Политическая история Римской империи. Том II

X ПАДЕНИЕ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

Взятие Рима вандалами. 16 марта 455 г., на следующий день после убийства Валентиниана, Петроний Максим был официально провозглашен императором. Правда, сразу после убийства Валентиниана появились еще два кандидата — Майориан и Максимиан. Оба они ранее служили под командованием Аэция и, вероятно, пользовались доверием в армии. Майориана поддержала и императрица Евдоксия, однако богатство Петрония Максима решило дело. Во главе армии новый император поставил Авита, дав ему ранг магистра обеих армий praesentalis. Этот выбор был неслучаен. Авит уже был известен не только своими деяниями, но и тесной связью с вестготским двором в Тулузе. Петроний Максим явно стремился приобрести поддержку вестготского короля. С этой целью он вскоре направил Авита своим послом в Тулузу. Прибыв к Теодориху II, с которым он был давно дружен, Авит от имени Петрония Максима предложил тому военный союз. Объединение сил Империи и самого тогда сильного варварского государства Западной Европы позволило бы обеим сторонам создать мощный альянс, с которым должны были бы считаться и другие варварские королевства, в том числе Вандальское, и Восточная империя. С другой стороны, Петроний Максим намеревался укрепить свое положение в самой Империи, войдя, как в свое время мечтал Аэций, в правившую до него императорскую семью. Он принудил к браку с собой вдову Валентиниана Лицинию Евдоксию, а своего сына Палладия, объявленного цезарем, женил на ее дочери Евдокии.

Рассказывают, что Евдоксия ненавидела своего нового мужа и решила отомстить за убийство Валентиниана. Она обратилась за помощью к вандальскому королю Гейзериху. В свое время Валентиниан обещал руку Евдокии сыну Гейзериха Гунериху, когда тот некоторое время находился в Италии в качестве заложника верности вандальского короля заключенному с Империей миру. Разумеется, насильственный брак Евдокии с Палладием вызвал возмущение короля, и он благожелательно откликнулся на обращение Евдоксии. Впрочем, эта версия, хотя и была широко распространена, едва ли верна. Гейзерих, скорее всего, использовал возникший политический вакуум для грабежа Рима и насильственного заключения брака его сына с Евдокией, что ему было очень важно для поднятия своего авторитета. В конце мая 455 г. вандалы высадились в устье Тибра и 31 мая расположились перед Римом. Через три дня они вошли в город. В Риме не было гарнизона, так что он являлся легкой добычей. Только папа Лев I, встретив Гейзериха в городских воротах, умолял его пощадить беззащитный город. Находившиеся в Риме Петроний Максим и его сын бежали, но на пути были убиты. Все правление Петро-ния Максима продолжалось лишь два с половиной месяца.

Рим снова попал в руки варваров. В отличие от того, как это было в 410 г., это событие уже не вызвало такого шока. Римляне привыкли к победам варваров. Незадолго до этого события массиалийский пресвитер Сальвиан написал сочинение «О правлении Божьем», в котором ясно утверждал, что все несчастья римлян являются карой Божьей за их глубокое нравственное разложение, что развращенное римское общество в ближайшее время неминуемо рухнет, что перевес в мире будет на стороне чистых и благородных варваров. А знатный и богатый галло-римлянин Сидоний Аполлинарий, ставший в 455 г. зятем Авита, описывал вестготского короля не как грубого варвара, а как образованного и утонченного римлянина. Дочь императора не сочла зазорным брак с сыном варварского короля.[258] Правда, ее бабушка Галла Плацидия тоже была женой варвара, но пленницей, а теперь, наоборот, варварский принц жил заложником при равеннском дворе. Смешанные браки становились все более частыми в римской элите, а варвары появлялись среди консулов и патрициев. Римляне разных слоев населения были нравственно и мысленно готовы к фактическому подчинению варварским королям.[259]

Гораздо большее впечатление, чем сам факт нового взятия Рима варварами, произвело его дикое разрушение. Вандалы, не вняв просьбам папы, в течение двух недель подвергали город такому разгрому и грабежу, что слово «вандализм» стало синонимом бессмысленного и жестокого разрушения. Добычей вандалов стали драгоценные металлы и все украшения, половина позолоченного декора Капитолийского храма. Со своих постаментов были сняты статуи, разрушены не только дворцы и особняки, но и многочисленные дома. Среди трофеев был и бронзовый подсвечник из Иерусалимского храма, в свое время привезенный в Рим Титом. После вандальского грабежа Рим полностью оправиться уже не мог.

После разгрома города вандалы отправились назад в Африку, увозя с собой не только награбленные богатства, но и императрицу Лицинию Евдоксию и ее двух дочерей — Евдокию, которая все же стала женой Гунериха, и Плацидию, несостоявшуюся невестку Аэция, к тому времени являвшуюся женой сенатора Олибрия, принадлежавшего к фамилии Анициев. В вандальский плен был увезен и сын Аэция Гауденций. Олибрий же, кажется, сумел избежать плена и бежал в Константинополь. Гейзерих не ограничился пленением членов императорской семьи. Попытка восточного императора Маркиана добиться освобождения членов императорской семьи не удалась.

Авит и вестготы. Убийство Петрония Максима создало новый политический вакуум. В семье Феодосия I больше не было потомков по мужской линии, не было и людей, родственными связями объединенных с этой семьей. Дочери Валентиниана стали пленницами вандальского короля, и хотя его будущий зять Олибрий сумел избежать плена и обосноваться в Константинополе, восточный император не имел достаточно сил, чтобы навязать Западной империи эту фигуру в качестве императора. После тяжелейшего разгрома Рима ни о какой возможности для римского сената сделать августом своего избранника не было и речи. Власть в Равенне оказалась в руках двух военных командиров — Майориана и Рицимера. Оба они были испытанными воинами, оба воевали под командованием Аэция, оба имели, по-видимому, авторитет в войсках. Однако майские события 455 г. были, по всей вероятности, и для них столь неожиданными и шокирующими, что они и сами не думали о троне, и подходящей для этого кандидатуры у них не было. И тогда инициативу проявил Авит.

Во время вандальского разгрома Рима Авит находился при дворе вестготского короля Теодориха II, куда он, как об этом сказано ранее, был направлен Петронием Максимом. Сам богатый и знатный галл, Авит давно поддерживал хорошие отношения с вестготами. Он много времени пробыл при дворе Теодориха I и был личным другом будущего Теодориха II. Теодорих I погиб в битве на Каталаунских полях. Там же, на поле сражения, был провозглашен королем его сын Торисмунд, занявший резкую антиримскую позицию. Используя значительное ослабление римских сил после кровопролитной войны с Аттилой, он стал расширять свои владения. В частности, вестготы напали на римских союзников аланов в центре Галлии, и территория королевства стала простираться вплоть до Лигера. Однако Торисмунд скоро вступил в конфликт с собственными братьями, и те в 453 г., т. е. всего через два года после восшествия его на престол, выступили против него. Торисмунд был коварно убит собственным клиентом, и королем стал Теодорих II. Он радикально изменил политику своего брата. Когда в Тулузе узнали о разрушении Рима и гибели римского императора, Авит и Теодорих решили действовать. Кто из них стал непосредственным инициатором этого, неизвестно. Во всяком случае, Авит, находясь в Бурдигале, втором по значению городе Вестготского королевства, объявил себя императором, и Теодорих, будучи в Тулузе, тотчас признал его. Более того, вестготский король заявил, что он станет другом Рима, если Авит будет вождем, и воином, если тот — государем. 9 июля 455 г. собравшиеся в Арелате представители галльской знати (может быть, и командиры находившейся там армии) поддержали Авита. Во главе армии он двинулся в Италию. Такой поворот событий стал для Равенны неожиданным. Майориан и Рицимер заявили о признании Авита императором. Без всякого сопротивления тот вошел в Италию.

Таким образом, трон западного императора занял фактически ставленник вестготского короля. Это событие стало важным поворотным пунктом в истории Западной Римской империи. Выше говорилось, что договор, заключенный в 382 г. Феодосием с вестготами, явился началом нового этапа в отношениях Империи и варваров. В результате на ее территории создавалось неримское автономное государство, связанное с Римской империей только специальным договором. И это стало образцом для появления подобных государств на имперской территории. Правда, некоторые из них формально признавали верховную власть императора, но это не меняло сути дела. Теперь начался следующий этап. Отныне варвары не ограничивались фактической или даже официальной властью над отдельными территориями Империи, а начинали ставить своих людей на императорский трон. Можно говорить, что они превращались в хозяев, по крайней мере, западной части Римской империи. Протагонистами этого нового этапа опять выступили вестготы.[260]

Перед Авитом встали серьезные задачи. С помощью вестготов он сумел подчинить себе Западную империю, но для оформления законности власти ему нужно было добиться признания восточного императора. Однако тот решительно отказался. 1 января 456 г. по уже давно установившемуся обычаю Авит в Риме вступил на пост консула. Но если обычно (хотя и не всегда) два консула представляли две части Империи, то на Востоке обоими консулами стали некие Иоанн и Варанес (или Баранес). О них ничего другого, кроме самого факта их консульства, неизвестно, и, по-видимому, единственным резоном их назначения стала демонстрация непризнания переворота, свершившегося на Западе, чему Авит и его сторонники противопоставили союз с вестготами, который должен был возродить Империю, отвоевать ее территории, попавшие в руки варваров, и восстановить власть римского императора в западной части государства. Разумеется, в тот момент нельзя было и думать об отвоевании, например, Британии, но более близкие земли, казалось, вполне можно было отнять у варваров. После распада державы Аттилы гунны уже не являлись наиболее грозными противниками. Их остатки еще время от времени тревожили Восточную империю, но на Запад они не претендовали. Там надо было бороться с вандалами, особенно ставшими сильными после взятия ими Рима, и свевами. Задачи были разделены между союзниками. Вестготам было поручено воевать в Испании.

Значительная часть Испании в это время находилась в руках свевов, а территории, им еще не подчиненные, подвергались их частым набегам. Совсем недавно вестготы (по-видимому, по поручению или просьбе Аэция) подавили восстание багаудов в Тарраконской Испании и теперь должны были разгромить свевов. Вестготская армия во главе с Теодорихом вошла в Испанию. В ожесточенном сражении свевы были разбиты. Готы захватили столицу свевов Бракару, а затем двинулись в Лузитанию и там снова их разгромили. Свевский король Рехиарий, бежавший в Порт Кале на границе между Лузитанией и Галлецией, был захвачен в плен.

В это же время римляне одерживали победы над вандалами. Мар-киан, как уже говорилось, не сумел добиться освобождения членов императорской семьи, уведенных в плен вандалами. Войском же, которое могло бы силой заставить их выполнить его требование, он тогда не обладал. Гейзерих решил использовать благоприятное, как ему казалось, положение, чтобы распространить свою власть на Европу. Его первой целью стала Сицилия. На острове высадились большие силы вандалов. Авит направил туда армию и флот, поручив общее командование Рицимеру, назначенному магистром воинов и в этом качестве направившемуся на Сицилию. Около Агригента в упорном сражении он разбил вандалов, а в скором времени после этого одержал над ними новую победу, на этот раз морскую, у берегов Корсики. Империя могла ликовать, ибо эти победы явно воспринимались как реванш за недавний разгром.

Победы в Испании и в непосредственной близости от Италии доказывали на первый взгляд правильность стратегии Авита, однако он не учел противоположные факторы. В период правления Валентиниана III вновь несколько возвысилась роль самого Рима. Город по-прежнему являлся символической столицей Империи (всей Империи, а не только ее западной части) и время от времени начинал осуществлять столичные функции. Сюда, перестав быть правительницей, уехала Галла Плацидия, много внимания Риму уделял сам Валентиниан. Недаром там в момент его захвата вандалами находились обе его дочери и зять. Аэций, также понимая значение Рима и его сената, пытался наладить с ними отношения. Так, официально прошла реабилитация Никомаха Флавиана, в свое время покончившего с собой после победы Феодосия над Евгением. В специальном послании, направленном в сенат от имени правивших августов Феодосия II и Валентиниана, говорилось, что речь идет об исправлении несправедливостей, причиненных не только самому Флавиану, но и всем знаменитым людям, прославившим государство. Флавиану в ознаменование его заслуг было решено поставить статую, причем позаботиться о проведении решения в жизнь было поручено его внуку Аппию Никомаху Декстеру, бывшему префекту Рима. Авит тоже понимал значение Рима, но его отношения с Городом и его знатью были далеки от идеальных. Римская и вообще италийская знать соперничала с галльской аристократией и приход к власти Авита рассматривала лишь как победу последней. Отказ Маркиана признать его еще больше способствовал усилению враждебности римской сенаторской знати к этому императору. Соперничали между собой не только итало-римская и галло-римская знать, но и стоявшие в Италии и Галлии армии. Галльская армия в это время была чрезвычайно ослаблена, и ее бескровная победа в 455 г. была обусловлена только фактором некоторой неожиданности. Теперь неожиданность прошла, а победы над вандалами, одержанные именно италийскими воинами, подняли их самоощущение. Рицимер и Майориан, вынужденные признать Авита, выступили против него.

Вскоре после побед над вандалами эти генералы подняли открытый мятеж. В их распоряжении была большая часть всей армии Западной империи. Мятежников поддержало население Рима, где в это время царил голод. Вестготы, союз с которыми обеспечил Авиту приход к власти, были заняты делами в Испании и реагировать на события в Италии не могли. Авит собрал все силы, имевшиеся в его распоряжении (это были лишь относительно слабые части галльской армии). 17 октября 456 г. около Плаценции произошла битва с вполне ожидаемым результатом: армия Рицимера и Майориана одержала победу. Авит попал в плен, но победители, явно не желая ссориться с вестготами, сохранили ему жизнь. Он был официально низложен и сделан епископом одного из городов.[261]

После низложения Авита императора на Западе больше не было. Официальным главой всего государства стал восточный император Маркиан. Не стало и префекта претория в Галлии. Этот пост самовольно занял некий Пеоний, выходец из куриальной среды, но благодаря выгодному браку получивший большие богатства и вошедший в круг самых влиятельных членов галло-римской аристократии. В условиях возникшего междуцарствия он решил сделать ставку на Марцеллина, в это время фактически самовластно распоряжавшегося в Далмации, однако встретил решительное сопротивление Майориана и Рицимера. В их руках снова оказалась власть в Италии и Риме, и на этот раз они решили не ждать нового сюрприза. Оба генерала начали переговоры с восточным императором Маркианом относительно кандидатуры его нового западного коллеги. Им стал по инициативе Рицимера Майориан. 28 декабря 456 г. армия в Равенне провозгласила его императором, и сенат подтвердил выбор армии. Но и он сам, и Рицимер решили все же добиться легитимации со стороны Маркиана. Однако в конце января 457 г. Маркиан умер, и на Востоке, в свою очередь образовался политический вакуум, но был довольно быстро ликвидирован, поскольку командующий восточно-римской армией Аспар настоял на избрании своего подчиненного Льва, который 7 февраля 457 г. и стал императором. То ли Лев, то ли еще Маркиан назначил Майориана и Рицимера магистрами обеих армий на Западе, а последнего к тому же возвел в ранг патриция. В результате на Западе продолжилась довольно длительная полоса междуцарствия. За это время резко выросло значение Рицимера.

Флавий Рицимер был варваром на римской службе. Его дедом с материнской стороны был вестготский король Валлия, который стал первым королем Тулузского королевства. По отцовской линии Рицимер происходил из свевского королевского дома, а его зятем (мужем сестры) был бургундский король Гунтиох. Такие родственные связи обеспечивали ему поддержку варваров. Сам же Рицимер явно ощущал себя в первую очередь римлянином, он верно служил Империи, и его ни в коем случае нельзя считать просто проводником варварских интересов. Тем не менее варварское происхождение не давало ему возможности самому занять трон, поэтому он активно поддерживал кандидатуру своего друга и коллеги Майориана. В отличие от Рицимера, Майориан принадлежал к знатной римской фамилии. Его дед, тоже Майориан, служил при Феодосии I. Он был магистром обеих армий в Иллирике и прославился своими победами над некоторыми задунайскими племенами варваров. Майориан вступил в какой-то конфликт с Аэцием и был вынужден выйти в отставку, несмотря на еще сравнительно молодой возраст. После же смерти Аэция он не только вернулся на службу, но и получил повышение, став командиром придворной гвардии. Сам он в этот период междуцарствия успешно воевал с аламанами, вторгшимися в Рецию. В конце концов, Лев согласился с кандидатурой Майориана, хотя и признал его не августом, а только цезарем, давая этим понять, что единственным полноправным главой всей Империи является только он, Лев. И когда в следующем году Майориан, как но было принято, стал консулом, Лев его таковым не признал. В ответ и Майориан отказался считать Льва консулом. Дело могло дойти до полного разрыва между двумя частями Империи, что перед лицом все растущей угрозы со стороны варваров было совершенно нежелание но, особенно для западной части. И вскоре Майориан уступил: с мая 458 г. консульство Льва было признано и на Западе.

Рицимер и западно-римские императоры. У власти октален тандем Майориан Рицимер. Новый император официально поручил Рицимеру командование всеми войсками (cura rei militaris). При этом он был возведен в ранг патриция и даже назван родственником императора. В 458 г., как это было положено, консулом стал, как уже говорилось, Майориан, но зато в следующем году этот почетный пост занял Рицимер. Такое чередование консульств подчеркивало чуть ли не официальный дуализм верховной власти в Западной Римской империи.

Задачи, которые стояли перед правящим тандемом, были весьма серьезными. Очень тяжелым было внутреннее положение. Утрата богатых провинций нанесла сильнейший удар казне, и восполнить потери можно было только за счет увеличения налогов. Но это, со своей стороны, сказывалось на экономике. Люди не могли выплачивать все требуемые суммы, и император был вынужден с этим считаться. Одним из первых актов Майориана стало прощение задолженности. Затем он восстановил старую, но к этому времени фактически исчезнувшую должность «защитника города» (defensor civitatis), что должно было помочь возрождению хозяйственной активности горожан.

В своих законах Майориан всячески подчеркивал значение куриалов в жизни государства. Император демонстрировал свою заботу о восстановлении Рима, разрушенного вандалами, дабы предотвратить «искажение лица священного города». Стремился он и приобрести поддержку римского сената. Вскоре после вступления на престол он обратился к нему, подчеркивая, что стал императором не только по воле армии, но и по выбору сената. Майориан призывал сенаторов разделить с ним заботы по управлению государством и обещал знакомить их со всеми своими решениями. Каким бы демагогичным ни было это заявление, оно явно определяло курс нового императора на сотрудничество с римской знатью.

Не менее серьезными были военно-политические проблемы. Когда Теодорих узнал о свержении своего ставленника Авита, он немедленно вывел свои войска из Испании, оставив там только небольшие отряды, фактически прекратившие войну со свевами. Правда, главной своей цели на Пиренейском полуострове вестготы добились: через некоторое время Свевское королевство превратилось в сравнительно небольшое государство под протекторатом вестготов, и о гегемонии свевов в Испании уже не было речи. Свои главные усилия Теодорих сосредоточил на Галлии. Свержение Авита послужило ему сигналом к полному разрыву с Империей и возобновлению завоеваний. Вестготы снова осадили Арелат. Командующего войсками в Галлии Агриппина обвинили в том, что он якобы договорился с варварами о сдаче им всех галльских провинций. Агриппин был заменен другом Майориана Эгидием. Тот сумел отбить вестготов от Арелата. Прибывший затем в Галлию Майориан заключил с Теодорихом мир, в результате которого вестготский король очистил захваченные территории и снова признал себя союзником римского императора.

В это же время и бургунды начали расширять свои владения, захватывая земли и города в долине Родана. Совсем недавно бургундский король Гунтиох вместе со своим братом Хилперихом (тоже носившим титул короля) возглавлял бургундский контингент, сражавшийся вместе с вестготами в Испании против свевов. Теперь он также предъявил претензии на часть галльской территории. Недовольство галльской знати свержением Авита было столь велико, что галло-римляне поддержали бургундов и те захватили значительную часть Первой Лугдунской провинции, включая сам Лугдун, добровольно открывший свои ворота варварам. Майориану пришлось выступить против бургундов. Они потерпели поражение, но он, трезво оценивая обстановку, удовлетворился формальным признанием своей власти и оставил за бургундами провинцию, кроме самого Лугдуна, вернувшегося под непосредственную власть императора. За свою поддержку бургундов Лугдун был наказан увеличением налога.[262] Может быть, в мирном исходе этой борьбы сыграли некоторую роль и родственные связи Рицимера.

Победы в Галлии подняли престиж Майориана. Проводимая им внутренняя политика сделала его популярным в гражданской среде. Правда, Эгидий не сумел отбить рипуарских франков, захвативших Колонию Агриппину, но это произошло на периферии Империи и мало повлияло на общее настроение. Рост авторитета Майориана осложнил отношения внутри правящего тандема. Император, по-видимому, стал стремиться к нейтрализации влияния Рицимера. С этой целью он стал собирать вокруг себя друзей, связанных с армией. Среди них был уже отмеченный Эгидий, возглавивший галльскую армию. Другого своего сторонника, Непоциана, император назначил вторым магистром обеих армий. Во главе отдельной армии был поставлен еще один личный друг Майориана (и родственник Эгидия) — Марцеллин. Сравнительно недавно его кандидатура выдвигалась в качестве преемника Авита, но теперь Майориан решительно привлек его к себе. Таким образом, под началом императора стала собираться мощная армия, которая могла противодействовать Рицимеру, опиравшемуся на италийские силы. Влияние Майориана и его друзей могло еще более возрасти в случае успеха его нового предприятия.

Майориан, в самом начале своего правления объявивший о восстановлении римского мира, стал подготавливать экспедицию против самого на тот момент страшного врага — вандалов. Она должна была стать и реваншем за недавний разгром Рима. Базировалась экспедиция на юго-восточном побережье Испании. Здесь было сосредоточено более 300 кораблей, на которых римская армия должна была переправиться в Африку. Чтобы обезопасить свой тыл от возможных нападений, Майориан направил послов к свевам с сообщением о заключении прочного мира между ним и Теодорихом. Задачей Непоциана было, вероятно, установление контроля над Испанией. Одновременно на Сицилии было сосредоточено другое войско, под командованием Марцеллина, назначенного императором на пост магистра воинов. Таким образом, Галлия, Испания, Сицилия, а в случае победы над вандалами и Африка находились бы под полным контролем Майориана. Однако какой-то предатель предупредил вандалов о флоте, и те неожиданно напали на стоявшие на якоре римские корабли, полностью их уничтожив.[263] Гибель флота сделала африканскую экспедицию невозможной, и Майориан, так и не снискав славы победителя вандалов, вернулся в Италию практически и без армии.

Рицимер, несомненно, понимал опасность для него формирования Майорианом своей группировки, фактически контролировавшей все провинциальные армии, а также популярности Майориана. Все это грозило его положению фактического руководителя правительства. Не мог он не помнить и о судьбе Аэция, под командованием которого они оба недавно служили. И Рицимер принял свои меры. Боясь одновременно и Майориана, и Марцеллина, он подкупил гуннов, главную силу армии последнего, и тот, потеряв своих воинов, был вынужден покинуть Сицилию. А когда в 461 г. Майориан прибыл в Италию, его встретили офицеры Рицимера, и 2 августа в знак свержения они сорвали с него пурпурную мантию. Через пять дней Майориан был обезглавлен. Власть полностью сосредоточилась в руках Рицимера.

Несколько месяцев после свержения и убийства Майориана прошли, вероятно, в переговорах между Рицимером и восточным императором Львом. Рицимер, по-видимому, искал такую фигуру, которая, с одной стороны, не угрожала бы его реальной власти, как это делал в конце своего правления Майориан, а с другой — была бы легитимирована признанием Константинополя. К тому же военное положение Западной империи было таково, что без активной поддержки восточного правительства ей было очень трудно сопротивляться усиливавшемуся натиску варваров. Однако и продолжение междуцарствия становилось опасным для Рицимера. Поскольку официальным главой всей Империи оставался Лев, то он, по крайней мере формально, имел возможность снять Рицимера с должности, и было неизвестно, как это повлияет на политическую ситуацию на Западе, тем более что Рицимер не был уверен в безусловном подчинении ему всей западной армии, в которой Майориан был весьма популярен, поэтому, не дожидаясь согласия Льва, он настоял на избрании сенатом нового императора. Выбор пал на пожилого сенатора Либия Севера. Его кандидатура вполне устраивала италийскую знать, ибо Север был уроженцем Лукании и, следовательно, сам к ней принадлежал. Являясь сенатором, он не имел никаких связей с армией, так что не представлял угрозы для Рицимера. 19 ноября 461 г. Север был в Равенне провозглашен императором.

Если в 456–461 гг., можно сказать, правил тандем, то после убийства Майориана вся власть сосредоточилась в руках Рицимера, для которого Север являлся лишь юридической ширмой. Всевластие варварского генерала и не скрывалось. Легенды монет Либия Севера упоминали не только «наших господ», т. е. Льва и Севера, но и патриция Рицимера. Именно сан патриция и пост магистра обеих армий praesentalis и определяли официальное положение последнего. Однако Лев так и не признал нового западного императора, он, с его точки зрения, являлся узурпатором. Это делало более уязвимой и власть самого Рицимера. Но еще важнее было то, что свершившийся переворот не поддержала и значительная часть армии. Марцеллин, вынужденный покинуть Сицилию, решительно отказался признать марионеточною императора. Собрав новую армию вместо бросившей его на Сицилии, он стал совершенно самостоятельным правителем Далмации; получив от Льва титул магистра воинов, он стал подготавливать поход в Италию для свержения Севера и Рицимера. Не признал Севера и командовавший войсками в Северной Галлии И ндии Он также начал подготовку к походу в Италию. Наконец, вандальский король Гейзерих выступил с новыми претензиями. Он в исполнение прежней договоренности все же женил своего старшего сына Гунериха на дочери Валентиниана Евдокии и теперь потребовал в качестве приданого всю собственность убитого императора, а также все оставшиеся еще официально римскими провинции Африки, Сицилию, Сардинию и Балеарские острова. Кроме того, от имени сына Аэция Гауденция, также находившегося в плену у вандалов, он предъявил претензии на все имущество Аэция. Гейзерих был готов подкрепить их военной силой.

Рицимер увидел себя окруженным со всех сторон. Правда, угроза, исходившая от Эгидия, скоро отпала, так как тот оказался вовлеченным в новую войну с вестготами. То ли Рицимер сумел вовлечь в нее Теодориха, то ли тот сам решил использовать политическую нестабильность для расширения своих владений, как бы то ни было, скоро в центре Галлии развернулись бои между вестготами и войсками Эгидия. Тот сумел одержать ряд побед и остановить вестготское наступление, но от своей главной цели — свержение Севера и Рицимера — он был вынужден отвлечься, однако по-прежнему отказывался подчиняться равеннскому патрицию и его марионеточному императору. На севере Галлии возникло фактически независимое государство во главе с Эгидием. Арвары даже называли его королем римлян (гех Romanorum), подразумевая под последними население Северной Галлии. Теперь почти вся Галлия была потеряна для Империи. Только ее юго-восточная часть, примыкавшая к Альпам, оставалась под властью императора.

Рицимер был вынужден обратиться за помощью к восточному императору. Хотя Лев так и не признал Севера, отказать ему он не мог, поскольку это нанесло бы серьезный удар по его авторитету. В то же время военное вмешательство в западные дела требовало подготовки. И Лев прибег к дипломатии. Он направил специальное посольство к Марцеллину, потребовав от него воздержаться от похода в Италию, и тот был вынужден согласиться. При этом он полностью властвовал в Далмации. Восточный император сумел добиться двойной цели: он предстал спасителем государства от новой гражданской войны и в то же время сохранил постоянную угрозу вторжения Марцеллина в Италию. Другое посольство Лев направил к Гейзериху. Здесь его успехи оказались более скромными. Он сумел добиться, что Лициния Евдоксия и ее младшая дочь Плацидия были освобождены и отправились в Константинополь. Евдокия же как невестка Гейзери-ха осталась в Карфагене. Не отказался Гейзерих и от претензий на то, что считал ее приданым, как и на наследство Аэция. Более того, пока шли все переговоры, вандалы захватили оставшиеся африканские провинции, а также Сардинию с Корсикой и Балеары. Отпуская Плацидию в Константинополь, Гейзерих потребовал, чтобы ее муж Олибрий как законный наследник Валентиниана стал западно-римским императором. Становилось ясно, что мирным путем остановить продвижение вандалов не удастся. Лев и Рицимер стали готовиться к войне с ними.

14 ноября 465 г. умер Либий Север. Распространились слухи, что его отравил Рицимер. Едва ли они были оправданны, так как нахождение Севера на троне полностью устраивало Рицимера. Последующие события показали, что у него не было никакой кандидатуры на западный трон, что было бы, конечно, невозможно, если бы он действительно умертвил свою марионетку. Началось самое долгое в истории Западной Римской империи междуцарствие. Оно явно было заполнено длительными переговорами между двумя дворами — константинопольским и равеннским, в ходе которых, по-видимому, всплыла кандидатура Олибрия. Она, казалось бы, должна была устроить обе стороны. Олибрий был зятем Валентиниана III, и его приход к власти в Равенне можно было расценить как продолжение прежней династии. Кроме того, он принадлежал к знатной сенаторской фамилии Анициев, и одно это обеспечивало ему активную поддержку римского сената. Наконец, живя на Востоке, он участвовал в религиозных спорах, проявляя себя истинным православным, что обеспечивало ему признание Церкви. В 464 г. он стал консулом и получил сан патриция. Однако тот факт, что его кандидатуру активно поддерживал Гейзерих, вызывал подозрения, тем более что вандальский король не отказывался и от материальных претензий. Согласие с кандидатурой Олибрия означало бы и принятие требований Гейзериха, поэтому она была отклонена. В конце концов, после долгих переговоров выбор остановился на Антемии.

Антемий принадлежал к знатной восточно-римской семье. Его отец Прокопий был видным военным деятелем, достигшим вершины карьеры в 20-е гг., став магистром обеих армий и патрицием, а также, что тоже немаловажно, он был потомком узурпатора Прокопия, в свое время пытавшегося отнять трон у Валента. Следовательно, с отцовской стороны Антемий являлся дальним родственником константиновской династии, чей престиж традиционно был велик в обеих частях Империи. По материнской линии Антемий — внук того Антемия (в честь его он и был назван), кто являлся столь успешным регентом малолетнего Феодосия II. Сам он был женат на Евфемии (или Ефимии), дочери бывшего императора Маркиана.

Антемий был опытным военным, успешно защищавшим имперские границы от варваров, в том числе остготов. Он получил все возможные награды и почести, в том числе консульство и сан патриция, а последние 12 лет занимал должность магистра обеих армий. После смерти Маркиана Антемий являлся одним из кандидатов на трон, но вмешательство всесильного генерала Аспара решило дело в пользу Льва. Кандидатура Антемия, по-видимому, не очень устраивала Рицимера, поскольку, в отличие от слабого Либия Севера, он мог стать вполне самостоятельной фигурой. Однако в это время резко возросла угроза со стороны вандалов, а справиться с ней без активной поддержки восточного императора Рицимер не мог, поэтому ему пришлось все же согласиться с кандидатурой Антемия. Единственное, чего мог добиться при этом Рицимер, так это согласия на его брак с дочерью Антемия Алипией. Это включало его в императорскую семью и укрепляло его положение.

Весной 467 г. Антемий прибыл в Италию. Он никак не был связан с нею, и для упрочения его позиций с ним туда была направлена довольно большая армия. 12 апреля 467 г. Антемий был провозглашен императором. Эта церемония прошла не в Равенне или около нее, а близ Рима, и одно это должно было подчеркнуть возвращение к старым временам, когда именно Вечный город играл первенствующую роль в государстве. В некоторой степени это можно было рассматривать и как вызов Рицимеру, чьи главные силы располагались в Равенне. Другим вызовом ему стало возведение Марцеллина в сан патриция и назначение его командующим флотом в планируемой войне с вандалами. Лев ясно показывал намерение взять под свой контроль западную часть Империи.

Война с вандалами являлась важнейшей задачей обоих правительств. Однако наряду с ней Антемию надо было решать и другие проблемы. Ахиллесовой пятой стала Галлия. После свержения Авита галльская знать оказалась в оппозиции к италийской. Назначенный Либием Севером (а фактически Рицимером) префект претория Арванд вступил в резкий конфликт с галльскими магнатами. После прихода к власти Антемия они направили к нему посольство с обвинениями Арванда не только в произволе, но и в предательских сношениях с вестготским королем Эйрихом (или Эврихом). Антемий вызвал Арванда в Рим на суд, и после двухнедельного процесса префект был осужден на смерть. Отчаянные просьбы его высокопоставленных друзей привели к замене смертной казни изгнанием. Суд над Арвандом ясно показал, что новый император стремится продемонстрировать свою приверженность к закону, свою справедливость и независимость. Какова была реакция Рицимера на этот суд, неизвестно, но он не мог не воспринять его как вызов его власти. Антемий стал привлекать многих представителей галльской знати к себе на службу, в том числе сына Авита Экдиция. В скором времени тот вернулся в Галлию и стал активно воевать с вестготами. Его родственник знаменитый поэт Сидоний Аполлинарий в 468 г. был назначен префектом Рима и включен в патрициат. Правда, немного позже он покинул Италию, чтобы стать епископом одного из галльских городов, защищая его вместе с Экдицием от вестготов. Фактически правивший в Северной Галлии Эгидий к этому времени умер, но ему через некоторое время наследовал его сын Сиагрий. О его признании Антемием ничего не известно. Но если оно и было, то никакого реального значения не имело, и Сиагрий остался фактически независимым правителем той части Северной Галлии, которая еще оставалась римской.

В Южной Галлии ставший в 466 г. вестготским королем Эйрих развернул наступление с целью подчинения себе не только Галлии, но и Испании. Он еще пытался как-то договориться с восточным императором, направив свое посольство в Константинополь, но с западным правительством не хотел иметь никаких дел. В Испании вестготы нанесли новый удар по свевам и в скором времени подчинили себе большую часть Пиренейского полуострова.[264] Только в Галлеции еще сохранилось Свевское королевство, а под властью Империи осталась Тарраконская Испания. Но если Испания была сравнительно далеко, и имевшиеся там проблемы в это время, по-видимому, западное правительство вовсе не занимали, то положение в Галлии не могло не привлечь внимания. Понимая, что собственных сил, чтобы справиться с энергичным вестготским королем, у него мало, Антемий решил обратиться к бургундам. Те тоже возобновили свою экспансию. В 470 г. он уступил им Лугдун, который и стал одной из столиц их королевства. Однако политика (видимо, заимствованная им с Востока) использования варваров против варваров успеха не имела. Результатом стало фактическое разделение Галлии: ее северная часть, формально еще признававшая власть императора, была отделена от остальной части Империи двумя варварскими королевствами — Вестготским и Бургундским.

Важнейшей военно-политической задачей обоих правительств являлась, как уже говорилось, война с вандалами. Для этого были собраны значительные силы и разработан весьма разумный план, согласно которому соединенные силы обеих Империй должны были одновременно нанести удар по Карфагену. Поскольку восточные силы составляли большую часть объединенных войск, то общее командование было поручено брату императрицы Верины Василиску. Он же возглавил силы, которые должны были нанести удар по вандалам на Сицилии, а затем двинуться к Карфагену.

Военные действия начались удачно. Марцеллин выбил вандалов с Сардинии, а Василиск одержал победу у берегов Сицилии. Однако Гейзерих, добившись сначала временного перемирия, сумел реорганизовать свои силы и разгромил Василиска, который вынужден был вернуться в Константинополь. Марцеллин, надеясь помочь Василиску, со своей армией высадился на Сицилии, но в дело вмешался Рицимер. Он прекрасно понимал, что победа Марцеллина, его личного врага, будет одновременно и тяжелым ударом по его власти. Был организован целый заговор, жертвой которого и пал Марцеллин, после чего его войска покинули Сицилию. Вышедший из Египта и по суше добравшийся до Карфагена Гераклий одержал сначала победу, но при известии о поражении Василиска вернулся в Константинополь. Тщательно продуманная кампания завершилась полным крахом. Вскоре был заключен мир, и Лев как старший август от имени всей Империи официально уступил вандалам остальные африканские провинции, а также Сардинию и Балеарские острова.

Неудача вандальской кампании осложнила положение Антемия. Это, с другой стороны, привело к обострению его отношений с Рицимером. Император, понимая неизбежность скорого открытого столкновения с недавно всесильным магистром и патрицием, решил снова употребить свою юридическую власть. Воспользовавшись своей болезнью, он объявил ее результатом колдовства, а главным виновником назвал друга Рицимера Романа, бывшего в тот момент префектом Рима. После недолгого процесса он был казнен. Рицимер понял, что настал час действовать. В это время значительная часть армии Антемия во главе с его сыном Антемиолом сражалась в Галлии против вестготов. Она потерпела поражение, и сам Антемиол погиб. Рицимер использовал сложившуюся ситуацию и открыто выступил против Антемия, сосредоточив свои силы в Медиолане. Он и раньше пытался поднять открытый мятеж, но тогда при посредничестве тицинского епископа Эпифания сторонам удалось примириться. Теперь Рицимер не желал никакого примирения.

В дело решил вмешаться Лев. Он направил в Италию Олибрия, видимо, рассчитывая на его связи с италийской знатью.[265] Однако Олибрий явился к Рицимеру (или был им перехвачен), и тот решил сам воспользоваться его связями. Рицимер в это время со своими войсками расположился лагерем на берегу Тибра. Там в апреле 472 г. он объявил Олибрия августом, и это привлекло на его сторону значительную часть сенаторов. Галльская армия во главе с остготом Билимером успела прийти на помощь Антемию, но в ожесточенном сражении была разбита, и сам Билимер погиб. После этого у Антемия уже не было сил для сопротивления. Войска Рицимера вошли в Рим. В борьбу вмешалось население Города, которое поддержало императора, но оказать серьезное сопротивление регулярной армии оно не смогло. Антемий бежал в одну из церквей, но племянник Рицимера бургунд Гундобад вытащил его оттуда и 30 июня 472 г. убил.[266] Римский сенат признал императором Олибрия. Таким образом, попытка восточного императора с помощью своей креатуры установить контроль над западной частью Империи провалилась. Реальная власть снова оказалась в руках Рицимера.

Последние императоры. Долго, однако, своей властью Рицимер наслаждаться не смог. Он умер 19 августа 472 г., через полтора месяца после гибели Антемия. Его место тотчас занял его племянник Гундобад. Он был сыном бургундского короля Гунтиоха и неизвестной по имени сестры Рицимера, поступил на римскую службу, и дядя назначил его магистром двух армий для Галлии. Гундобад участвовал в войне с Антемием и, как было сказано выше, лично убил императора. Рицимер, не имея сыновей, явно предназначал племянника себе в наследники, поэтому неудивительно, что после его смерти Олибрий официально назначил Гундобада магистром обеих армий и дал ему титул патриция, т. е. все то, что официально имел и Рицимер. Как до него Рицимер, так теперь Гундобад стал фактическим правителем Западной Римской империи, точнее, того, что от нее осталось. Реальная власть Гундобада проявилась, когда Олибрий умер. Он так долго был претендентом на трон Запада, а пробыл императором всего несколько месяцев. Олибрий умер 2 ноября 472 г., пережив Рицимера на два с половиной месяца. Теперь в Империи снова официально был один император — Лев. Однако после поражения от вандалов у Восточной империи уже не было сил навязать Западу своего кандидата. В Западной империи снова наступило междуцарствие, а всеми ее делами руководил Гундобад.

Конечно, долго так продолжаться не могло. 3 марта 473 г. Гундобад в Равенне провозгласил императором командира придворной гвардии (comes domesticorum) Глицерия. Лев отказался его признать, но Гундобад не обратил на это никакого внимания. Ситуация изменилась в конце 473 или в начале 474 г. В это время умер бургундский король Гунтиох, и Гундобад немедленно отправился в Бургундию, чтобы участвовать в дележе королевской власти. Бургундский трон ему показался более важным, чем фактическая власть в Западной Римской империи. Этим немедленно воспользовалось восточное правительство, чтобы снова поставить западным императором свою креатуру. Свой выбор Лев остановил на Юлии Непоте, сыне Непоциана и племяннике Марцеллина, двух магистров армии Майориана. Не менее важным было и то, что его женой была племянница императрицы Верины. После смерти дяди Непот стал править в Далмации. Лев официально назначил его там магистром обеих армий, а затем и возвел в патриции. Однако исполнения своего плана он не увидел. Лев умер 18 января 474 г., оставив престол своему внуку Льву II. Так как новому императору было всего шесть лет, то правителем стал его отец Зенон, зять умершего Льва I. В Константинополе Зенон не пользовался популярностью,[267] и ему, естественно, было не до того, чтобы оказать Непоту реальную поддержку. Тем не менее в начале лета 474 г. Непот во главе своей далматинской армии высадился в Италии. Оставшись после отъезда Гундобада без всякой поддержки, Глицерий даже и не пытался сопротивляться. Он сдался и сохранил свою жизнь. Бывший император был отправлен в Далмацию, где стал епископом Салоны. Во второй половине июня Непот был провозглашен императором.

Непот в значительной степени повторил путь Антемия. Как и последний, он был кандидатурой восточного императора, поэтому ему, как и Антемию, пришлось искать поддержку у галльской аристократии. Экдиция, уже возвышенного Антемием, он назначил магистром обеих армий и сделал патрицием. Другому знатному галлу, Аудаксу, он дал пост префекта Рима, и тот активно взялся за дело, продолжая восстановление Города после вандальского разгрома. Но еще более важной была варварская проблема. Хотя мир с вандалами был и позорным, но он на какое-то время обезопасил обе Империи от их нападений. Гораздо более грозными врагами стали бургунды и особенно вестготы. К этому времени Эйрих захватил последние римские владения в Испании, причем активную роль в этом сыграл перешедший на сторону вестготов дукс Тарраконской Испании Винцентий. Но Эйрих этим не ограничился. Он решил завоевать не только всю Южную Галлию, но и Италию.

Во главе вестготской армии, вторгшейся в Северную Италию, встал тот же Винцентий. Ей навстречу двинулись войска Непота, возглавляемые комитами Аллой и Синдилой. Судя по именам, это были германцы и, что очень вероятно, готы. Создалась довольно интересная ситуация: варварскую армию возглавлял римлянин, а римскую — варвары. Римская армия одержала победу, в бою Винцентий был убит. В честь победы были выпущены монеты с изображением Виктории и трофея и легендой SALVS REIPVBLICAE (Спасение государства). Это была первая победа над варварами после долгой череды поражений, и императорская пропаганда использовала ее полностью. Действительно, казалось, что наступил перелом. Эйрих был вынужден заключить перемирие, а бургунды, тоже проявлявшие явную враждебность, возобновили договор, снова признав себя федератами Империи.

Однако очень скоро действительность показала тщетность всех надежд. Попытка Непота использовать неудачу вторжения вестготов в Италию для заключения с ними мира не удалась. Перегруппировав свою армию, Эйрих в 475 г. возобновил наступление. Новых же сил, чтобы его остановить, у Непота не было. И он решил пойти на переговоры. По совету лигурийских магнатов он направил в Тулузу в качестве посредника тицинского епископа Эпифания, уже выступавшего в этой роли и примирившего, хотя и ненадолго, Рицимера и Антемия. На этот раз его миссия была более удачной. В Тулузе был заключен договор, по которому Непот признавал все завоевания ввестготов. Зато он сумел сохранить небольшую юго-восточную часть Галлии с Арелатом и Массиалией,[268] что обеспечивало хорошую защиту непосредственно самой Италии. Заключение мира с Эйрихом вызвало недовольство той части галльской знати, которая занимала явно антиварварскую позицию. Выразителем ее стал Экдиций. В ответ Непот снял его с поста и отозвал в Италию. Магистром обеих армий и патрицием был назначен Орест. В свое время он много времени провел у гуннов, был даже секретарем Аттилы и в этом качестве дважды посещал с посольством Константинополь. Сам он происходил из Паннонии. Возможно, Непот рассчитывал на знание Орестом варваров и особенно тех, кто, как он полагал, в это время грозил Италии с северо-востока, но у того были свои расчеты.

Летом 475 г. Непот приказал Оресту выступить с армией, однако вместо похода против варваров тот поднял мятеж. Он двинулся из Рима к Равенне. В распоряжении Непота не оказалось вообще никакой армии. Надеяться на помощь Востока он также не мог, поскольку там в это время развернулась настоящая гражданская война. Малолетний Лев П умер в 474 г., и императором стал его отец Зенон. Но против него, опираясь в значительной степени на поддержку столичного населения и гарнизона, выступил Василиск, который недавно столь неудачно командовал в войне против вандалов. Зенон был свергнут, но не согласился с этим и начал войну за возвращение трона. Разумеется, в таких условиях ни Василиск, ни Зенон прийти на помощь Непоту не могли, поэтому 28 августа 475 г. Непот бежал из Равенны в Далмацию. Он отказался отречься и продолжал считать себя императором, победивший в гражданской войне Зенон тоже признавал его августом Запада, но реальная власть в Италии находилась в руках Ореста. Явно не желая выпускать из своих рук армию, он предпочел оставаться магистром обеих армий, а императором объявил своего малолетнего сына Ромула. Восточное правительство не признало этот переворот и по-прежнему августом Запада считало Юлия Непота, но сил для восстановления власти Непота у него не было.

Став императором, Ромул принял обычные титулы. На его монетах он значился Ромул Август счастливый благочестивый август. Видимо, он сразу же имел два имени — Ромул и Август, но непочтительные под данные, вероятно, из-за его малолетства и незначительности прозвали его Августулом (Августенком). Под этим именем он и вошел в историю. Фактически вместо него правил Орест.

Внешние обстоятельства, казалось, благоприятствовали новому правительству. Мирные договоры с вандалами и вестготами привели к прекращению изнурительных и, как правило, неудачных военных действий. В Восточной империи еще не закончилась гражданская война. Это давало Оресту возможность сосредоточиться на внутренних проблемах. Важнейшей из них в это время являлось почти полное отсутствие средств. Территория Западной Римской империи, как уже говорилось, сократилась практически до Италии и прилегающих к ней регионов. Ранее наибольшие доходы давали заморские и заальпийские провинции, но они в основном находились под контролем варварских королей. Особенно тяжелой стала потеря Африки, самой богатой страны римского Запада. Ресурсов же того, что реально осталось от Западной Римской империи, совершенно не хватало в первую очередь для содержания армии. А сама западная армия в это время состояла почти исключительно из варварских наемников, которые служили, разумеется, только за плату. Одним из командиров этих наемников был Одоакр.[269]

Одоакр был скиром, хотя иногда его считают гунном. Скиры были или германским, или сарматским племенем, подчинившимся гуннам и участвовавшим в их походах. После распада Гуннской державы Одоакр возглавил разноплеменную группу удальцов, ушедших искать удачу на Западе. Он прибыл в Италию и стал командовать столь же разноплеменным войском, которое помогло Рицимеру свергнуть Антемия. Сыграл он значительную роль и в свержении Непота. При Оресте он, по-видимому, возглавил императорскую гвардию, являвшуюся по сути самой боеспособной частью западно-римской армии. От имени солдат Одоакр потребовал от Ореста вместо жалованья, которое тот не мог выплатить, треть всех земель в Италии. Треть или в некоторых случаях две трети земель, рабов и всех доходов — на таких условиях селились варвары, становясь федератами Империи. Этого же, но в самой Италии потребовал Одоакр для своих воинов. Как бы Орест и его сын ни зависели от варварской армии, пойти на такие условия они не могли, ибо это означало превращение Италии почти в варварское государство. Начались долгие переговоры, которые ни к чему не привели. В августе 476 г. Одоакр, не получив удовлетворения своих требований, открыто выступил против Ореста и Ромула Августула.

В Италии началась новая гражданская война. Сил справиться с Одоакром в открытом сражении у Ореста не было, поэтому он заперся в Тицине, может быть, ожидая какой-либо помощи. Одоакр осадил город и взял его штурмом. Сразу после этого 23 августа он был провозглашен королем находившихся в Италии варваров, в основном германцев разных племен. Через пять дней Орест был убит. Его брат Павел пытался отсидеться в Равенне, но в начале сентября Одоакр взял город и убил его. В эти дни решилась и судьба Ромула Августула. Одоакр заставил его официально отречься от трона, но сохранил ему жизнь. Ромул был сослан в имение в Кампании, где ему платили пенсию в 6 тыс. солидов, и он, кажется, даже пережил Одоакра.

Одоакр, будучи варваром, стать императором не мог. Не было у него и никакой кандидатуры на роль нового марионеточного императора, чтобы править от его имени, поэтому он решил ликвидировать самостоятельную монархию в западной части Римской империи. Орудием осуществления этого замысла он избрал сенат, рассчитывая на его традиционный авторитет. Выдвигая на первый план римский сенат, Одоакр также подчеркивал свое стремление править если не вместе с италийской знатью, то в значительной степени опираясь на нее. Осенью 476 г. собрался сенат и по требованию Одоакра направил посольство в Константинополь. В послании к восточному императору сенат заявлял, что больше нет необходимости иметь в Империи двух августов и нужно, чтобы один август правил обеими частями одного государства, а конкретную заботу об Италии этот август поручил бы Одоакру как мужу наиболее опытному в мирных и военных делах, дав ему титул патриция.[270] Когда посольство прибыло в Константинополь, там уже снова сменился политический режим: Василиск был изгнан, и Зенон вернул себе трон. С последним сенатскому посольству и пришлось иметь дело. Одновременно к нему прибыло посольство и от Непота, который поздравлял Зенона с возвращением к власти и просил у него денег и армию для возвращения и его, Непота, на трон на Западе. Зенон, только что вернувшийся к власти и еще до конца не утвердившийся, не мог удовлетворить просьбу Непота и ограничился только подтверждением того, что он по-прежнему считает его законным императором Запада. В ответ на послание римских сенаторов он заявил о согласии с их решением и об удовлетворении их просьбы о патрициате для Одоакра, но посоветовал тому получить титул патриция и от Непота. На Востоке еще некоторое время делали вид, что, несмотря на свершившееся в Италии, в Империи по-прежнему существуют два императора, одним из которых является Непот. А Одоакр даже выпускал монеты от имени Непота, хотя его вмешательства в дела Италии не допускал. Так продолжалось до 480 г., когда Непот был убит.[271] Это, однако, никак не влияло на положение в Италии.

Итак, в 476 г. был свергнут последний император Западной Римской империи. По иронии судьбы он носил имена двух основателей — основателя Рима Ромула и основателя империи Августа. Собственно римская (точнее — древнеримская) история окаймляется двумя Ромулами, а история империи — двумя Августами.[272]

Причины падения Западной Римской империи. Свести причины падения Западной Римской империи к какому-то одному фактору явно невозможно. В этом событии (или, точнее, процессе) четко отразилась многофакторность истории. Действия самых разнообразных и объективных, и субъективных факторов привели римский Запад к его трагическому концу.

Одной из самых характерных черт Поздней империи было несовпадение формы и содержания, видимости и реальности. Формально римское государство оставалось res publica populi Romani, а фактически было абсолютной монархией. Империя оставалась Римской (Imperium Romanum), но сам Рим уже давно не был ее политическим центром, сохраняя в то же время свое символическое значение. Наряду с Римом официальной столицей являлся и Константинополь, а на Западе резиденцией императора стала в конце концов Равенна. Но если Константинополь довольно скоро превратился в один из самых больших и процветающих городов империи, то Равенна оставалась лишь административным и частично военным центром, не имевшим экономического значения. Государство официально оставалось единым, хотя и управлялось двумя августами (отсюда и стремление западных узурпаторов или их фактических создателей добиться признания восточного коллеги), и это подчеркивалось изданием законов от имени обоих императоров, однако реально это были два отдельных государства, проводившие порой (и довольно часто) различную политику и признававшие законы другой части, только если это было выгодно. После издания кодекса Феодосия такое положение было закреплено юридически: любой закон, изданный одним императором, признавался его коллегой только после публикации уже им самим. Такое несовпадение формы и содержания видно и на административном уровне. Формально префект претория являлся вторым лицом после императора, но реально эта должность была сведена на региональный уровень, на котором он к тому же делил власть с военными командирами, с течением времени становившимися более значимыми фигурами, чем префекты. Так же формально, как об этом уже говорилось, высшим сословием Империи считались сенаторы, но это сословие как целое, а не отдельные его члены, не играло почти никакой роли в политической жизни государства за исключением, может быть, некоторых моментов, обычно в периоды политического вакуума.

При всей своей власти императоры формально не являлись наследственными правителями. Римская монархия юридически оставалась не династической, а избирательной. «Избирателем» была обычно армия, хотя в отдельных случаях эта роль переходила к сенату. Учитывалось происхождение будущего императора, а также обладание им точно не определенной «доблести» (virtus), под которой прежде всего подразумевалось следование римским традициям, как они понимались в то время. Как говорилось ранее, каждый император стремился передать власть своим сыновьям, но для этого должен был заранее принимать определенные меры. Обычным было назначение сыновей соправителями, и те становились полноправными августами после смерти отцов. На руку таким стремлениям императоров было и широкое распространение в обществе и особенно в армии династических чувств, в большой мере основанных на римском представлении о «наследственном счастье». Заново пришедшие к власти императоры стремились тем или иным образом породниться с ранее правившей фамилией и, таким образом, представить себя продолжателями династий.[273] Однако все это было обычаем, а не законом, и это, как уже в свое время отмечалось, делало императорскую власть относительно хрупкой.

Абсолютная монархия не может существовать без развитой бюрократической системы. И она была создана в эпоху домината. Ее рекрутирование не было связано с тем или иным сословием или общественным слоем. В принципе каждый способный человек имел шанс сделать в римской бюрократической системе блестящую карьеру. Примеры людей, из самых низов поднявшихся на самый верх чиновничьей лестницы, довольно многочисленны. Таким был, например, Аблабий, ставший чуть ли не вторым человеком в Империи после Константина I. Единственным принципом подбора кадров официально являлась пригодность кандидата к его должности. На деле же огромную роль играли личные связи и элементарная коррупция. Огромное значение имела «близость к телу». Об этом ясно свидетельствует все возраставшая роль евнухов, которые благодаря своей приближенности к императору или императрице из бывших рабов превращались во всесильных фаворитов, занимая официальные посты на самом верху имперской бюрократии. Демократический, казалось бы, принцип назначения из любых слоев общества обернулся полной независимостью от любого слоя и полной зависимостью от начальства. В конечном итоге римская бюрократия оказалась самостоятельной силой, никак не связанной с интересами управляемых и основанной на чисто вертикальной связи, на вершине которой находился император.

Как и всякой бюрократии, римской была присуща всепроникающая коррупция. Попытки императоров ее ликвидировать были безуспешны. Валентиниан I упорно боролся с ее проявлениями на нижнем уровне, но был вынужден мириться с коррупцией «верхов», ибо без этого потерял бы всякую реальную возможность управлять государством. Легализация Феодосием I уже давно распространившейся практики покупки должностей фактически узаконила коррупцию в римской бюрократической среде. В таких условиях в рядах римского чиновничества не мог не возникнуть «конфликт интересов», и далеко не всегда он разрешался в пользу государства. В качестве примера можно вспомнить только один факт — поведение главы императорской канцелярии Ремигия при Валентиниане I. И этот пример не единственный.

Дело было, однако, не только и даже не столько в коррупции, сколько в невозможности в римских условиях сделать бюрократическую систему столь значительной, чтобы пронизать ею все ступени управления. В Римской империи на это не хватило бы никаких средств. В Империи почти не было государственного хозяйства, а те отрасли, которые имелись, занимались лишь удовлетворением первых нужд армии в вооружении и обмундировании (оружейные fabricae и ткацкие мастерские), а также передвижениями чиновничества и двора, включая императора и ею семью (общественная почта cursus publicus). Их целью не было пополнение государственной казны. Это делалось исключительно за счет различных налогов и пошлин, размеры которых при всей их возраставшей тяжести были не столь огромными, чтобы содержать такую армию чиновничества, которая могла бы дойти до самых низов управления. Поэтому и в Поздней империи сохранялось местное самоуправление. Отношение к нему императорской власти было двойственное. Подчеркивая на словах роль куриалов, она на деле самоуправление всячески ограничивала и в то же время не могла без него обойтись.

Самоуправление формально осталось неизменным, каким оно было и в эпоху принципата, однако реально сильно изменилось. Ранее полномочия местных властей были довольно широкими, теперь они резко сузились. Центральная и региональная власти требовали от местных органов лишь уплаты налогов и сохранения политической стабильности. Именно то, что им все труднее было исполнять эти задачи, и заставляло императоров ставить местное самоуправление под контроль чиновников. Не менее важным было и то, что в самом самоуправлении происходили изменения. Его единицей являлась по-прежнему civitas, состоявшая из города и его округи. Ранее местное самоуправление осуществляла городская знать. Теперь все большую роль играли те слои местной аристократии, что были связаны с сельской округой, на которой находились их владения. Гражданский коллектив, официально остававшийся воплощением данной civitas, фактически распадался. Не только низы не могли формально участвовать в управлении делами своего города, но и значительная часть его верхов реально оттеснялась от этого. Это право все больше сосредоточивалось в руках так называемых принципалов, круг которых был очень ограничен. Между ними и остальными гражданами вырастала пропасть. Конечно, в разных городах и регионах этот процесс фактической ликвидации гражданского коллектива и установления олигархического правления шел разными темпами, но в одном направлении. И эта местная олигархия, сама в значительной степени страдавшая от усиливавшегося государственного гнета, во все большей степени отчуждалась от государства.

В это время в civitates возникает еще один институт, не совместимый с прежней системой самоуправления, — власть епископа. С победой христианства каждый город приобретал своего епископа. Поскольку теперь, по крайней мере официально, все население являлось христианским,[274] то роль главы местной церковной общины, естественно, становилась весьма значительной. Первоначально епископы выступали лишь как посредники в спорах между мирянами, но затем начали фактически диктовать свою волю светским властям. Постепенно в их руках сосредоточивались самые разные стороны местного самоуправления, вплоть до организации обороны от врагов или мятежников. Так, например, Сидоний Аполлинарий был одним из организаторов и руководителей защиты своего города от вестготов. По мере успехов варваров и росшей неспособности центральной власти защитить граждан роль епископов увеличивалась. Такое их положение формализовано было позже, но уже в V в. реальная власть епископа была, по меньшей мере, такой же, а фактически и большей, чем официальных городских властей. Между тем к назначению епископа граждане отношения не имели. Этим занимались высшие церковные власти. На деле значительную роль могли играть и императорские чиновники, и местные магнаты. Так, в Испании последние настояли на сохранении епископского поста за незаконно, с точки зрения церковных иерархов, назначенного человека, даже несмотря на противоположную позицию римского папы. Хотя роль епископа в большой мере зависела от конкретной ситуации, общее движение заключалось во все большем замещении самоуправления епископским авторитетом.

Значительными были и перемены вне городских стен. Основной чертой сельскохозяйственного пейзажа стали, как об этом уже говорилось, латифундии. Их хозяева были в экономическом плане почти самодостаточны. Это не означало полной натурализации хозяйства, но тенденция к ней определенно была. Еще важнее стало изменение роли магнатов в политической и административной жизни Империи. И виллы латифундистов, и поселки их работников, и деревни окрестных крестьян еще больше, чем укрепленные города, являлись объектами нападений варваров. Государство не в силах было защитить их в должной мере, поэтому виллы латифундистов становились центрами обороны от внешних или внутренних врагов. Это наряду с неизбежными экономическими процессами вело к укреплению политического влияния магнатов, порой выходившего далеко за рамки непосредственно их владений. Приведенный выше пример вмешательства окрестных honorati et possesores в проблему назначения епископа в одном из городов Испании наглядно показывает роль латифундиальной знати даже, казалось бы, в чисто церковных вопросах. Еще большей она была в жизни местных крестьян, большинство которых попадало в полную зависимость, не только экономическую, но и политико-административную. Латифундии фактически становились местными органами власти, и центральная власть не только мирилась с этим, но и официально поручала местным магнатам осуществлять те или иные властные функции, включая набор солдат, сбор налогов и защиту от варваров.

С другой стороны, сенаторы, которые в большинстве своем (во всяком случае, на Западе) и были этими магнатами, отстранялись, как об этом тоже уже говорилось, от политической власти. В III в. Галлиен запретил сенаторам военную службу, тем самым лишив их возможности сделать военную карьеру, а позже основные кадры гражданской администрации стали рекрутироваться в основном из средних слоев населения, что не мешало, конечно, некоторым сенаторам (но лично, а не в качестве представителя сословия) подняться до вершин бюрократии. Все это вело к отчуждению римской аристократии от римского государства. Дело дошло до того, что присутствия пятидесяти сенаторов, т. е. всего 2,5 %, официально стало достаточным для принятия любого решения. Это ни в коем случае не означало, что местные сенаторы стремились отделиться от Империи и создать свои отдельные государства. Они все еще чувствовали себя римлянами и не мыслили жизни вне рамок Римской империи. Речь шла не о политическом сепаратизме, а о незаинтересованности магнатов в «общем деле». Если же их интересы выходили за пределы владений, то они, как правило, ограничивались региональными рамками. Это привело, в свою очередь, к соперничеству местных элит. В условиях, когда, начиная с 40-х гг. V в., под властью западного императора остались только Италия и часть Галлии, оно выразилось в борьбе италийской и галльской элит за императорский трон. Попытка Майориана объединить обе группы аристократии с целью более успешной борьбы с варварами не удалась.

Итак, можно сказать, что, с одной стороны, произошел разрыв между государством и классом, экономически господствовавшим в Империи, а с другой — между тем же государством и городской олигархией, тоже рассматриваемой как экономически господствовавший класс, но на уровне civitates. Таким образом, римское государство в эпоху домината постепенно теряет социальную опору, и одной из причин падения Западной Римской империи является отчуждение экономически активных сил от государства.

В этих условиях для своего сохранения государство должно опираться на другие силы — бюрократию и армию. О бюрократии, превратившейся в самостоятельную социально-политическую силу, уже шла речь. Армия в это время тоже трансформируется. Трудности набора, его непопулярность и в широких массах, и среди магнатов, терявших из-за него лучшие рабочие руки, заставляли императоров искать другие пути пополнения армии. Начиная со времени Константина все большую часть вооруженных сил Империи стали составлять варвары. В IV в. они были еще в меньшинстве, но в следующем столетии их оказалось большинство. Статус варваров на римской военной службе был различен, но с течением времени основную варварскую силу в римских войсках стали составлять федераты. Возглавляемые своими соплеменниками, носившими римские титулы магистров, их воинские единицы превращались в самостоятельную и опасную силу. Выступления Алариха на Западе или мятеж Гайны на Востоке были только яркими примерами этого. Таким образом, два основных механизма действенности и самого сохранения государства полностью отделяются от общества, с одной стороны, замыкаясь на главе государства, а с другой — приобретая собственные интересы, порой, а с течением времени все больше не совпадавшие с общегосударственными.

Бюрократия и армия требовали больших расходов. Стоимость содержания войск, естественно, увеличивалась во время военных действий. Так, экспедиция против вандалов стоила Льву I не меньше 7 млн солидов, а может быть, и все девять. При этом возможностей пополнения казны становилось все меньше. Огромна в этом роль варварских завоеваний. По отношению к Империи одни государства, такие как Бургундское королевство, признавали себя официально федератами, другие, такие как Вандальское королевство, провозглашали и получали полный суверенитет,[275] однако в любом случае они избавлялись от римской налоговой системы, а местное население отныне платило налоги не имперской казне, а варварским королям.[276] Узловым пунктом в этом плане стало завоевание вандалами Африки, самой богатой части римского Запада. Недаром после этого события в Западной империи были отменены все налоговые привилегии. В результате возник «заколдованный круг»: чем меньше было возможностей у государства для сбора полноценных налогов, столь необходимых для содержания армии и чиновничества (не говоря уже об императорском дворе), тем больше усиливался налоговый гнет на оставшиеся части государства, а чем сильнее он становился, тем меньше население поддерживало государство.

В политической элите Империи складывались две группировки — гражданская и военная. Каждая из них имела собственные корпоративные интересы и была нацелена на как можно больший контроль над управлением государством в целом. Между генералитетом и высшим чиновничеством возникало острое соперничество, приводившее иногда к кровавым развязкам. Уменьшение материальной базы обеих группировок только усиливало его. Важным было также то, что по своему составу эти группировки были разными. Гражданские чиновники по происхождению чаще всего являлись выходцами из средних слоев, но не только. И сенатор, с одной стороны, и представитель низов — с другой, вполне могли сделать на гражданской службе блестящую карьеру. Однако в любом случае это были римляне независимо от места их рождения и воспитания. Армия, как уже тоже говорилось, становилась все более варварской, и в генералитете доля варваров неуклонно росла. Высшие бюрократы в своей борьбе с военными конкурентами использовали антиварварские настроения значительной части населения, однако со временем они стали ослабевать, а роль армии все более возрастала. Одновременно значительно увеличивался варварский фактор.

Началом важного этапа в отношениях между Империей и варварами стало заключение в 382 г. договора между Феодосием и готами, в результате чего на территории Римской империи возникло автономное варварское государство. Это послужило стартом создания варварских королевств, «отламывавших» от Империи все новые куски. И императоры, не имея возможности расплатиться с варварской армией деньгами, предоставляли воинам землю.

В 455 г. начался новый этап. В этом году вестготский король Теодорих II фактически посадил на западный трон своего ставленника Авита. Попытка оказалась неудачной, и других своих ставленников на трон он больше не выдвигал. Но «эстафету» подхватил Рицимер, которому наследовал Гундобад. Эти варвары стали «делателями императоров» и фактическими правителями Западной Римской империи. Попытки императоров выйти из их тени кончались гибелью, как показала трагическая судьба Майориана, Антемия и, может быть, Ореста. Смещение Ромула Августула Одоакром стало только логическим продолжением этой политики варварских командиров.

Значение варварского фактора в падении римского Запада не ограничивается только этим. Расширявшаяся экспансия варваров вызывала острую необходимость в защите от нее, а центральная власть все меньше могла ее обеспечить. В этих условиях задачу борьбы с варварами брало на себя местное население, в том числе церковные власти. Отношение низших слоев провинциального населения к варварам было двояким. В одних случаях люди, не выдерживая гнета и произвола римских властей, сами поддерживали варваров или, по крайней мере, бежали под их покровительство, в других — повстанцы стремились заручиться поддержкой варваров и получали ее. В третьих, и таких случаев было немало, сельчане и горожане активно с варварами боролись. Однако в любом случае все это происходило почти без вмешательства центральной власти. Активность варваров привела к росту самодеятельности на местах и в конечном итоге к отсутствию у самых широких кругов местного населения нужды в центральной власти.

Таким образом, можно говорить, что сама противоречивость Поздней империи обрекла ее на гибель. Основными же ее причинами были отчуждение различных слоев общества от государства, хрупкость самой императорской власти, чрезмерная тяжесть, с одной стороны, государственной машины и ее коррумпированность, а с другой — ее недостаточность для обеспечения управления на всех уровнях, кризис городского самоуправления, замкнутость латифундий, соперничество внутри политической элиты, трансформация армии, многообразное воздействие варваров.

Надо отметить еще один очень важный фактор — беспринципную борьбу генералов за власть. Попытки гражданской группировки оттеснить генералов, как это сделали Олимпий и Петроний Максим, устранив Стилихона и Аэция, не удались. Императорская власть на Западе оказалась в полной зависимости от военной верхушки. Хотя военные лидеры тоже были весьма искусны в различных интригах, основной их силой, естественно, являлись войска, поэтому их соперничество порой выливалось в настоящие гражданские войны. Войска же, как было только что сказано, в основном состояли из варваров. Но боровшиеся за реальную власть или выживание генералы не брезговали обращаться и к «внешним» варварам. Спорно, но очень вероятно, что Бонифаций, оказавшись в трудном положении, пригласил в Африку вандалов. К помощи гуннов неоднократно обращался Аэций. Эти войны и походы варваров не только разоряли территории, еще оставшиеся под властью западных императоров, и расшатывали государев венную машину, но и усиливали роль внешнего, варварского, фактора в жизни Западной империи.

Однако все или почти все это было свойственно как Западу, гак и Востоку. Но в отличие от Западной империи Восточная продолжила существовать еще почти тысячу лез.

Прежде всего, надо отметить, что восточная часть Римской империи находилась в несколько иных условиях, чем западная. Восток издавна был более богатым, чем Запад. Здесь имелось больше процветающих городов. С такими крупными не только административными, но и экономическими центрами, как Александрия и Антиохия, а затем и Константинополь, на Западе мог сравниться только Карфаген, но и он в 439 г. попал в руки вандалов. С богатством Египта вообще едва ли какая страна Средиземноморья могла сравниться. Ранее он являлся главной продовольственной базой Италии и особенно Рима, а теперь был в распоряжении Константинополя. Налоговая база в восточной части была более обширная и прочная, чем в западной, и поэтому государственный механизм здесь работал лучше. Наличие большего богатства давало возможность содержать и большую армию.[277] Но главное, иными были отношения между императорской властью и воинами-варварами. Восточные императоры после Феодосия I уже не имели необходимости вознаграждать варваров предоставлением им земли для создания там автономных государств,[278] они могли армии варваров оплачивать деньгами и натурой, как и другие воинские части, поэтому после переселения вестготов на запад в восточной части Империи не возникло автономных государств, каков бы их официальный статус ни был. Варварские государства существовали только за границами Империи, хотя и в непосредственной близости от них.

Очень важным субъективным фактором, определившим сохранение Восточной Римской империи, являлась умелая в целом политика ее правительств. В проходившей здесь не менее острой борьбе между двумя группировками элиты военная все же не приобрела такого преимущества, как на Западе, да и противоречия внутри группировок активно использовались императорской властью. После разгрома Гайны перевес явно оказался на стороне высшего чиновничества. Самым ярким его представителем был Антемий, являвшийся регентом во время младенчества Феодосия II. Он сумел провести ряд мероприятий, в том числе децентрализацию военного командования, которые заметно ослабили влияние военной верхушки на правительство. В результате военная группировка была надолго отстранена от реальной власти. Только к концу правления Феодосия выдвигается на первый план алан Аспар.[279] Его, как и Рицимера, иногда называют «делателем императоров». Действительно, роль Аспара в восхождении на трон Маркиана и особенно Льва I была весьма велика. Однако, в отличие от своих западных коллег, эти императоры ни в коем случае не были марионетками всесильного генерала. Более того, Лев, явно тяготясь его могуществом, предпринимал ряд мер, направленных на его ограничение. Так, во главе армии, направленной против вандалов, он поставил не Аспара, а Василиска, и в случае победы вполне мог противопоставить его Аспару. Однако война с вандалами закончилась тяжелым поражением, и этот план императора провалился.

Тогда Лев использовал другую возможность. Он приблизил к себе исавра Трасикодиссу, который получил имя Зенон,[280] и стал выдвигать его на первые роли. Исавры тоже считались варварами, но это были «внутренние» варвары, давно уже являвшиеся подданными Империи. Он даже женил Зенона на своей дочери, и их сын, названный именем деда, был признан наследником трона. Зенон возглавил исаврийскую гвардию, независимую от Аспара. В конце концов Аспар и его сыновья были убиты, а попытка его комита Остриса под лозунгом мести за Аспара захватить фактическую власть была пресечена гвардейцами Зенона. Острис бежал во Фракию к вождю остготов Теодориху Страбону, позже тоже пытавшемуся играть первую роль в государстве, но ставший императором Зенон противопоставил ему остгота Теодориха из рода Амалов, а когда оба Теодориха объединились, он сделал ставку на Страбона, приблизив его к себе, и этим снова устранил угрозу.

В результате разного рода интриг императорская власть сумела сделать так, что не та или иная фракция элиты, а императорский двор сосредоточил в своих руках реальную власть, выступая, по крайней мере, арбитром в политических раздорах. Это имело и свои минусы, поскольку императору приходилось принимать во внимание интересы и соответствующую активность различных придворных клик. Во времена Феодосия II большую роль в управлении государством, как уже говорилось, играли женщины — его сестра Пульхерия и жена Евдокия. И в этот период, и позже все более значительное место занимали евнухи. И все же при всех минусах придворного правления оно не дало возможности честолюбивым генералам захватить власть и ликвидировать императорскую власть как таковую, как это сумел сделать Одоакр в Италии.

Столь же изощренной была и внешняя политика восточных императоров. Не останавливаясь перед военными действиями, они часто и небезуспешно пытались решать вопросы и дипломатическими средствами, включая различные виды подкупа. Так, например, они поступали в отношении готов и гуннов. Аттилу Феодосий вообще сумел перенаправить на Запад.[281] Это не означает, что восточный император хотел уничтожить Западную империю, просто в сложившейся ситуации для него это был единственный выход спасти собственное государство. Надо иметь в виду, что географическое положение Восточной империи было таково, что она только на сравнительно небольшом отрезке своих границ соприкасалась с периферией, где господствовали европейские варвары. Это облегчало Империи различные маневры. Правда, Египту постоянно угрожали с юга блеммии, но их силы были несравнимы с силами гуннов, готов и других народов Европы, и местные власти более или менее успешно справлялись с их набегами. Более серьезным было положение на восточной границе, где Империи противостояла Сасанидская Персия. Но и здесь с помощью силы и дипломатии имперскому правительству удалось установить относительный мир.

Различной на Западе и Востоке оказалась роль Церкви. Христианская церковь, став государственной, стремилась преодолеть своими средствами отчуждение между государством и обществом. Однако ее положение в двух частях Империи было разным. Первенствующей кафедрой христианского мира Константинопольский собор признал римскую, но реально власть римского папы распространялась только на западную, латинскую, часть этого мира.[282] В этой части его авторитет становился все более незыблемым и всеобъемлющим. Уже один тот факт, что резиденция главы западной церкви находилась в Риме, а резиденция императора очень часто — в Равенне, делало папу в огромной степени независимым от императорской власти. В варварских королевствах, территория которых все более расширялась за счет Империи, роль палы еще более возросла. Варварские короли были, как правило, либо язычниками, либо арианами, и в этих условиях только католическая Церковь становилась для римского населения выражением их принадлежности к «романству». В результате в западной части Империи, включая варварские государства, Церковь превращается в самостоятельную силу, независимую или, по крайней мере, автономную по отношению к государству. Таким образом, можно говорить о появлении на Западе дуализма религиозной и светской (точнее, светских) властей.

Тот же Константинопольский собор признал вторым по почету и положению патриарха Константинополя, поскольку этот город являлся новым Римом. Это делало константинопольского патриарха главой восточных церквей. Такое его положение вызывало недовольство александрийского патриарха, а временами и антиохийского. Соперничество в церковной области Константинополя и Александрии ослабляло общие позиции Церкви, и в эти раздоры приходилось вмешиваться светским властям, прежде всего самому императору. И это, несомненно, не давало возможности Церкви на Востоке занять то же место, что и на Западе. Император, естественно, особенно был озабочен занятием столичной кафедры и старался поставить на это место угодного ему человека. Таким образом, на Востоке Церковь, не приобретя самостоятельности, являлась, по сути, частью, государственного механизма. В отличие от Запада, на Востоке сохранился монизм власти. Важен еще один момент. Император признавался последним судьей даже в чисто внутрицерковных спорах. Однако на Западе таких споров было немного, и они не достигали такой остроты, которая требовала бы вмешательства императора, что и ограничивало, естественно, его влияние на Церковь. На Востоке споры между ортодоксальным христианством и различными ересями были многочисленными и необыкновенно острыми, доходившими до кровавых столкновений. В результате император активно вмешивался в решение религиозных проблем, и это вело к усилению влияния светской власти на Церковь.[283]

Все это помогло тому, что на Востоке кризис, каким бы острым он ни был, не перерос в агонию. Позже константинопольские императоры учли многие ошибки своих равеннских коллег и приняли ряд реформ, укрепивших Империю. И когда активные нападения варваров (хотя это были уже другие варвары) возобновились, Империя стала намного сильнее, так что разрушить ее они не смогли.