сенаторами и всадниками, решение финансовых вопросов, назначение чиновников, кроме префектов Рима и ординарных консулов, снабжение армии оружием и даже общее суждение о положении в государстве. Речь фактически шла о разделении власти: за Децием оставалось высшее руководство, ведение внешней политики и командование армией, а Валериан занялся бы гражданским управлением. А то, что должность последнего должна была быть названа цензурой, вполне вписывалось в традиционалистскую политику Деция: при республике именно она считалась вершиной сенаторской карьеры.[14] Однако Валериан решительно отказался. Возможно, что он понимал двусмысленность положения, в котором оказался бы при принятии этого предложения, ибо при наличии полномочий у него не было реальных рычагов их осуществления. К тому же в Риме официальным представителем императора оставался его младший сын Гостилиан, при нем находилась и его мать, и как бы сложились отношения между ними и «гражданским императором», было совершенно неясно.

Восстановление древней цензуры, возможно, рассматривалось Децием как первый шаг ряда реформ. Конечно, отказ Валериана затруднял дальнейшие действия, но главным препятствием стала необходимость концентрации всех сил и внимания на борьбе с новым вторжением готов. В этих условиях фактически прекратилось преследование христиан. Может быть, император намеревался вернуться и к административным реформам, и к восстановлению «божьего мира» после победы над готами. Но в июне 251 г. в ходе ожесточенной двухдневной битвы около Абрита во Фракии Деций и Геренний Этруск погибли. Попытка восстановления былой мощи Рима на пути возвращения к старым традициям провалилась.

Гибель Деция произвела большое впечатление на римлян. Впервые римский император пал в битве с внешним врагом. И не только поражение, но и гибель в нем императоров стали свидетельством радикального изменения соотношения сил между Империей и варварским миром. Распространились слухи, что виновником его гибели был командующий второй римской армией Требониан Галл, заманивший Деция в болота. Но, несмотря на эти слухи, армия провозгласила Требониана императором, а тот объявил цезарем своего сына Волузиана. Сенат, разумеется, все это признал, но вторым августом сделал находившегося в Риме второго сына Деция Гостилиана. Требониан согласился с этим. Имя Галл входило в номенклатуру нового императора: Г. Вибий Требониан Галл. Требониан был сенатором и при Филиппе занимал пост консула-суффекта. Был ли он действительно виновником гибели Деция и значительной части его армии, сказать точно невозможно. Но новый император старался, по крайней мере официально, воздать всяческие почести погибшему Децию, который был обожествлен. Однако прежде всего Требониану было необходимо уладить дело с готами.

Как и семь лет назад Филипп, так теперь Требониан, прежде чем направиться в Рим, повел переговоры с врагом. Но его положение было гораздо хуже, чем в свое время Филиппа. После гибели обоих императоров и значительной части римского войска пространства для маневра у Требониана не было. И он был вынужден заключить мир на довольно тяжелых для римлян условиях. Требониан обязался платить готам ежегодную твердо установленную сумму денег и оставил им всю захваченную ими добычу и всех римских пленных. В отличие от Филиппа, который, заплатив деньги, вернул римских пленников, Требониан и деньги врагам заплатил, и пленников оставил в их руках.

Правление Требониана сопровождалось множеством природных катаклизмов. Катастрофической стала страшная эпидемия, начавшаяся в Эфиопии и оттуда распространившаяся по Римской империи. Заражение могло быть связано с военными действиями на египетско-эфиопской границе. Еще, вероятно, при Деции блеммии и нубийцы из ближайших оазисов вторглись в Египет, и ему явно пришлось предпринять против них какие-то военные акции. Соприкосновение римских воинов с африканцами и привело, видимо, к распространению эпидемии в Империи. Судя по симптомам, это была бубонная чума. Добралась она и до самого Рима. Страшная эпидемия, как это часто бывает, заставила искать виновников несчастья. В столице распространились слухи о причастности к ней императора. Жертвой чумы в 251 г. пал Гостилиан. Он был обожествлен, но это Требониану не помогло. Смерть Гостилиана способствовала еще большему распространению слухов, обвинявших императора теперь и в тайном убийстве сына Деция. Требониан и Волузиан пытались восстановить свой авторитет, взяв на себя похороны самых обездоленных граждан, однако это желаемого результата не дало. Может быть, другим средством остановить расползание слухов стала попытка снова использовать в качестве «козлов отпущения» христиан. До нового гонения дело явно не дошло. По-видимому, Требониан, изгнав римских епископов Корнелия и Люция, ограничился точечными ударами в самом Риме, стремясь успокоить в первую очередь столичное население. Антихристианскую инициативу могли проявлять и местные власти, как это, видимо, произошло в Африке, где хотели отправить местных епископов на арену в когти львов.

В этих условиях для Требониана очень важны были меры по укреплению власти. Осенью 251 г. он возвел своего сына Волузиана, которому было чуть более 20 лет, в ранг августа. При этом он разделил с ним все официальные императорские полномочия и титулы, включая пост верховного понтифика. Таким образом, во главе государства снова официально оказываются два августа. Сын, разумеется, во всем подчинялся отцу, так что говорить о каком-либо разделении власти не приходится, но наличие двух формально равноправных правителей всячески подчеркивалось. Вновь почитаются не только конкретные императоры, но и весь «божественный дом». Поскольку живые родственники императоров неизвестны, надо думать, что в понятие «божественного дома» входили и умершие родственники, включая жену Требониана Афинию Гемину Бебиану. На монетах после долгого перерыва снова появляется изображение феникса, символизирующего новую династию и новый век, с нее начинающийся. Сопровождается это изображение легендой AETERNITAS AUGG (Вечность августов).

Чума была не единственной заботой Требониана. Сложное положение сложилось на Балканах, где, судя по редким монетам, власть хотели захватить некие Сильбаник и Спонсиан. Эта попытка оказалась неудачной, но этим воспользовались готы. Договор, ранее заключенный Требонианом, хотя и считался римским общественным мнением позорным, на какое-то время обезопасил дунайскую границу и обеспечил некоторую паузу в военных действиях. Теперь она закончилась. Готы снова перешли Дунай и стали грабить приграничные провинции. Правда, эту их атаку кажется, удалось отбить.

Резко обострилась и ситуация на Востоке. В Армении в результате интриг персов был убит царь Хосрой, и те ее аннексировали. Наследник Хосроя Трдат бежал к римлянам. Но после мирного договора с Филиппом в 244 г. Армения входила в сферу влияния Персии, и прием армянского царевича римлянами мог быть использован римским правительством для изменения сложившегося положения.

Чтобы предупредить такое развитие событий, Шапур со своей армией обрушился на римские войска в Месопотамии. Около Барбалисса персы разгромили 60-тысячную римскую армию. После этого римских регулярных войск в этом регионе уже не было. Персы вторглись в Сирию. Среди городов, захваченных ими, была и Антиохия. Город не оказал сопротивления и был основательно разрушен, после чего персы с богатой добычей ушли обратно.

В 253 г. персы повторили вторжение в Сирию. Но теперь дело защиты от них взяли в свои руки сами жители. Сопротивление возглавил верховный жрец местного Баала в Эмесе Сампсигерам, носивший еще и римское имя Юлий Аврелий Сульпиций Север Ураний Антонин.[15] Под его командованием городская милиция Эмесы сделала то, чего не смогла сделать регулярная римская армия, — нанесла персам столь тяжелое поражение, что те были вынуждены отступить на свою территорию. После этого Ураний Антонин был провозглашен императором и стал чеканить свои монеты, как серебряные, так и золотые. Они имеют обычный римский вид, и сам новоявленный император изображен на них тоже в чисто римском виде — в военном плаще и с лавровым венком. Ничего специфически сирийского во всем этом не проявляется. Более того, Ураний Антонин своей серебряной монетой избрал не антониан, а денарий (драхму). На остальной территории Римской империи она уже перестала выпускаться, и этот поступок узурпатора был, конечно же, символическим. Он ясно показывал, что его целью является не отделение от Римской империи, а ее восстановление в том виде, какой она имела в более счастливые, как казалось, времена Северов. Выступление Урания Антонина надо рассматривать не как сепаратистское сирийское движение, а как еще одну узурпацию, каких в это время было уже довольно много. В результате его действий из-под контроля императорской власти какая-то часть Империи ускользнула.

Эти события не могли не привлечь внимания императора. Требониан явно готовился к войне с персами. Монетный двор в Антиохии был перенацелен с выпуска местных тетрадрахм на антонианы и ауреи, которые были предназначены в первую очередь для выплаты жалованья армии. На монетах Требониана появляются легенды, напоминающие о Марсе и доблести (virtus) августа. Однако эта финансовая и идеологическая подготовка оказалась бессмысленной из-за событий на Балканах.

Нижний Дунай по-прежнему оставался чрезвычайно уязвимым участком границы. Римская империя в это время уже была не в состоянии воевать на нескольких фронтах сразу, и Требониан, считая защиту Сирии и Месопотамии более важным делом, попытался решить готский вопрос дипломатическими средствами и, главное, деньгами. Но если император надеялся, откупившись от готов, гарантировать неприкосновенность Нижнего Дуная, то он ошибался. Уже в 252 г. готы снова перешли Дунай, но были отбиты. Это не помешало им в 253 г. повторить свое вторжение. Не ограничившись Европой, они перешли в Малую Азию, опустошив значительную ее часть вплоть до Каппадокии. Действовали они, почти не встречая сопротивления римской армии. Только наместник Мезии М. Эмилий Эмилиан сумел дать отпор варварам. Разбив их, он со своей армией даже перешел на вражескую территорию и разрушил там поселения. Однако на пользу императору это не пошло, ибо сразу после победы солдаты, недовольные его соглашательской политикой по отношению к готам, провозгласили императором Эмилиана.

Требониан и его сын оказались в очень трудном положении. Чума свирепствовала в Империи, в том числе в самом Риме. Однако сосредоточенность их на столице вызывала недовольство армии, особенно дунайской, которой приходилось бороться с готами без активной поддержки правительства. Поэтому-то солдаты и провозгласили императором своего командующего Эмилиана.[16] Он тотчас двинулся в Италию, надеясь захватить ее и Рим, пока Требониан не подготовился к обороне. Но император собрал имевшиеся у него силы и выступил против узурпатора. Одновременно он приказал Валериану, командовавшему войсками на Рейне и в альпийском регионе, оказать ему поддержку. Сенат объявил Эмилиана врагом.

Сбор войск, вероятно, потребовал некоторого времени, и армия Эмилиана оказалась в Италии раньше, чем Требониан смог ему воспрепятствовать. Две армии встретились уже в Умбрии. Однако до сражения дело не дошло. Около Интерамны воины Требониана убили и его, и его сына и признали императором Эмилиана. Солдаты это сделали в расчете получить от него больше наград.[17] Это произошло летом 253 г. После этого сенат, еще недавно объявивший Эмилиана врагом, признал его законным императором, и за ним последовали провинции, причем не только восточные, но и западные.

Эмилиан был незнатного провинциального происхождения. Может быть, вся его карьера прошла в армии, и не было бы ничего удивительного, если бы в основном она была подобна карьере Максимина. Возможно, в фигуре Эмилиана мы видим второго императора, вышедшего из рядовых солдат, но на каком-то витке своего жизненного пути он явно вошел в сенат.

Возможно, еще до убийства Требониана и Волузиана Эмилиан направил сенату довольно странное послание.

Он заявлял, что оставляет власть сенату, а сам как его воин освободит Фракию от варваров и будет сражаться с персами. Это вызывает в памяти неудавшуюся попытку Деция сделать из Валериана «гражданского императора». Не попытался ли Эмилиан вернуться к реформам и в соответствии с замыслом Деция разделить в конечном итоге военную и гражданскую власть? На это может намекать изменение монетных легенд. Почти копируя монеты Требониана с изображением феникса, Эмилиан утверждает вечность не августов (или августа), а Рима: AETERNITAS ROMAE. В этих условиях сенат явно отнесся к нему благосклонно.

Однако утвердиться у власти Эмилиану не удалось. Валериан не прекратил свой поход и после получения известия о гибели Требониана и его сына. Более того, войска, собранные под его командованием в Реции, провозгласили его императором. После этого армия Валериана двинулась в Италию. Эмилиан был убит собственными солдатами между Сполетием и Римом 23 октября 253 г., и Валериан был, в свою очередь, признан сенатом. В сложившейся ситуации он вполне мог чувствовать и представлять себя не только законным императором, но и мстителем за Требониана. Во всяком случае, погибший вместе с отцом сын Требониана Волузиан, тоже август, был обожествлен.

За 18 лет, прошедших после свержения и убийства Александра Севера, на римском троне сменилось 13 императоров, носивших титул августа. Дольше всех сохранял власть Гордиан III (почти шесть лет), который сам реально не правил, и пять лет она оставалась в руках Филиппа. Последний же из этих императоров пробыл у власти всего три месяца. Такая чехарда на троне явилась самым ярким показателем глубокого политического кризиса. И уже не столько военные перевороты, сколько открытые гражданские войны решали судьбу власти и властвующих. Армия снова становится решающей силой. Но если раньше в гражданских войнах, как, например, в войне 193–197 гг., она являлась лишь орудием в руках полководца, то теперь часто выступает самостоятельно. И Филипп, и Эмилиан подняли воинов против законных на тот момент императоров.

Деция, как в начале этого периода Максимина, провозгласили императором сами солдаты. И Валериан, судя по некоторым сообщениям, был облечен порфирой своей армией. С другой стороны, и Максимин, и Требониан с сыном, и Эмилиан были убиты собственными солдатами. Уже ни о какой дисциплине, какой славилась римская армия, не могло быть и речи.

Правление Валериана и Галлиена. Сенат не только признал Валериана августом, но и, кажется, по собственной инициативе объявил цезарем его сына Галлиена. В ситуации, когда армия провозгласила императором знатного сенатора, который к тому же столь недавно активно выступал на стороне сенатских императоров, сенат мог считать себя достаточно сильным, чтобы самостоятельно выдвинуть кандидатуру соправителя. Но ни о какой кандидатуре из собственной среды речи уже быть не могло, и сенат выдвигает фигуру сына нового императора, делая его к тому же не августом, а только цезарем. Однако положение в Империи было очень сложным, и события скоро показали, что одному августу справиться с ними было очень трудно. И тогда Валериан пошел на провозглашение своего сына уже не цезарем, а равноправным с ним августом. И в этом сенат уже практически роли не играл. На деле ситуация оказалась важнее даже не юридической видимости (она, вероятнее всего, была соблюдена), а фактической сути. Это произошло вскоре после прибытия Валериана в Рим осенью 253 г. Галлиен стал равноправным с отцом правителем Империи, сосредоточившись на управлении частью государства.

Это решение было чрезвычайно важным; оно стало еще одним шагом в трансформации самого института императорства. В Риме было уже много случаев, когда официально на троне находились два равноправных императора, но ни о каком реальном разделе власти не было и речи. Теперь же положение было совершенно иным. Разумеется, стремление обеспечить после своей смерти передачу трона сыну тоже присутствовало в этом решении Валериана. Недаром позже были сделаны цезарями сыновья Галлиена. Но главным все же было другое. Галлиен стал не просто наследником, но и реальным правителем части Империи. Уже Филипп создавал в наиболее угрожаемых регионах своеобразные «вице-королевства». Деций и Требониан Галл отказались от этой практики, так как она таила в себе большую опасность для самого императора, ибо такой «вице-король» вполне мог использовать свою власть в обширном регионе для захвата трона. Назначение родного сына избавляло Валериана от этой опасности. Строгого разделения территории государства не произошло, но территориальное разделение императорских обязанностей, несомненно, имело место. Это стало фактически признанием того, что один правитель обеспечить эффективное управление всем государством уже не мог. Валериан понял требование времени и пошел на такой нетривиальный шаг.

Положение Римской империи в это время было действительно очень тяжелым. Хотя персы были, кажется, отбиты, опасность с их стороны оставалась. К тому же успешная защита от персов явилась делом не регулярной римской армии, а местной милиции, а император все равно потерял власть над какой-то частью Империи, которая оказалась в руках очередного узурпатора. Борьба с варварами на нижнем и среднем Дунае шла с переменным успехом, и решительного перелома в свою пользу римляне так и не сумели добиться. Обострилось положение также на верхнем Дунае и на Рейне. После того, как армия во главе с Валерианом покинула Норик и Рецию, чтобы выступить против Эмилиана, германцы вторглись в эти провинции. Пактически не встречая сопротивления, они весной 254 г. разрушили фактически все римские укрепления и прорвались на правый берег Дуная. Значительная часть населения в панике бежала. Несколько позже варвары, удовлетворившись награбленной добычей, ушли, но свои плацдармы, расположенные к северу от Дуная, римляне так себе и не вернули. Вскоре после прихода к власти Валериан восстановил распущенный III Августов легион, и уже в октябре 253 г., т. е. меньше чем через месяц после прихода его к власти, этот легион снова располагался на своих прежних местах в Нумидии. Это ясно говорит об угрозе сахарской границе. Не лучше было положение и внутри имперских границ. Продолжала свирепствовать чума, подрывавшая не только силы Империи, но и моральный дух римлян. По дорогам бродили разбойники, а на морях бесчинствовали пираты.

Валериан счел наиболее опасным положение на Востоке, поэтому решение «восточного вопроса» он взял в свои руки, остальную часть империи оставив на попечение Галлиена. Тот со своими генералами вел успешные военные действия на Дунае, и императоры принимали пышные победные титулы. Но в 256 г. Галлиен был вынужден лично отправиться на Рейн, установив свою ставку в Колонии Агриппине. Здесь ему пришлось вести упорную борьбу с аламанами и франками.[18] Победа над ними дала ему почетный титул Germanicus. В скором времени Галлиен и Валериан встретились в Колонии Агриппине, чтобы вместе вернуться в Рим, но затем Галлиен был вынужден снова вступить в борьбу на Рейне.

Валериан же, приняв 1 января 254 г. вместе с сыном консульство, вскоре отправился на Восток, по-видимому, во главе значительной армии. Его первой задачей явно было восстановление императорской власти в восточной части Империи. Узурпатор, неясно, при каких обстоятельствах, был устранен. В Антиохии возобновилась чеканка императорской монеты. В связи с этим Валериан принимает гордый титул Восстановителя Востока (restitutor Orientis). Может быть, в тот момент это было единственной его целью: сил у императора было слишком мало, а воспоминания о поражениях еще были довольно свежими, чтобы он планировал немедленное возобновление войны с Персией. Тем не менее Валериан еще довольно долго оставался на Востоке. Это, по-видимому, объясняется, с одной стороны, необходимостью урегулировать ситуацию после мятежа Урания Антонина, а с другой — подготовкой все же новой войны с персами. Валериан был опытным политиком и военным и понимал, что угроза со стороны персидского царя остается слишком серьезной и возобновление военных действий лишь вопрос времени, что новая война потребует значительного напряжения сил, которые необходимо было еще собрать. Единственное, что он сумел сделать во время этого своего пребывания в регионе, это восстановить Дура-Европос, разрушенный ранее персами, тем самым подготовив плацдарм для будущей кампании. Видимо, эти успехи и дали повод к прославлению «парфянской победы» Валериана.

Все же оставаться слишком долго на Востоке император не мог. Обстановка требовала его присутствия и в других районах, и в самой столице. В 255 г. он покидает Восток и прибывает на Дунай. Видимо, тогда Валериан и Галл иен назначили цезарем старшего сына Галлиена Валериана-младшего. Впервые римский император назначил цезарем своего внука. Этим он явно хотел гарантировать сохранение династии. Но преследовал Валериан и другую цель. Поскольку предшествующие события показали, что победоносные генералы могут представить серьезную угрозу для императоров, он стремился, насколько это было возможно, отдать войска под командование членов своей семьи. Вполне возможно, что назначение внука цезарем отвечало и этому стремлению такого опытного политика, как Валериан. Валериан-младший, став цезарем, получил не только обычный титул princeps iuventutis, но и imperator. Создавая такую своеобразную коллегию императоров из трех поколений своей семьи, Валериан явно стремился, с одной стороны, усилить защиту имперских границ, а с другой — предотвратить всякую попытку узурпации со стороны «вице-короля», к семье принцепса не принадлежавшего. Однако такая «триархия» существовала недолго. Галлиен вызвал своего сына к себе на Рейн. Там в первой половине 258 г. Валериан-младший умер, и его в качестве цезаря (но уже без титула императора) тотчас заменил второй сын Галлиена, Сапонин. Несколько позже Галлиен, вынужденный сосредоточиться на защите от варваров Северной Италии, оставил Сапонина на Рейне, возвращаясь тем самым к идее отца. Это ясно говорит о том, что при назначении Сапонина цезарем тоже предусматривалась возможность взятия им в свои руки верховного командования в определенном регионе.

Тем временем снова обострилась обстановка на Дунае. Несколько племен объединились для грабежа приграничных римских территорий. Это были, кроме уже известных готов и карпов, бораны и уругунды. Бораны переправились в Азию с помощью боспоритов, которые не только открыли им свободный проход через Боспор,[19] но и предоставили им свои корабли. Создается впечатление, что, в то время как одни варвары опустошали европейские провинции, другие направились в Азию. Да и в Европе одна часть варваров опустошала Мезию и Фракию, а другая направилась к западу в Паннонию. Бораны и остготы обрушились на Питиунт. Однако гарнизон города, возглавляемый энергичным Сукцессианом, отбил все атаки варваров, и те были вынуждены уйти обратно. Валериан оценил энергию и военные способности Сукцессиана и назначил его префектом претория, поручив ему восстановление Антиохии. В это время император упорно готовился к новой войне с персами, базой для которой была Антиохия. В этих условиях способности Сукцессиана явно были ему необходимы.

Однако для припонтийских районов отзыв Сукцессиана оказался роковым. Уже на следующий год бораны и остготы снова появились перед Питиунтом. На этот раз они сумели захватить и разграбить город, после чего двинулись дальше. Следующими их жертвами стали Фасис и Трапезунд. Другие войска варваров в это время (или немногим позже) разоряли Дакию, Мезию, Фракию, проникли в Малую Азию, а часть их, двигаясь иным путем, ворвалась в Паннонию, угрожая даже непосредственно Италии. На море бесчинствовали пираты, время от времени высаживаясь на сушу, они разрушали и грабили города, захватывали пленников. Тяжелое положение сложилось в Вифинии, где был разрушен ряд городов, включая такие важные центры, как Никея и Никомедия. Не дождавшись помощи от императоров, вифинийские города начали перестраивать, а там, где не было, заново возводить свои стены. Проникли варвары и еще глубже, добравшись до юго-западной части Малой Азии.

У Галлиена руки тоже были связаны упорной войной с германцами. Но в скором времени угроза нависла и над самой Италией. Во время войны Галлиена с германцами за Альпами огромная германская армия вторглась непосредственно в Италию и дошла до самого Рима. В этих условиях сенат вооружил оставшихся в столице воинов и раздал оружие смельчакам из народа, в результате чего собралась огромная армия, превосходившая численностью варваров. Это испугало нападавших, и они отошли от Рима, разорив, однако, остальную Италию. Галлиену пришлось срочно туда направиться, оставив в Колонии Агриппине Салонина. Своей ставкой он избрал Медиолан, куда перенес и монетный двор, целью которого было снабжать армию деньгами. Недалеко от этого города он разгромил врагов, отступавших от Рима. Новую победу над ними одержал наместник Реции М. Симплициний Гениалис в апреле 260 г. Хотя это вторжение и было отбито, угроза Италии оставалась.

Пока Галлиен воевал с германцами, Валериан усиленно готовился к войне с Персией. Хотя для римлян принципиальной разницы между германцами и персами не было (все они были для них лишь варвары), император прекрасно понимал, что война с персами будет гораздо тяжелее, чем с готами и другими варварскими народами. Персия была мощным государством, и персидские войска уже наносили римлянам тяжелые поражения, поэтому к предстоявшей войне надо было как следует подготовиться. Доверить эту кампанию кому-либо из своих полководцев Валериан не мог.

Подготовка шла по нескольким направлениям. Необходимо было не только собрать значительную армию, но и укрепить тыл. Видимо, ради последнего император от себя и от имени своего сына издает эдикты, направленные против христиан. Как и Деций, Валериан накануне большой войны с персами был кровно заинтересован в помощи традиционных римских богов. Не только опасное положение на границах, но и быстрая смена императоров были знаком их недоброжелательства к римскому государству: всего по два года на троне продержались принцепсы, приближенным которых был Валериан. Деций фактически прекратил преследование христиан еще до своей гибели, а Требониан почти и не начал его, несмотря на явные ожидания. Валериан был готов исправить эту ошибку и в преддверии новых испытаний получить помощь богов. Но это, кажется, была не единственная причина возобновления гонений. Христианство в это время широко распространяется по Римской империи.

Христианские общины связываются друг с другом, и в рамках Империи возникает структура, практически обладающая общеимперским характером и не совпадающая с государством. После гонений Деция вырос авторитет римской общины и ее главы, уже начавшего рассматриваться или, во всяком случае, претендовать на роль главы всей имперской Церкви. Это означало появление в самой столице фигуры, способной стать духовным соперником императора. Политически лояльными все эти структуры и их отдельные элементы были до того предела, пока не затрагивались вопросы веры. Христиан было относительно много в самых разных слоях общества, в том числе, что не могло особенно не тревожить императора, в сенате, высших слоях имперской бюрократии и в армии. И было совершенно непонятно, как эти люди поведут себя в момент решающих испытаний. А для успеха кампании необходимо было иметь мощный тыл, за который нс надо опасаться. Наконец, формировавшаяся Церковь была уже относительно богата, а среди ее членов, несомненно, имелись и довольно состоятельные люди (хотя бы те же сенаторы). Валериан явно намеревался также пополнить казну за счет конфискации имущества знатных и очень зажиточных христиан.

Во второй половине 257 г. был издан первый эдикт, предписывавший всем, кто не почитает римских богов, заново признать римскую религию. Его нарушители должны были заключаться в тюрьму или изгоняться, а в случае попытки возвращения безжалостно казниться. Запрещение молитвенных собраний и собственных кладбищ ставило под вопрос само существование христианского культа. В начале 258 г. Валериан издал новый эдикт, относившийся в основном к христианам из высших слоев, согласно которому сенаторы должны были исключаться из сената; «превосходные мужи» и остальные всадники, как и сенаторы, лишались своего достоинства и имущества, а в случае упорства казнились; имущество женщин из этих сословий конфисковывалось; чины придворной, особенно финансовой бюрократии (caesariani) обращались в рабство и ссылались в рудники; христианский же клир поголовно подлежал смертной казни.

Таким образом, валериановское гонение выходило далеко за рамки дециевского. Если Деций требовал только принесения жертв традиционным богам, что, по его мнению, явно было совместимо с любыми другими культами, то Валериан поставил своей целью ликвидировать если не христианство как таковое, то формировавшуюся христианскую Церковь. Строгие нормы эдикта имели отношение, прежде всего, к клиру и членам государственного аппарата. Независимо от того, сознавал ли император невозможность уничтожения всех христиан, которых уже было довольно много в Империи, ликвидация «верхушки» Церкви должна была нанести ей жесточайший и, может быть, с точки зрения Валериана, смертельный удар. Этим, по мысли императора и мнению его сторонников, достигались все цели, поставленные перед новым гонением.

Надо обратить внимание на одну из норм второго эдикта, где говорилось о наказаниях сенаторов-христиан. Исключение из сената, а тем более казнь того или иного сенатора с самого начала создания императорского режима весьма остро воспринимались всем сенаторским сословием. Именно покушение на достоинство, имущество и жизнь сенатора в первую очередь рассматривалось как признак деспотизма. В свое время Нерва дал клятву не казнить сенаторов, и его преемники до Коммода старались ее соблюдать. Септимий Север в начале своего правления преследовал своих реальных или потенциальных противников, не считаясь с привилегиями сенаторов, но затем он все же старался не ссориться с сенатом. Александр же Север вообще взял курс на сотрудничество с этим органом и его членами. Признавая Валериана императором, сенат явно рассчитывал на хорошие с ним взаимоотношения, куда не могло не входить и сохранение сенаторских привилегий, в том числе и в юридической сфере. Теперь же Валериан ставил сенаторов в один ряд с другими римскими гражданами. Конечно, это относилось только к христианам, которых, вероятно, в сенате было не так много, но нарушение сенаторской неприкосновенности было принципиальным и открывало путь к репрессиям в отношении сенаторов и под другими предлогами. Это явилось еще одним шагом к потере сенаторами их особого положения в государстве.

В 258 г. Валериан снова находился в Антиохии. Для войны с персами он собрал значительную армию численностью в 70 тыс. воинов. Однако начать сразу же войну против них император не смог. Ему пришлось отвлечься на кампанию против варваров, опустошавших Малую Азию, чем воспользовался Шапур. Он вторгся в римскую Месопотамию, захватил и разрушил Дура-Европос и осадил Карры и Эдесу. Это вторжение и непрекращавшаяся эпидемия, ослаблявшая римскую армию, заставили Валериана вернуться на Восток в Антиохию. Не сразу он решился выступить в поход. В это время в Антиохии чеканятся монеты с легендами, прославляющими Аполлона как хранителя (conservatori), защитника (propugnatori) и спасителя (salutari), что, видимо, связано со все еще продолжавшейся эпидемией, поразившей и армию и, вероятнее всего, заставившей Валериана столь долго оставаться в Антиохии. И только успешная оборона Эдесы подвигла императора на выступление. Решающее сражение произошло в Северной Месопотамии между Каррами и Эдесой, вероятнее всего, летом 260 г.[20] Римляне были полностью разбиты, а сам император попал в плен. Такого позора они не испытывали более трехсот лет, римская армия фактически перестала существовать. Огромное число римских пленных было отправлено в глубь Персии, а Валериан стал рабом персидского царя и превратился в подножку, на которую Шапур опирался всякий раз, когда вскакивал на коня. А персидское войско вторглось в Сирию, Киликию и Каппадокию, разоряя, грабя и уничтожая все вокруг.

Эти события привели к резкому обострению политического кризиса. Именно в 260–261 гг. он достиг своего апогея. Галлиен, став после пленения отца единственным августом, оказался в отчаянном положении. Поражение римлян вдохновило их врагов. К внешним нападениям варваров прибавилось возобновление гражданской войны, толчком к которой стало известие о поражении и, главное, позорном пленении римского императора. В этой тяжелейшей ситуации сразу же появилось несколько претендентов на трон.

Первым выступил М. Кассианий Латаний Постум, командовавший войсками на Рейне. Отъезд Галлиена, а также соперничество Постума и другого командира, Сильвана, явно ослаблявшее римские силы, использовали франки. Они прорвались через рейнскую границу, практически не встречая сопротивления, прошли через Галлию и Испанию до Тарракона, на захваченных там кораблях переправились затем в Африку, после чего благополучно и явно с добычей вернулись в Европу. Однако на обратном пути франкское войско (или один из его отрядов) было встречено армией Постума и разбито, и римляне сумели вернуть захваченную франками добычу.

Победа над франками совпала, вероятно, с известием о пленении Валериана, создавшим сложную ситуацию. Один август оказался в плену у варваров-персов, другой с трудом отбивался от варваров-аламанов. На Рейне оставался цезарь, но он был еще юношей, а может быть, даже ребенком, во всяком случае, он не мог организовать оборону Галлии. Между тем, хотя над франками частично была одержана победа, она была далеко не решающей, и их недавний рейд вплоть до Африки показывал, что они обладали еще значительной силой. В этих условиях, не имея никаких надежд на помощь центрального правительства, войска, стоявшие в Галлии, провозгласили императором Постума. Он захватил Колонию Агриппину, Сильван и Сапонин были убиты. Галлиен не смог даже предпринять решительные шаги для подавления этого выступления. Причиной такого его поведения явилось положение, сложившееся на Балканах и дунайском фронте.

Там поднял мятеж наместник Паннонии Ингенуй, которого поддержали не только паннонские легионы, но и другие войска в этом регионе. Такая мощная концентрация войск в руках Ингенуя делала его мятеж более опасным для Галлиена, чем узурпация Постума. Конечно, убийство сына не могло не задеть чувств августа, но реальные соображения взяли верх. С другой стороны, опасность вторжения варваров в Италию была еще столь велика, что лично выступить против узурпатора Галлиен не мог. Он направил против него одного из своих лучших генералов — Авреола, причем некоторые воинские части были вызваны даже из Британии. Тот сумел довольно быстро справиться с мятежом, разгромив войска Ингенуя около Мурсы. Сам узурпатор то ли был убит, то ли покончил с собой. Однако сразу же императором провозгласил себя Регалиан, к нему присоединились и уцелевшие сторонники Ингенуя. Воспользовавшись сложившимся положением, через Дунай прорвались роксоланы. Оказавшись между двух огней, воины Регалиана предпочли купить себе прощение Галлиена убийством мятежника.

Чрезвычайно серьезная ситуация возникла в этот период на Востоке. Там остатки римских войск сумел собрать Фульвий Макриан. Во время последней кампании Валериана он отвечал за продовольственное и финансовое снабжение армии и после гибели или пленения всего валериановского генералитета остался единственным высшим должностным лицом. Укрепившись в Самосате на верхнем Евфрате, где, возможно, находилась походная казна восточной армии, Макриан использовал имевшиеся в его распоряжении ресурсы. Он признал Галлиена императором и стал выпускать деньги от его имени, а не от имени попавшего в плен Валериана. Объединившись с пальмирским правителем Оденатом, Макриан сумел нанести поражение персам, возвращавшимся после грабежей в Малой Азии. Эта победа, разумеется, придала его фигуре определенный авторитет: он смог совершить то, чего не сумел сделать император. Может быть, Макриан надеялся, что Галлиен, занятый западными и балканскими делами, сделает его как успешного командира фактическим правителем восточной части Империи. Однако его надежды рухнули. Вскоре после получения известия о пленении отца Галлиен резко изменил отношение к христианам и прекратил гонения. Это не могло не вызвать негативной реакции Макриана: во-первых, он лично был тесно связан с преследованием христиан, а во-вторых, этот рескрипт, направленный в обход его непосредственно даже не местным чиновникам, а христианским епископам, показывал, что император считал себя и только себя реальным правителем и этой части Империи. Может быть, в ответ на это Макриан демонстративно обратился к древним египетским богам и объявил себя главой, скорее всего, египетских жрецов.[21]

Макриан решил Галлиеном пренебречь. Его поддержал Баллиста (или Каллист), занимавший должность префекта конницы. Императорами были объявлены сыновья Макриана Макриан-младший и Квиет. Это произошло между 2 и 16 сентября 260 г. Макриан и, может быть, Баллиста явно рассчитывали править за их спинами. Власть сыновей Макриана признали Египет и все азиатские провинции Империи. Столицей возникшего государства стала, видимо, Эмеса. Во всяком случае, именно там выпускали монеты с именами Макриана и Квиета. В правившем на Востоке тандеме (или квартете) решающую роль, как кажется, играл Макриан-старший. Именно он направил Пизона на Балканы против проконсула Ахайи Валента. Это показывает, что теперь Макриан не собирался ограничиваться только Востоком, а стал претендовать на власть во всей Империи. Поход Пизона оказался неудачным. Он был вытеснен в Фессалию, а Валент, захватив Македонию, сам провозгласил себя императором. То же самое сделал, несмотря на поражение, Пизон. Но и тот и другой продержались недолго и были убиты собственными воинами. После этого Макриан решил взять руководство операцией в свои руки. На Востоке под опекой Баллисты был оставлен Квиет, а сам он вместе со старшим сыном во главе армии то ли из 30, то ли из 45 тыс. солдат двинулся в Европу. Против него выступил Авреол, только недавно разгромивший Ингенуя. В сражении в Иллирике или на границе с Фракией армия Макриана была разбита, и сам он, и его сын погибли. Узнав о таком повороте дела, против Баллисты и Квиета выступил Оденат, прервавший свой победоносный поход против персов. Баллиста предал Квиета, и тот был убит Оденатом. В ноябре 261 г. власть римского императора на Востоке официально была восстановлена. Но фактически Галлиен, не имея сил установить свой реальный контроль над всей восточной частью Империи, предоставил власть Оде-нату, который к тому времени и успешно сражался с персами, и доказал свою преданность Галлиену.

Однако относительное спокойствие вернулось на Восток только после подавления очередного мятежа. На этот раз его инициатором стал префект Египта Г. Муссий Эмилиан. Недавно он активно поддержал Макриана и в качестве префекта успешно сражался с блеммиями и мероитами, приобретя этими победами значительный авторитет. Теперь, не добившись прощения за поддержку Макриана, он сам провозгласил себя императором. Узурпация Эмилиана была особенно опасна тем, что Египет являлся, как уже говорилось, важнейшим источником хлеба для Рима и Италии, и его правитель мог заставить капитулировать центральную власть под угрозой голода. Эмилиан так и сделал — захватил склады, угрожая многие города оставить без продовольствия. Галлиен направил против него армию под командованием Аврелия Теодота. Эмилиан был разбит и взят в плен. В Риме его задушили в тюрьме. Пытался захватить власть и командир мавританского отряда некий Мемор.

После пленения Валериана Римская империя оказалась в состоянии фактически гражданской войны, и это в полной мере использовали варвары. На юге блеммии вторглись в Египет и захватили Фиваиду. Они были вытеснены Эмилианом уже после его провозглашения императором. По-прежнему нависала угроза над Италией. Однако самым тяжелым было положение, сложившееся в балканско-черноморском регионе. Мятежи Ингенуя и Регалиана и связанные с их подавлением тяжелые потери оголили там границу. Иллирия подверглась атакам варваров, и им практически никто не противостоял. Само по себе это вторжение было просто грабительским, и варвары, скорее всего готы, спокойно ушли со своей добычей, но оно стало предвестием другого, более грозного.

По-видимому, в это же время вспыхнуло восстание рабов на Сицилии. Подробности его неизвестны. Можно только говорить о довольно значительном масштабе этого восстания, которое было подавлено с большим трудом.

И все же можно сказать, что в 262 г. острая фаза политического кризиса была преодолена. Галлиен во многом благодаря своей энергии и трезвой оценке политических и военных приоритетов сумел выйти из него, но не без потерь. Его реальная власть распространялась теперь только на часть государства. Не имея сил вмешаться в восточные дела, Галлиен фактически признал правителем части, по крайней мере, восточных провинций пальмирского правителя Одената. На Западе же сложилась патовая ситуация. Постум не имел сил захватить Рим и ограничился властью над заальпийскими провинциями, а у Галлиена не было никаких возможностей вернуть их под свою власть. Таким образом, Римская империя практически распалась на три части. И это в значительной степени стало результатом кризиса 260–262 гг.

После тяжелых испытаний наступила передышка. Галлиен частично учел уроки варварского вторжения и реорганизовал оборону дунайской границы. Были покинуты некоторые мелкие укрепления, все равно не сдерживающие врагов. Зато были перестроены и еще более укреплены крупные опорные пункты, как, например, Аквинк, и лагеря когорт к югу и северу от него, которые и должны были стать основными узлами обороны.

Осенью 262 г. Галлиен возвратился в Рим и торжественно отметил decennalia, 10-летие своей власти. Ход празднования полностью соответствовал римским традициям, и таким пышным триумфом император подчеркивал значение своих побед. Характерно, что отмечались победы (реальные или мнимые) только над внешними врагами, и не было никаких намеков на разгром узурпаторов. Галлиен, как бы восстанавливая традиции времени республики, демонстрировал свое нежелание праздновать победы над согражданами. Этот триумф дал ему повод подчеркнуть его связь с армией. Она всегда была главной опорой императоров, но в III в., когда опасность извне и изнутри постоянно угрожала императорской власти, роль армии выросла еще больше. И это прекрасно понимали Валериан и Галлиен. Отсюда проводимая ими и финансовая политика, направленная прежде всего на снабжение армии.

Одним из средств, помогавших найти необходимые деньги для солдат, явилась децентрализация монетного дела. Это началось еще раньше, но при Валериане и Галлиене были сделаны и решительные шаги в этом направлении. Новые монетные дворы находились в районах расположения войск и особенно резиденций императора. Это привело к увеличению монетной массы, но стоимость ее стремительно уменьшалась. В условиях, когда денег требовалось все больше, ибо в сложившейся ситуации они являлись практически главным средством добиться поддержки армии, а источников дохода становилось все меньше, единственным выходом было уменьшение содержания в монете драгоценного металла. Если в начале правления Валериана в антониане содержалось около 20 % серебра, то к моменту пленения императора это количество уменьшилось до 10 %, а к концу правления Галлиена — до 2 %.

Тяжесть положения Римской империи заставила Галлиена провести очень важные реформы. События на Востоке ясно показали, что традиционная римская военная система устарела. Это уже пытались преодолеть и раньше, но тогда это были лишь отдельные элементы. Так, например, тяжелые кавалеристы (катафракты или катафрактарии) были в римской армии со времени Адриана и довольно широко использовались при Александре Севере. При Адриане же появились и numeri, т. е. иррегулярные подразделения, набиравшиеся обычно из какой-либо одной этнической группы и дополнявшие уже ставшие традиционными вспомогательные единицы римской армии. Заслуга Галлиена в том, что, расширив и дополнив эти элементы, он объединил их в некую систему. В каждом легионе теперь создаются отряды тяжелой и легкой кавалерии. Вся конница ставится под единое командование. Для сохранения контроля Галлиена над оставшейся под его властью частью Империи особенно важна была Северная Италия, являвшаяся, с одной стороны, одной из житниц государства вообще, а с другой — тем «шарниром», который связывал между собой различные части Римской империи, поэтому вполне естественно, что ставку этого конного корпуса он расположил в Медиолане, откуда в случае необходимости можно было его сравнительно легко перебросить и на Дунай, и на Рейн. Возможно, уже при Галлиене появляются и stablesiani, кавалерийские части, действующие в рамках отдельных провинций. Реорганизуются сами легионы. Для защиты имперских границ преобразуется пограничная служба. Первую линию пограничной защиты составили части так называемых numeri. Теперь так стали называть вспомогательные воинские части, не включенные в легионы. Их воины происходили из менее романизованной части населения империи. После эдикта Каракаллы эти люди тоже имели римское гражданство, и в этом отношении они были приравнены к легионерам. Но воины этих частей сохранили свои обычаи и вооружение и были поставлены под собственное командование. Число таких этнических воинских единиц теперь увеличилось. Возможно, Галлисн создал новые такие части, в том числе подразделение далматских всадников. Вслед за numeri располагались отдельные вексилляции различных легионов. Вексилляции вообще стали чаще использоваться, чем целые легионы, ибо это обеспечивало более быструю и по возможности адекватную реакцию на то или иное обострение обстановки. Фактически создавалась мобильная армия, которую можно было сравнительно быстро перебрасывать с места на место по мере необходимости. Общая ставка командования находилась в Медиолане. Каждой воинской единицей командовал praepositus, этот же титул носил и общий командующий. Во главе отдельных группировок или войск, находившихся в провинции, стоял dux, наместнику провинции не подчинявшийся. И все они, как правило, были всадниками. Таким образом, создавалась стройная военная система, не зависевшая от гражданских властей.

Галлиен занялся и собственной охраной. В прошлом, в том числе и сравнительно недавнем, преторианцы не раз решали судьбу государства и его главы. Поэтому он, не распуская преторианские когорты, создал особый корпус «защитников» (protectors), составленный из избранных офицеров мобильной армии. В этих «защитниках» император, вероятно, видел зародыш новой аристократии, которая заменила бы сенаторскую.

В первый момент новая военная система не дала ожидаемого эффекта, но уже в новой ситуации она была использована и расширена при проведении военных реформ Диоклециана и Константина.

С этой военной реформой связана и политическая. Вероятнее всего, в 262 г., когда острота политического кризиса отступила, Галлиен издал эдикт, запрещавший сенаторам военную службу.[22] Мотивы принятия императором решения понятны. Он мог опасаться сенаторов, которые, соединяя традиционный престиж с командованием армиями, могли захватить власть. Но главным все же было другое. Новое время, новая и усилившаяся старая опасность, рост внешней и внутренней нестабильности требовали профессионалов.

Старое полисное представление, что в принципе каждый, а тем более знатный гражданин может исполнять любую должность, какую ему доверит общество (в период империи император), вошло в противоречие с нуждами эпохи. Особенно сильно это ощущалось в армии. Со времени Септимия Севера выходцы из сенаторского сословия постепенно оттеснялись и заменялись всадниками. Но само всадничество в это время начало меняться. Септимий Север открыл путь в это сословие отличившимся солдатам. И пример Максимина Фракийца показывает, что такой человек мог дойти до самой высокой ступени в карьере, включая даже императорский трон. Такая возможность не могла не беспокоить Галлиена (может быть, даже в гораздо большей степени, чем возвышение сенатора), но необходимость в лучшей организации вооруженных сил оказалась выше таких опасений.

До этой реформы обычно во главе легиона стоял легат, каковым всегда являлся сенатор. Первый шаг к изменению этого положения сделал Септимий Север, когда во главе созданных им новых легионов — I, II и III Парфянских — он поставил не сенаторских легатов, а префектов всаднического ранга. Все чаще, особенно с середины III в., во главе той или иной воинской части или их соединения ставится дукс (dux) всаднического ранга. Галлиен полностью ликвидировал старую систему командования и создал новую. Во главе всех легионов встали префекты (praefecti legionis agentes vice legati) или praepositi. Praepositi стояли и во главе вспомогательных частей, и все они были всадниками. И самое важное, что все praepositi были профессиональными военными.

Таким образом, целью Галлиена, несомненно, было улучшение командования, более широкое привлечение к нему способных командиров не из числа сенаторов, создание (или, может быть, лучше — оформление) слоя высших военных профессионалов.[23] Значение этого шага было чрезвычайно велико.

С одной стороны, реформа Галлиена положила начало разделению гражданской и военной службы,[24] с другой опа завершила долгий путь вытеснения сенаторского сословия с реальных руководящих позиций в государстве. Запрещение сенаторам военной карьеры вело и к лишению их возможности быть наместниками любой провинции, где стояла бы хоть какая-нибудь воинская часть. Это нс означает, что пост наместника провинции был вовсе недоступен для сенатора. В те провинции, которые находились сравнительно далеко от театров военных действий (в том числе и гражданских войн), вполне могли посылаться сенаторы, хотя и в этом случае они порой чередовались с всадниками. Но даже если они возглавляли «вооруженную» провинцию, командовали там войсками всаднические дуксы.

Разумеется, все произошло не мгновенно. Но в целом в результате издания эдикта Галлиена процесс резко ускорился. Если раньше всадники официально назначались лишь как временно замещающие легатов (praefectus agens vice legati), хотя они и обладали всей властью соответствующего легата, то теперь всаднические президы не только фактически, но и формально обладают всеми полномочиями провинциального наместника. Отныне за сенаторами остается лишь сравнительно небольшой круг чисто гражданских должностей — почетных, но в условиях все большей милитаризации империи не играющих значительной роли в управлении государством. Все это меняет взаимоотношения между сенатом и императорской властью. Сенат все еще сохраняет свой авторитет как воплощение римской государственности, но он опирается преимущественно лишь на традицию, больше не имея никакого влияния в армии, это делает его еще более беззащитным перед властью императора, чем это было раньше.

Сенаторов все больше заменяют «новые люди». И характерно их происхождение. Из известных двадцати всаднических президов за 262–293 гг. семнадцать имели императорские гентилиции, в основном Аврелии, а также Элии и Флавии, реже Юлии. Это значит, что их предки получили римское гражданство уже от императоров (и, следовательно, они не были исконными римскими всадниками), причем Аврелии, скорее всего, были потомками тех, кто стал гражданами лишь в соответствии с эдиктом Каракаллы в 212 г.[25] И еще чрезвычайно важный момент. Все чаще на самую вершину военной системы, открывавшей путь и на Олимп системы политической, поднимались выходцы из самых «низов» общества, начинавшие свой путь обычно рядовыми воинами, и притом уроженцы менее романизованной части Балканского полуострова. До этого так можно было говорить только о Максимине, пример которого казался исключением, но после реформ Галлиена это становится обыкновением. Следовательно, они открыли путь к появлению нового правящего класса, даже физически не связанного с прежним.

Может быть, с Галлиеном связано и преобразование управления Италией. Уже при Каракалле сенатор Г. Октавий Сабин был назначен исправить положение Италии (ad corrigendum statum Italiae). Галлиен продвинулся еще дальше. При нем появляется должность корректора всей Италии. Таким образом, она была поставлена под единое управление. Это, по мысли императора, вероятно, должно было упорядочить и, следовательно, улучшить управление центральной страной государства. На деле это стало шагом к уравнению Италии с остальными территориями Империи.

Относительно мирный период правления Галлиена закончился в 267–268 гг. Энергии императора оказалось мало, чтобы добиться настоящего перелома в ходе событий, а реформы только еще открыли путь обновления. Это завершение мирного времени было связано прежде всего с новым вторжением готов, к которым присоединились и другие племена, в том числе герулы, объединившие вокруг себя иных варваров. Во главе с Респой, Ведуком и Тарваром готы не ограничились грабежом и разорением балканских провинций. Они перешли Геллеспонт и разрушили ряд городов малоазийского побережья, в том числе Халкедон, а также знаменитый храм Артемиды Эфесской. Готы обрушились и на Грецию. Еще раньше греки, не получая действенной помощи от правительства, сами приняли меры по организации обороны. Афиняне восстановили стены, разрушенные в свое время Суллой. Пелопоннесцы перекрыли стеной Истм. Были укреплены Фермопилы. Но это помогло мало. После упорной борьбы варвары захватили Афины. Вслед за этим были сожжены Коринф, Аргос, Спарта. Это нанесло тяжелейший удар по наиболее до того процветавшим греческим городам.

Сначала Галлиен решил поручить ведение войны с готами своим командирам. Римляне сумели одержать несколько побед, но добиться полного успеха не смогли. Императору пришлось самому отправиться на театр военных действий в Иллирию. Он также одержал победу, заставив врагов бежать. Одновременно Галлиен предпринял и дипломатические шаги. Он сумел расколоть варварскую коалицию. Разбив герулов и заставив сдаться их вождя Навлобата, он не только милостиво с ним обошелся, но и наградил его почестью консуляра. Таким образом, герулы были выведены из игры, и это должно было помочь римлянам справиться с остальными варварами. Однако в это время Галлиен узнал, что против него выступил его старый и, казалось, самый преданный полководец Авреол. Это заставило его спешно вернуться в Италию, поручив дальнейшую борьбу с готами Марциану.

Авреол возглавил армию, которая должна была предотвратить вторжение в Италию войск Постума. Однако, опираясь на свои войска, собранные в Северной Италии и Реции, он провозгласил себя императором и двинулся на Рим, но Галлиен сумел перехватить его и разбить. Отойдя в Медиолан и понимая невозможность захвата власти, Авреол в этих условиях предпочел признать императором Постума и действовать уже от его имени. В Медиолане он и был осажден армией Галлиена.

Во время осады Медиолана в конце августа или в начале сентября 268 г. Галлиен пал жертвой заговора, возникшего среди его ближайших соратников. Основным его инициатором и автором всего плана убийства императора был префект претория Аврелий Гераклиан (или Геркулиан). Он сговорился то ли с Марцианом, то ли с Клавдием, положив этим начало заговору, вовлек в него и командира далматских воинов Цекропия, который и нанес смертельный удар Галлиену. Марциан в свое время был трибуном протекторов, а затем уже в качестве дукса чрезвычайно успешно воевал с готами. Именно ему поручил Галлиен войну с готами, когда был вынужден отправиться в Италию из-за мятежа Авреола. Одержавший много побед, Марциан пользовался большим авторитетом в армии, а их трофеи давали ему возможность в случае недовольства солдат легко их успокоить, что впоследствии и произошло. Активное участие в заговоре принял Аврелиан. Как и другие его участники, он принадлежал к новой знати, выдвинувшейся благодаря своим военным заслугам при Галлиене.

Гераклиан и Марциан решили, что один из них и будет императором. Но на деле вышло все иначе. Возможно, не без поддержки сенаторов императором вместо Галлиена стал Клавдий. Сенат (или, по крайней мере, какая-то его часть) был, видимо, осведомлен о заговоре, и сенаторы по каким-то причинам предпочли в качестве кандидата на власть именно Клавдия, а не Гераклиана или Марциана. В таком случае можно полагать, что эти люди, нуждаясь в поддержке сенаторов, были вынуждены уступить первенство Клавдию, хотя и могли некоторое время сохранять свои претензии на трон.

Заговор был делом высших военных профессионалов, выдвинувшихся, с одной стороны, благодаря своим несомненным военным способностям, а с другой — в результате целенаправленной политики императоров, завершившейся реформой Галлиена. К этому кругу принадлежал и Авреол. Перед нами совершенно новое явление в политической жизни Империи: военная знать, не связанная с сенатом, сама стремится к высшей власти в государстве. С этого времени, кроме кратковременного эпизода правления Тацита и, может быть (но едва ли), Кара, представители сенаторского сословия уже никогда не будут занимать трон Римской империи.

В период правления Галлиена политический кризис достиг своего апогея. Его самая острая фаза приходится на 260–262 гг., когда многочисленные узурпации и варварские вторжения поставили Империю на самый край пропасти. Огромную роль сыграли реформы Галлиена. Сам плоть от плоти сенаторского сословия, он сумел подняться над его предрассудками и осознать необходимость в новых условиях иных путей и военного, и государственного развития. Именно в результате его реформ начинает формироваться римское государство, вошедшее в историю под названием Поздней империи. Это не значит, что дальнейшая история Римской империи пошла по накатанному пути. Преемники Галлиена искали свои способы выхода из тяжелой, порой катастрофической ситуации. Однако все они применялись в новых политических условиях, созданных реформой Галлиена. Его правление и реформы в огромной степени завершили один период «военной анархии» — период крушения старых форм политической и социальной жизни и создали возможность перехода к другому периоду — времени вызревания новых форм.

«Иллирийские императоры». Преемником Галлиена стал М. Аврелий Валерий Клавдий, происходивший из северной части Балканского полуострова Иллирии и начавший свою карьеру рядовым солдатом. Он стал первым из так называемых «иллирийских императоров».[26] Его родовое имя Аврелий ясно говорит, что он принадлежал к тем уроженцам менее романизованных частей Империи, которые получили гражданство по эдикту Каракаллы. На римском троне снова оказался всадник, не только происходивший из низов балканского населения, но и римский гражданин всего лишь во втором поколении. Это стало знаком того, что к власти начинают приходить новые люди, даже родством не связанные с прежним правящим классом. Путь к политическим, военным и социальным вершинам им открыла реформа Галлиена. С занятием трона Клавдием начинается, по существу, новая фаза политического развития Римской империи с ее новым правящим слоем. Сенаторская знать более уже не могла претендовать и не претендовала на трон.

Начиная с выступления Деция и кончая мятежом Авреола, все претенденты на трои, удачливые или неудачливые, были командирами полевых армий, действовавшими самостоятельно и выдвигавшими свои претензии при поддержке воинов, которыми они командовали. Убийство Галлиена и возведение на трон Клавдия стали результатом заговора в генеральном штабе самого императора, среди его ближайших соратников, пользовавшихся его покровительством и доверием. Заговорщиков связывали общность происхождения и карьеры, близость по возрасту и, может быть, семейные связи. Было ли возникновение заговора вызвано личным честолюбием его участников (по крайней мере, части их) или уверенностью в неспособности Галлиена справиться с многочисленными проблемами, неизвестно. Не исключено, что обострение его отношений с сенатом, грозившее дальнейшим ухудшением положения в той части Империи, которая еще оставалась под властью непосредственно Рима, тоже могло толкнуть галлиеновских генералов на устранение императора.

Галлиен, однако, был чрезвычайно популярен в армии. И при известии о его убийстве вспыхнул солдатский мятеж. Для усмирения мятежников пришлось прибегнуть к раздаче денег. Это сделал, однако, не Клавдий, а Марциан, обладавший после своих побед над готами значительными суммами. А чтобы, по-видимому, успокоить воинов окончательно, был пущен слух, что сам Галлиен, умирая, назначил Клавдия своим преемником. Решив эту проблему, Клавдий встал перед другой: надо было урегулировать ситуацию в Риме. Там при известии о гибели Галлиена начались кровавые беспорядки, жертвами которых стали многие родственники и сторонники погибшего императора. Инициатором их был сенат, оскорбленный запретом Галлиена на военную службу, а активное участие в них приняла римская толпа.

Мотивов для недовольства народа было более чем достаточно. Почти непрерывные внешние и гражданские войны требовали огромных расходов, а сокращение территории, находившейся под непосредственной властью Галлиена, еще более обостряло эту проблему. Единственным выходом из этого было фактическое ухудшение качества монеты, и деньги резко обесценивались. Положение усугублялось злоупотреблениями работников и руководителей монетного двора. Все это неминуемо вело к резкому увеличению стоимости жизни. Галлиен пытался бороться с этим, занимаясь раздачей продуктов, но этого явно было недостаточно. При этом сам он во время своих сравнительно нечастых пребываний в Риме появлялся в драгоценном поистине царском одеянии, резко контрастируя в этом отношении с прежней обычно довольно простой одеждой принцепсов, и вообще поражал роскошью. Подобные внешние проявления высшей власти в середине III в. еще вызывали недовольство и даже возмущение, особенно на фоне росшей нищеты основной массы римлян. Так что сенаторам было легко подтолкнуть толпу к мести ближайшему окружению убитого императора.

Без прекращения этой кровавой вакханалии стабилизировать положение было невозможно. И Клавдий сумел это сделать. Укрепившись у власти и взяв Медиолан, он от имени армии потребовал пощады выжившим. Указание на армию содержало недвусмысленную угрозу, что, конечно же, сразу подействовало. Клавдий пошел дальше. По его настоянию сенаторы объявили ненавидимого ими Галлиена божественным. Но после получения денег от Марциана уже сами солдаты потребовали объявления Галлиена тираном. Это говорит о дипломатическом умении Клавдия обращаться как с воинами, так и с сенаторами. Пока армия (по крайней мере, ее большинство) оставалась на стороне погибшего Галлиена, он делал все, чтобы показать свою приверженность памяти своего предшественника, не останавливаясь перед угрозой применения силы, в том числе и в отношении сената. Но как только положение в войсках стабилизировалось, он пошел на примирение с сенаторами, а в следующем году начал чеканить монеты с легендой genius senatus. Обязанный в какой-то степени сенату своим выдвижением, Клавдий стал проводить линию на союз с ним. В то же время, демонстративно идя на примирение и сотрудничество с сенатом, он не отменил реформы Галлиена, не было и никакой «чистки» сторонников последнего. Более того, некоторые из них продолжали делать карьеру и при новом императоре.

В скором времени после взятия Клавдием власти ему сдался Авреол, которого Галлиен неудачно осаждал в Медиолане. Сам Авреол был убит, а его войска перешли под командование Клавдия. Этими событиями воспользовались аламаны, вторгшиеся в Италию, но Клавдии разгромил их в битве около о. Бенак, уничтожив половину вражеских сил. После этого он принял почетный титул Германского Величайшего. Прекращение мятежа в Северной Италии и разгром германцев подняли престиж нового императора и укрепили его власть. И, лишь добившись этого, Клавдий прибыл в Рим, чтобы там 1 января 269 г. вступить в свое первое и единственное консульство. И его коллегой по консульству и ординарными консулами следующего года были сторонники Галлиена. В то же время он не возражал против отмены прежнего решения об обожествлении последнего.

В целом Клавдий продолжал политику Галлиена. И это неудивительно, ибо перед Клавдием встали те же проблемы, что и перед Галлиеном. Важнейшей из них была военная. С одной стороны, римлянам продолжали угрожать варвары, а с другой — империя была фактически расколота на три части. Галлия, Британия и Испания признавали не римского, а «галльского императора», а значительная часть восточных провинций находилась под властью пальмирского царя.

После катастрофических неудач в войнах с Персией Пальмирское царство представляло собой своеобразный буфер, отделявший основные территории Империи от державы Сасанидов и служивший ее защитой от возможных атак персов. Галлиен признал такое положение Пальмиры и даровал Оденату титул «наместника всего Востока». Тот подчеркивал свою лояльность Галлиену, но в 267 г. он был убит и царем Пальмиры объявлен его сын Вахбаллат. Фактически же правительницей Пальмирского царства стала его мать Зенобия. Как и покойный муж, она старалась не разрывать официально отношений с Римом и признавала верховную власть римского императора. Это, однако, нс мешало ей постоянно стремиться к расширению пальмирских владений. В 269 г. прекратилась чеканка римских монет а Антиохии. Тогда же армия Зенобии подчинила значительную часть Малой Азии. Под властью пальмирского царя и его матери оказалась Аравия. Сирия и Аравия стали плацдармом для планируемого ими захвата Египта.

В Египте в это время существовала довольно значительная про-палъмирская «партия», возглавляемая неким Тимагеном. Поддержка, по крайней мере, части египетского населения облегчила задачу пальмирского полководца Забда — Египет был захвачен. Но и Клавдий не мог пренебречь сложившейся ситуацией. Не имея возможности лично возглавить отвоевание Египта из-за тяжелой войны с готами, он направил туда Тенагиона Проба, который в это время командовал морскими силами, сражавшимися против пиратов. Высадившись в Египте, тот собрал армию из египтян, не признавших власть пальмирцев, соединив их с собственными солдатами. Основные силы пальмирцев во главе с Забдом были выбиты из Египта, но армия Тимагена осталась. Последний сумел нанести Пробу удар с тыла. Его войска были разбиты, а сам он покончил с собой. Клавдий назначил нового префекта Египта. В результате император сумел восстановить там свою власть.

Клавдий добился некоторых успехов и на Западе, сумев отнять у галльских императоров Испанию и юго-восточную часть Галлии, но большего сделать там ему не удалось. Можно предполагать, что его дальнейшим успехам помешало резкое обострение обстановки на Дунае и Балканах. И Клавдий счел более опасной угрозу со стороны варваров, перешедших через Меотидское озеро, т. е. готов, чем от галльского императора.

В 269 г. мощная и невиданная ранее коалиция варварских племен, среди которых большое место занимали готы, двигаясь по суше и морю, вторглась в балканские провинции и попыталась разорить малоазийское побережье. Укрепленные города они взять не смогли, зато почти беспрепятственно грабили сельскую местность. Опасность была тем более велика, что варвары грозили в любой момент перерезать стратегически важнейшую ось, идущую от Аквилеи через Сирмий в Византию, которая давала возможность маневрировать войсками, перебрасывая их с одного конца Империи на другой. Клавдию пришлось со всеми своими силами двинуться против нападавших. Морские операции были поручены Тенагиону Пробу. Правда, через какое-то время тот был вынужден но приказу императора направиться в Египет, захваченный пальмирцами, но извлечь из этого выгоду германцы не смогли. После бесплодного крейсирования в водах Крита и Родоса они отступили. В ожесточенном сражении у Наисса в Мезии римляне одержали блестящую победу. Часть готов отошла к горам Гем, где в следующем году они были снова разгромлены, и только небольшим их группам удалось уйти за Дунай. Поражение было для германцев столь чувствительным, что Дунай превратился в некий вид священного рубежа, отделявшего страну готов от Империи. Клавдий, уже до этого имевший почетный титул Германского (Germanicus maximus), получил теперь и титул Готского (Gothicus maximus), став первым римским императором, носившим его. Под именем Готского он и вошел в историю. Весть о победе Клавдия была с восторгом встречена в Риме. Сенат поставил императору золотую статую на Капитолии и золотой щит с его изображением в курии.

Значительная часть захваченных в плен была, естественно, превращена в рабов, другие зачислены в римскую армию, а третьим была предоставлена земля для поселения. Клавдий не был первым, кто селил варваров на территории Империи. Уже Август поселил 50 тыс. гетов на Дунае и 40 тыс. германцев на Рейне и в Галлии. Такая практика, хотя и сравнительно редко, применялась императорами и позднее. Вероятно, значительное обезлюденье пограничных территорий, частично, по-видимому, связанное с начавшейся в это время эпидемией чумы, заставило римское правительство пойти на такие меры, и какие-то государственные (или императорские) земли могли быть переданы в аренду пленникам. Представители же варварской знати, попавшие в плен или перешедшие на сторону римлян, могли занять относительно высокое положение. Известно, что при Клавдии находился герул Андонобалл.

Клавдий одерживал победы, но стоили они дорого. Военные расходы росли, а возможности казны уменьшались. Император не решился пойти на резкое увеличение налогов и фактический грабеж городов и храмов, как это три десятилетия назад сделал Максимин, поэтому он увеличил выпуск якобы серебряных монет, масса которых в 270 г. удвоилась. При одновременно растущей нехватке металла это, естественно, вело к значительному уменьшению содержания в них серебра и, соответственно, их стоимости. Такое существенное ослабление финансовой базы делало режим Клавдия довольно хрупким.

Занятый преимущественно решением военных проблем, Клавдий, видимо, предоставил сенату более широкие полномочия для решения внутренних проблем. Авторитет же императора в армии был значительным. Все это, несмотря на хрупкость режима, обеспечило Империи относительное внутреннее спокойствие. Только один раз он столкнулся с военным мятежом. Войска в Северной Италии провозгласили императором Цензорина, что было неожиданным даже для него самого: он был уже весьма старый человек, всю жизнь связанный с армией. Отправляясь в поход против готов, Клавдий назначил командовать армией в Северной Италии, предназначенной сдержать возможное в этой ситуации нападение других германцев на Италию, своего брата Квинтилла. И это могло вызвать недовольство солдат. Не имевшие собственного кандидата на пурпур, воины могли обратиться к уже известному отставному военному командиру. Но его попытка укрепить дисциплину в своих войсках закончилась для него трагически. Те же солдаты, которые провозгласили старика императором, вскоре его и убили. Узурпация Цензорина была очень короткой и не оказала никакого влияния на ход событий в правление Клавдия.

Клавдий умер почти ровно через два года после своего провозглашения, в конце августа 270 г., от свирепствовавшей тогда чумы. Он стал первым после Септимия Севера императором, умершим ненасильственной смертью. Возвышение Клавдия и все его правление сенаторы могли рассматривать как победную реакцию на реформы Галлиена. Тем большим должно было быть их разочарование при известии о неожиданной смерти императора. Клавдий был обожествлен и посмертно удостоен высочайших почестей. Новым императором стал его брат Квинтиля, который в это время командовал войсками в Северной Италии. Для большего подтверждения его права на трон возникла версия, что сам Клавдий хотел сделать брата своим соправителем. И Квинтилл старался подчеркнуть преемственность своего правления. Он сразу же начал чеканить монеты с изображением умершего императора и легендой «Божественный Клавдий». Власть Квинтилла признала большая часть империи (точнее, той ее территории, которая признавала власть римского императора). Но Аврелиан, командовавший войсками на Дунае, отказался признавать Квинтилла и объявил себя императором. Солдаты активно поддержали его. Армия в Италии не горела желанием поддержать Квинтилла. Увидев это, он покончил с собой.

Для обоснования своих претензий на власть Аврелиан использовал метод Клавдия, заявив, что тот именно его, а не брата назначил своим преемником. И некоторые основания для своего выступления у Аврелиана были.

Как и Клавдий, он принадлежал к новой знати, вы двинувшейся благодаря своим военным заслугам при Галлиене. Почти ровесник и земляк Клавдия, он сделал похожую карьеру в армии. Будучи не только провинциального, но и весьма скромного происхождения, он достиг высших постов в армии и при Клавдии возглавил всю кавалерию. Несколько ранее он вместе с ним и другими генералами участвовал в заговоре против Галлиена и даже, вероятно, был автором плана убийства императора. Так что Аврелиан вполне мог рассматривать себя как естественного преемника Клавдия. По-видимому, такого же мнения придерживалось и окружение покойного императора.

Аврелиан, кажется, еще не успел прибыть в Рим в качестве императора, как ютунги попытались вторгнуться в Италию, но были отбиты. После победы над ними он приехал в Рим, но почти сразу был вынужден снова отправиться на Балканы, куда пришли вандалы, к которым, возможно, присоединились языги. Сражение между римлянами и вандалами не было решающим, так что обе стороны приписывали себе победу. Однако с наступлением следующего дня варвары направили к Аврелиану послов с предложением о соглашении. И договор был заключен. По его условиям 2 тыс. вандальских всадников становились воинами римской армии, а вандалам разрешалось вести торговлю за Дунаем. Вандалы отчетливо понимали, что, хотя они и приписывали себе победу, до поражения римской армии было далеко, и предпочли получить конкретные уступки от римлян. Право ведения торговли на римской территории имело большое значение для их выживания, а возможность поступления на службу в римскую армию высоко ценилась германцами. С другой стороны, включение вандальских всадников в римскую кавалерию усиливало ее в перспективе новой войны с другими варварами. Да и медлить с заключением договора Аврелиан не мог, так как ему было жизненно необходимо обезопасить дунайскую границу в виду приближавшейся новой войны в Италии.

Это была война с союзом германских племен, который возглавляли ютунги или свевы. Воспользовавшись отсутствием главных сил во главе с самим императором, варвары прорвались в Италию. Аврелиан должен был срочно вернуться, но под Плаценцией потерпел поражение. С большим трудом ему все же удалось остановить германцев у Метавра, а затем нанести им жестокое поражение в Северной Италии и на Дунае. Будучи реальным политиком и хорошим знатоком военного дела, он понял, что удерживать римские владения за Дунаем и Рейном чрезвычайно трудно, и в 271 г. ушёл из Дакии, сделав Дунай естественной границей Империи на всем протяжении этой реки.[27] Аврелиан стал, таким образом, первым императором после Адриана, очистившим часть территории Империи. Не связанный предрассудками традиционной знати, он предпочел покинуть часть «римской вселенной», дабы легче защитить целое. К тому же он не мог не понимать, что территория Дакии, несомненно, станет тем местом, заселить которое будут стремиться и готы, и гепиды, и вандалы, и можно было надеяться, что их взаимное соперничество надолго отвлечет варваров от нападений на Империю, и при том, что с вандалами уже будет существовать договор. Был ли план оставления Дакии составлен сразу после прихода к власти императора или он возник после нерешительного сражения с вандалами, сказать трудно. Но ясно, что этот шаг помог Римской империи надолго сохранить дунайскую границу в неприкосновенности.[28]

Главным для Аврелиана было восстановление единства Римской империи, разорванной на три части. Первый удар он нанес по Пальмире. Зенобия сама дала ему повод для начала войны, решив воспользоваться сменой власти в Риме. Пальмирская армия снова вторглась в долину Нила. На этот раз пальмирцам удалось утвердиться в Египте. И уже в ноябре — декабре 270 г. он признал власть пальмирского царя. Зенобия пока еще не решалась открыто рвать с Империей. Однако трудности, с какими встретился Аврелиан в Италии, и особенно его поражение под Плаценцией побудили ее сделать следующий шаг. Она провозглашает сына августом, а себя именует августой. Вахбаллат присваивает всю обычную титулатуру римских императоров. С монет, чеканенных в Александрии и Антиохии, исчезает фигура Аврелиана. И в той же Александрии вместо римских монет восстанавливают старую птолемеевскую монету. Это было уже знаком открытого разрыва с Империей и вызовом Аврелиану. Но Зенобия ошиблась в оценке сложившейся ситуации. Поражение от варваров было далеко не решающее. Очень скоро Аврелиан все-таки одержал победу. Урегулировав положение в Италии и на Дунае, он во второй половине 271 г. двинулся против Пальмиры.

Аврелиан тщательно продумал план похода. Была проведена значительная пропагандистская кампания. Но, конечно, главным был стратегический план войны. Наряду с основной силой, которую возглавил сам император, отдельную армию он направил в Египет. Ее возглавил М. Аврелий Проб. Он выбил пальмирцев из Египта. Другим успехом Аврелиана было то, что вифинцы, узнав о его провозглашении, освободились от власти пальмирцев. Это дало возможность армии Аврелиана в начале 272 г. без всяких помех переправиться в Азию. С помощью предательства римляне овладели очень важным городом Тианой. Основные военные действия разворачивались уже в Сирии. Римляне одержали ряд побед и осадили Пальмиру. Зенобия пыталась бежать, но была поймана. Пальмира была взята. Римские войска провели тщательную «зачистку» подчиненной территории, ликвидируя всякие следы сепаратной власти и снова беря под свой контроль, в частности, столь важный торговый путь к Красному морю. Власть римского императора на Востоке была полностью восстановлена. Пальмира была, видимо, лишена автономии и отдала префекту Месопотамии Марцеллину.

Марцеллину, кроме того, было поручено управление Востоком, и он стал rector Orientis. Эта должность была в свое время установлена императором Филиппом Арабом, который назначил правителем Востока своего брата Приска. Позже такое положение занимал пальмирский царь Оденат, и возможно, что оно перешло по наследству к Вахбаллату, а фактически к Зенобии. Наличие человека, возглавляющего все силы восточной части Империи, явно было необходимо перед лицом постоянной угрозы со стороны Персии. Теперь, когда Пальмирская держава перестала существовать, Аврелиан, по-видимому, назначил на этот пост доверенного генерала.

Торжествующий Аврелиан принял гордые титулы «Восстановитель вселенной» (restitutor orbis), «Восстановитель Востока» (restitutor Orientis) и «Умиротворитель Востока» (pacator Orientis), однако скоро ему пришлось снова отправиться на Восток. Большинство пальмирцев не смирились с поражением и лишением их самостоятельности. Они восстали, уничтожив римский гарнизон (или часть его) во главе с его командиром. Восстание возглавил Апсей. Пальмирцы, возможно, рассчитывали на помощь персов, но Аврелиан, которому об этих событиях сообщил Марцеллин, быстро вернулся на Восток. Восстание было подавлено. На этот раз Пальмира была разрушена. Это не означало, что город исчез. Он продолжал существовать, но значительным экономическим центром Пальмира уже не была. Разгром Пальмиры привел к тому, что торговое значение Сирии как шарнира между Средиземноморьем и Ираном практически исчезло. Хозяевами этого района стали кочевые арабские племена. Немногим позже Аврелиан подавил восстание в Египте, возглавляемое купцом Фирмом, который даже объявил себя императором. Лишь после этого на Востоке стало спокойно.

Ликвидация Пальмирского царства явилась огромным успехом Аврелиана, но она же поставила и очень важную проблему. Это царство защищало основную территорию Империи от нападений персов. Теперь же римский император должен был сам заботиться о безопасности восточных границ и провинций. Аврелиан уже начал заниматься этим вопросом, создав отдельное командование на Востоке и сделав Марцеллина rector Orientis. После окончательной победы над Пальмирой он предпринял новые шаги. Фактически заново была создана восточная армия в составе двух легионов и нескольких подразделений конницы. В честь этого в 274 г. были выпущены монеты с легендой RESTITUTOR EXERCITI (Восстановитель армии). И тот факт, что этот титул Аврелиан имел только на Востоке, говорит о связи выпуска таких монет с созданием новой армии на восточных рубежах Империи.

После впечатляющих побед на Востоке Аврелиан обратился к За паду. Он использовал политическую ситуацию в Галльской империи. Ее император Тетрик, принадлежавший к знатному галльском роду, не сумел установить отношения с армией. Начались солдатские бунты. Наместник Бельгики Фаустин выступил против Тетрика и про возгласил себя императором. В этих условиях, видя себя окруженным врагами, в том числе в рядах собственной армии, и явно боясь за свою жизнь, Тетрик предпочел отказаться от власти и сдаться Аврелиану. К этому времени власть Аврелиана, по-видимому, признала Британия, так что территория, подвластная Тетрику, сократилась до части Галлии. Тетрик послал Аврелиану письмо с цитатой из Вергилия «Избавь меня от бед, непобедимый». Просто сдаться Аврелиану Тетрик, однако, не мог. В таком случае солдаты, и так им недовольные, могли взбунтоваться и убить его, поэтому он разыграл своеобразную комедию. С одной стороны, встав во главе армии, он внешне показывал себя готовым к сопротивлению, а с другой — не только допустил переход армии Аврелиана через Родан, но и дал ей возможность продвинуться далеко в глубь Галлии. Игру Тетрика, по-видимому, поддержали и некоторые его приближенные.

Решающая встреча произошла в начале 274 г. на Каталаунских полях. В разгар сражения Тетрик и его сын сдались Аврелиану, а лишенная командующего армия, естественно, была полностью разбита; оставшиеся воины признали своим императором Аврелиана. Вслед затем он нанес поражение Фаустину. Сепаратная Галльская империя была ликвидирована. Правда, в начале 275 г. императору пришлось снова направиться с войсками в Галлию, где, по-видимому, возникли какие-то беспорядки, но все же единство государства было восстановлено.

В 274 г. Аврелиан отпраздновал в Риме пышный триумф по поводу побед над Пальмирой и Галлией, и в триумфальном шествии были проведены в качестве пленников Зенобия и оба Тетрика. Характерно, однако, что все трое сохранили не только жизнь, но и относительно высокое положение. Зенобия получила земельные владения около Тибура и умерла в старости. Тетрик-старший был назначен корректором Лукании, а младший стал римским сенатором и сделал полную сенаторскую карьеру. Не одной лишь пощадой, но и предоставлением довольно высокого положения этим людям Аврелиан, видимо, стремился не только продемонстрировать прочность своей власти, но и укрепить внутреннее положение в Империи, как это сделал в свое время Август, введя в высший круг знати детей Антония и Клеопатры. Сам пышный триумф должен был знаменовать восстановление единства государства, подвести черту под активными военными действиями и подчеркнуть, что отныне начинается эра мира. Недаром монетные легенды восхваляют вечный мир, принесенный августом (PAX AETERNA, PAX AUGUSTI), а августа представляют как умиротворителя вселенной (PACATOR ORBIS).

Военные победы должны были быть подкреплены стабилизацией внутреннего положения. При Клавдии стоимость антониана достигла низшей точки своего падения, другие деньги вообще перестали выпускаться. Бронзовые ассы исчезли около 253 г., в 255 г. перестал чеканиться сестерций, кроме как для раздачи римскому плебсу. Не стало старинного римского денария. Восточные города еще некоторое время выпускали свои мелкие монеты, но и они исчезли в 60-е гг. Зато антонианов стали чеканить как можно больше. В 270 г. объем выпуска этой монеты удвоился. Доля же серебра в ней постоянно уменьшалась. Без решения финансового вопроса думать о стабилизации государства было невозможно. Попытка пресечь злоупотребления монетчиков и их главы Фелициссима привела к их бунту, жестоко подавленному Аврелианом.

Затем император провел ряд мероприятий, составивших монетную реформу. Были исключены из оборота старые монеты и стали чеканиться новые. В Римской империи не было единого монетного двора. Однако Аврелиан стремился поставить все монетные дворы под свой контроль. Мастерские обязаны были специальными сокращениями обозначать свое местонахождение, чеканить монеты по одному стандарту и с едиными изображениями и легендами на обеих сторонах. Это было важно не только для упорядочения денежного обращения, но и в идеологических целях, поскольку монеты были и средствами пропаганды. После подавления выступления римских монетчиков мастерская в Риме была ликвидирована, и главный монетный двор стал располагаться в Медиолане. Лишь в 272 г. в Риме снова стали чеканиться монеты. Вывод главного монетного двора из столицы поставил под вопрос даже формальную роль сената в выпуске денег. На монетах Аврелиана исчезают буквы SC. Отныне вся финансовая система государства не только фактически, но и юридически становится монополией императора. Сама монетная система была в большой степени реорганизована. Это началось уже в начале правления Аврелиана, но воссоединение с Империей Пальмиры и Галлии дало императорской казне значительный приток богатств, и это позволило приступить к преобразованиям в монетной системе более решительно. Основной монетой остался антониан, но его вес увеличился до 3,8 г, а доля серебра в нем повысилась с 1–2 % (при Клавдии) до 4–5 %. Это дало возможность восстановить денарий в качестве фракции аутониана. Он составлял половину антониана. Аврелиан восстановил и выпуск бронзовой монеты. В качестве таковой выступали сестерций и двойной сестерций, хотя последний выпускался в относительно небольшом количестве. Наконец, Аврелиан стал активно выпускать золотую монету — аурей. Первоначально она была предназначена исключительно для раздачи солдатам, но позже внедрена и в экономическую ткань. Чеканились два вида аурея — легкий, весом до 4,53 г, и тяжелый, приблизительно в 6,5 г, а иногда и больше. Проба и того и другого была весьма высокая — 95 %, т. е. это было почти чистое золото.

Все эти действия должны были вернуть доверие населения к деньгам и тем самым к императорской власти. И частично Аврелиан этого добился. Через некоторое время более или менее стабилизировались цены, и это стало прямым следствием деятельности императора. Аврелиан продолжил в еще большем масштабе политику раздач, причем не только хлеба, как это было обычно, но также мяса, масла и вина. Увеличивая вес раздаваемого хлеба, он подчеркивал, что эта унция была добавлена из египетской добычи, тем самым неразрывно связывая улучшение реального положения низов городского населения с его военными победами. А вино распределялось в портиках храма Солнца, созданного Аврелианом. Таким образом, он четко устанавливал связь между поднятием жизненного уровня основной массы населения Рима и собственными деяниями. Он даже попытался было раздать бесплатно часть необрабатываемых земель в Италии для организации там новых имений, доходы с которых шли бы на обеспечение всех этих раздач. Кроме того, Аврелиан сжег списки должников, жестоко преследовал ростовщиков. По его инициативе было начато строительство в Риме новой стены (оно было задумано еще Децием, но только Аврелиан реально приступил к нему). Это предприятие должно было обезопасить город от возможного нападения и, что тоже было немаловажно, укрепить чувство безопасности у римлян и их веру в могущество императора, а также продемонстрировать способность Аврелиана к большому строительству. Правда, он только начал его, а завершено оно было позже, но и сам замысел, и начало грандиозной стройки резко повышали престиж Аврелиана. Предыдущая стена была построена приблизительно восемь веков назад царем Сервием Туллием. Аврелиан недвусмысленно сравнивал себя с одним из наиболее почитаемых предков римского народа, а сам выступал чуть ли не как новый основатель Города. Проведение этих мероприятий тоже стало возможным благодаря некоторому возрождению экономики и притоку в казну новых средств.

В центр своей внутренней политики Аврелиан поставил укрепление императорской власти во всех ее аспектах. Именно эти интересы подвигли его на подчеркивание своей власти даже внешне. Аврелиан первым среди римлян надел одежду, украшенную золотом и драгоценными камнями, и возложил на свою голову диадему. Такой пышный вид был нужен ему не ради удовлетворения стремления «нового римлянина» к показной роскоши, а именно для того, чтобы показать превосходство императора над всем остальным населением Империи. Это одеяние Аврелиан заимствовал с Востока, и то, что он не был особенно привержен римским традициям, несомненно, облегчало ему этот шаг.

Другим важным средством укрепления императорской власти явилась религиозная политика Аврелиана. Первоначально, судя по монетам, она ничем не отличалась от политики его предшественников, подчеркивавших связь с самыми разными римскими божествами, хотя преимущественно в их военных аспектах. Но затем он предпринял новые шаги. С возвращением из первого пальмирского похода связано и начало введения в Риме культа Непобедимого солнца, скоро ставшего главным богом Римской империи. Это был культ солнечного бога, который уже пытался ввести в Риме Элагабал, что и стоило ему жизни. И Аврелиан учел уроки своего далекого предшественника. В Риме издавна существовал культ Соля, собственного бога солнца, и его введение приписывалось царю Титу Тацию. Широкое распространение почитания Аполлона отодвинуло Соля на задний план. Но в условиях кризиса вообще наблюдается возвращение к некоторым забытым старым божествам, в том числе к Солю. Уже Каракалла считал себя связанным с солнечным богом, и в одной из его надписей появляется Sol Invictus Imperator. Это еще не означало, что культ солнца выдвигается на первый план. При Галлиене и противостоявших ему узурпаторах солнце снова начинает занимать важное место в их религиозной пропаганде. И все это сочетается с широким распространением синкретических культов. Обоим условиям отвечал солнечный культ, введенный Аврелианом.

Очень важен еще один момент. Если Элагабал заставлял римлян поклоняться своему не очень-то понятному римлянам богу в его восточном облике в виде черного камня, то Непобедимое солнце Аврелиана представало в привычном римском виде полуобнаженного юноши с головой, излучающей свет, либо шагающего, либо едущего на квадриге с поднятой благословляющей правой рукой и земным шаром в левой. Более того, сооружая храм этого бога, Аврелиан создал новую жреческую коллегию, членов которой он назвал понтификами бога Солнца (pontifices Dei Solis). Это наименование было неслучайным. С одной стороны, император как бы говорил, что его бог является, по меньшей мере, равноправным с самим Юпитером, а с другой — жрецы должны были носить привычное старинное римское название, что подчеркивало римский, а не какой-то сирийский характер Непобедимого солнца. Понтификами солнечного бога становились не восточные жрецы, а почтенные римские сенаторы. День рождения его был установлен тогда же, что и на Востоке — 25 декабря. но сам праздник — Natalis Solis Invicti — отвечал римским представлениям. И игры, учрежденные в честь нового бога и отмечаемые в этот праздник, носили чисто римский характер, включая соревнования колесниц. Таким новый бог был абсолютно приемлемым для римского сознания второй половины III в. Храм этого бога был построен на Марсовом поле перед Алтарем мира Августа. И это едва ли случайно. Как постройкой новой стены Аврелиан сравнивал себя с римским царем, так созданием этого храма — с основателем империи. Как тот восстановил государство после гражданских войн, так он, Аврелиан, восстановил orbis Romanus.

Однако речь шла не просто о введении нового культа. Непобедимое солнце поднималось над всеми другими богами. Соль вытесняет даже богиню Рому. Отныне покровителем «главы мира» становится не старинная богиня, а великий Соль. Культ его утверждался как официальный, государственный, а отражением его на земле являлся император. Аврелиану приписывается высказывание в речи, обращенной к мятежным солдатам о том, что они напрасно думают, что в их руках судьбы императоров, ибо в действительности не воины, а бог одарил его порфирой, и только бог определит время его правления. Это первое в римской истории заявление, что император своей судьбой обязан только богу (в данном случае речь идет о Непобедимом солнце), и, следовательно, он не ответствен ни перед кем: ни перед народом, ни перед сенатом, ни перед армией. Аврелиан апеллировал уже не к вечности Рима, как это делали его предшественники, а к божественной воле и представал не просто как смертный человек, любимец богов, протеже самого сильного и великого из них, а как земной партнер небесного владыки. И в качестве такового Аврелиан сам выступал как бог, и от бессмертных богов он отличается только тем, что родился на земле. В значительной степени Аврелиан возвращается к практике Калигулы и Домициана, но теперь это уже не воспринимается как проявление безумия или, по крайней мере, тирании. Торжественный внешний вид Аврелиана также ясно показывал, что он является воплощением и представителем бога на земле. С точки зрения истории религии это все закономерный шаг в религиозном развитии Рима. С политической точки зрения введение государственного культа стало решительным шагом на пути усиления римского монархизма.

Утвердить все эти автократические тенденции Аврелиан смог, сломив определенное сопротивление. Бунт монетчиков был вызван своекорыстными интересами их начальника Фелициссима, боявшегося наказания за проводимую им фальсификацию монет. Но за ним, вероятно, стояли некоторые сенатские круги, а к самому бунту примкнули и другие группы населения Рима. Это выступление было подавлено с необыкновенной жестокостью. Возможно, происходили и какие-то другие беспорядки. Аврелиан казнил нескольких сенаторов, по-видимому, замешанных в заговоре (или заговорах) против него. Сенатская оппозиция, и так довольно слабая, была полностью разгромлена.

Пышный триумф, отпразднованный Аврелианом в 274 г. за победы над Пальмирой и Галлией, еще более укрепил его власть. Может быть, вскоре после него он задумал новый восточный поход, на этот раз против персов. Было ясно, что после ликвидации буфера, каковым была Пальмирская держава, новое столкновение между Римом и Персией становилось неизбежным. Вероятно, Аврелиан решил взять на себя инициативу. В 275 г. он отправился в поход против Персии, но на пути в конце сентября или в начале октября того же года был убит.

Убийство Аврелиана было результатом заговора в его собственном окружении. Обстоятельства его принципиально отличаются от ситуации с заговором против Галлиена. Тогда он возник в среде высших военачальников, с которыми, вероятно, были связаны и сенаторы. Теперь инициатором выступил некий не то Мнестей, не то Эрот. Возможно, что это были реально два имени одного человека или результат небрежного прочтения латинским автором греческого μηνυτής (осведомитель), что совпадает с его должностью. Он принадлежал к ближайшему окружению императора, а его поступки были вызваны чисто личными причинами: он испугался наказания то ли за какие-то свои действия, то ли за оплошности. Мнестей-Эрот составил фальшивое письмо от имени императора, в котором упоминались люди, якобы приговоренные Аврелианом к смерти. Показав его названным в нем людям, он убедил их убить императора. Зная близость Мнестея-Эрота к Аврелиану и жесткий характер императора, они ничего не заподозрили, и в результате Аврелиан был убит. Непосредственным убийцей был некий Мукапор. Имя это фракийское. Он мог принадлежать к командирам воинских соединений, созданных в результате военной реформы Галлиена и сохранявших свой этнический характер.

Заговорщиками были командиры среднего ранга, хорошо знавшие императора и довольно к нему близкие, чтобы иметь возможность осуществить свой замысел. Ни о сенаторах, ни о высших военачальниках речь не идет.

Правление Аврелиана стало очень важным этапом в истории Римской империи. В самых разных областях он заложил основы нового строя, который возникнет уже после выхода Рима из состояния «военной анархии». Но это было только началом выхода.

За пять с половиной лет своего правления Аврелиан создал мощную систему сильной личной власти, где практически не было места никому, кроме самого императора, поэтому его неожиданное убийство создало политический вакуум. И армия, и ее высший командный состав растерялись. Что касается заговорщиков, то больше всего они стремились спасти собственные жизни, и поэтому у них не было никакой кандидатуры на трон. В такой ситуации единственным институтом, еще сохранившим хотя бы тень авторитета, явился сенат. И из армии были направлены послы в Рим, чтобы сенаторы избрали императора по своему усмотрению (создается впечатление, что к сенату обратились рядовые воины через головы своих командиров). Но сенат, так же как и армия, оказался не готов к избранию императора. Наступило междуцарствие.

В это время значительную роль в государстве играла вдова Аврелиана Ульпия Северина. Будучи женой, а затем вдовой популярного в армии императора, она обладала огромным авторитетом в войсках, что в большой степени способствовало сохранению единства армии, отсутствию каких-либо узурпаций и политической стабильности в сложный период междуцарствия. Одна из монет, выпущенных непосредственно в Риме, изображает Северину в виде Венеры с диадемой на голове. В римском мифе Венера выступает как прародительница Рима, и отождествление с ней императрицы подчеркивает ее значимость для империи. На другой монете Северина отождествляется с Юноной Региной, воплощая, таким образом, римскую государственность. Если учесть авторитет Северины в войсках и то, что монеты отныне выпускались от ее имени, можно предположить, что она играла какую-то роль и в управлении государством, может быть, даже официально возглавляя его. Если это так, то перед нами уникальный случай в римской истории,[29] который мог быть следствием автократии ее мужа.

Наконец, после двукратного отказа избрать императора сенат 26 сентября 275 г. избрал принцепсом 75-летнего богатого сенатора М. Клавдия Тацита. Это, безусловно, стало результатом какого-то компромисса, достигнутого за время междуцарствия, возможно, правление старика давало временной промежуток для поиска более подходящей кандидатуры. То, что сенат возлагал на нового императора надежду на возвращение чуть ли не к временам августовского паритета, несомненно. И Тацит старался создать такое впечатление. На его монетах появляется легенда restitutor rei publicae, ее нельзя не сопоставить с официальным лозунгом Августа о восстановлении государства (res publica restituta). В свое время это заявление первого принцепса вызвало чрезвычайно благожелательный отклик у большинства граждан, видевших в этом прекращение периода хаоса и бесправия. Тацит явно рассчитывал на подобную реакцию. И трата им своих денег на государственные нужды, и различные моральные предписания также очень напоминают поступки Августа. На монетах исчезает выражение deus et dominus. Иногда он именуется «создателем подлинной свободы» (verae libertatis auctor). Libertas была излюбленной темой практически всех императоров, а также узурпаторов. Каждый претендовал либо на восстановление свободы, либо на ее сохранение. Не стоял в стороне от этого и Аврелиан. Но для него, как и для его предшественников, свобода была связана с личностью самого императора — Libertas Augusta. Тацит же претендует на возрождение подлинной свободы, связанной скорее со свободной активностью сената, чем с деятельностью принцепса. Даже его претензия на родство с великим Тацитом и забота о сохранении и распространении его сочинений тоже говорят о демонстративной принадлежности к антидеспотической традиции. С другой стороны, Тацит подчеркивал континуитет императорской власти. Его первым делом после прихода к власти было наказание убийц Аврелиана. Другим актом Тацита было обожествление последнего. Конечно, во время правления Аврелиана сенат неоднократно воздавал ему всяческие почести, но это не говорит о его искреннем отношении к императору Уже не раз бывало, что чем большее раболепие выказывали сенаторы к правящему императору, тем с большим удовольствием растаптывали его память. Возможно, что и наказание убийц, и обожествление убитого входили в договоренность с армией, но в любом случае они подчеркивали значение самой императорской власти.

Какими бы ни были личные убеждения Тацита, время диктовало свои условия. И вскоре после прихода к власти он столкнулся с сенатом. Император просил консульства для своего единоутробного брата Флориана (явно, чтобы стать консулом-суффектом, поскольку ординарным консулом в 276 г. становился он сам вместе с Эмилианом), но получил решительный отказ сената, ссылавшегося на закрытие списка будущих консулов. В попытке назначения Флориана консулом сенаторы могли увидеть (и это, пожалуй, было справедливо) стремление Тацита обеспечить трон за своей семьей. Получив отказ осмелевшего сената, Тацит назначил Флориана префектом претория, что не требовало никакого согласования с ним. Так что Тацит, потерпев неудачу с назначением Флориана консулом, взял реванш, фактически сделав брата своим заместителем. Это могло рассматриваться как вызов сенату и демонстрация недопущения его в сферу полномочий императора. Другого своего родственника, Максимина, Тацит сделал наместником Сирии. Таким образом, назначая своих родственников на важнейшие посты, он следовал обычной практике своих предшественников. Ключевым при обсуждении взаимоотношений Тацита и сената является вопрос об отношении императора к эдикту Галлиена о запрещении сенаторам военной службы. Тацит явно продолжил политику Галлиена и не вернул сенаторам право командования войсками. А это означает, что говорить о Таците только как об исполнительном органе сената, конечно же, нельзя.

Сенат мог рассматривать его избрание как свою победу, но сам Тацит в своей деятельности «сенатским» императором ни в коем случае не был. Единственное, чего добился сенат, так это гораздо большее, чем при Аврелиане, уважение к себе и возвращение некоторых чисто формальных полномочий. Сами сенаторы могли считать, что власть вернулась к их сословию, и отказ сената назначить Флориана консулом (чего, конечно, не могло бы быть не только при Аврелиане, но и при Галлиене) говорит об этом. Но последующие события показали иллюзорность всех таких надежд и расчетов. У сената оставался только многовековой авторитет, а этого было слишком мало для осуществления им важной (не говоря о решающей) политической роли.