Политическая история Римской империи. Том II

IV КОНСТАНТИНОВСКАЯ ДИНАСТИЯ

Смерть Константина была неожиданной. Ему еще не было и 60 лет, и его здоровье казалось крепким. Недаром возник слух о его отравлении. Ни сам Константин, ни его окружение, в том числе четыре цезаря, не озаботились потенциальным урегулированием будущей ситуации. В результате смерть августа создала политический вакуум. В построенной Константином государственной системе не был предусмотрен механизм наследования, какой в свое время пытался, хотя и безуспешно, создать Диоклециан. Был установлен только принцип — власть должна перейти к сыновьям и племяннику императора, которые уже занимали положение цезарей. Однако реализация его встретила значительные препятствия. В системе Константина цезари, управляя каждый своей частью Империи, в то же время находились под верховной властью одного августа и действовали в установленных им рамках. Эта система хорошо функционировала при огромном авторитете Константина, поддержанного Церковью (а его сыновья уже были христианами), и его безусловной власти в собственной семье. С уходом же Константина возникал естественный вопрос: можно ли сохранить эту систему, а если можно, то кто из четырех цезарей станет августом?

Политическая ситуация и соотношение сил были таковы, что ни один из наследников Константина не мог рассчитывать занять это место. Наиболее предпочтительным казалось положение старшего сына Константина И. Он даже предпринял меры, которые должны были продемонстрировать, что именно он является главой всего государства. Так, он возвратил на александрийскую кафедру Афанасия, изгнанного из города его отцом. Но Константин был на самом Западе Империи, а на Востоке, где и решались проблемы власти, его авторитет был незначительным. В Константинополе, вероятно, находился Далмаций, управлявший значительной частью Балканского полуострова, включая Фракию, непосредственно примыкавшую к столице. Однако и жители новой столицы, и высшие чиновники, и, что было особенно важно, армия (по крайней мере, столичный гарнизон) не видели в нем законного наследника, поскольку он был только племянником умершего августа и к тому же сыном его не родного, а сводного брата. Младший сын Констант казался еще слишком молодым. В этих условиях Констанций II имел наибольшие шансы. Узнав о смерти отца, он поспешил в Никомедию и сопровождал тело Константина в Константинополь, и он же занимался его похоронами. Констанций ясно показывал. что именно он главный наследник умершего императора. Однако создавшееся положение было слишком неопределенным, чтобы он мог предпринять решительные шаги. В это время в Римской империи не оказалось ни одного верховного правителя, у власти находились все четыре цезаря, действовавшие от имени уже умершего Константина, все еще считавшегося единственным августом.

Ситуация была неясной, и она должна была тем или иным образом разрешиться. Самым слабым звеном возникшей системы власти был Далмации. Он вместе со своим братом Ганнибалианом воспитывался далеко от Константинополя, в галльской Толозе, и за те два года, что занимал пост цезаря, едва ли успел установить крепкие связи в армии и столичном чиновничестве. Но главное, как было отмечено выше, он не был связан с Константином кровным родством. Приверженность этому принципу особенно укоренилась в армии, в которой к тому же уже был довольно силен варварский элемент, чувствовавший себя связанным не с абстрактным императором, а лично с Константином и, соответственно, его сыновьями. Церковь устами своих идеологов видела в трех сыновьях Константина образ Троицы, управляющей миром,[127] и племянник сюда никак не вписывался. Это не означало, что у Далмация не было сторонников. Скорее всего, его поддерживал Оптат, бывший приближенный Лициния, перешедший на сторону Константина и сделавший при нем прекрасную карьеру, не исключено, что и префект претория для Востока Аблабий, один из самых влиятельных лиц в Империи в то время. Он ранее был воспитателем Констанция, и между ними вполне могли возникнуть неприязненные отношения. С дочерью Аблабия был помолвлен Констант, что еще больше укрепляло его положение. И все же позиции Далмация были, пожалуй, самыми слабыми. Этим воспользовался Констанций, в тот момент находившийся в Константинополе.

Прежде всего, по-видимому, ходили слухи об отравлении Константина его еще живыми братьями Флавием Далмацием, отцом цезаря Далмация, и Юлием Констанцием и о якобы имевшемся завещании Константина, призывавшего сыновей отомстить за него. Особенно настойчиво они распространялись в столичном гарнизоне, где быстро нашли благоприятную почву. В результате летом или в начале осени 337 г. в Константинополе вспыхнул солдатский бунт.[128] Солдаты заявили, что они хотят видеть императорами только родных сыновей Константина. Был этот бунт подготовлен Констанцием или он просто им умело воспользовался, трудно сказать.[129] Очень возможно, что непосредственными организаторами выступления являлись магистры армии Флавий Урс и Флавий Полемий (недаром они стали консулами следующего года[130]). Взбунтовавшиеся солдаты убили отца и сына Далмациев, Юлия Констанция, всех их родственников, кроме двух сыновей Юлия Констанция — больного Галла, которому было 11 или 12 лет, и малолетнего Юлиана.[131] Смерти избежал также племянник Константина Непоциан, сын его сестры Евтропии и, вероятно, консула предыдущего года Вирия Непоциана, возможно, вообще находившегося не в Константинополе, а в Риме. Одновременно был убит Оптат, а несколько позже и Аблабий.[132] Через некоторое время был казнен находившийся на Востоке Ганнибалиан. После этих событий среди взрослых потомков Констанция Хлора в живых остались только сыновья Константина. Произошедшее, как кажется, вызвало недовольство той части армии, которая находилась в восточных провинциях. Там вспыхнуло несколько мятежей, но они ни к чему не привели. Дело решалось в столице, где 9 сентября солдаты провозгласили всех троих сыновей Константина августами.

Эти события показали, что, несмотря на огромную роль двора и бюрократического государственного аппарата, решающее значение в решении спорных политических проблем по-прежнему имела армия. В свое время сам Константин был провозглашен императором солдатами, и Галерий был вынужден с этим согласиться, добившись лишь согласия Константина на сан цезаря, а не августа. Но когда Константин вторично стал августом, то никакие решения, принятые без его согласия, не могли лишить его этого поста. При огромном авторитете Диоклециана и Константина армия оставалась пассивной и только выслушивала решения императоров относительно наследования власти. Однако в условиях возникшего политического и правового вакуума голос солдат стал решающим. Надо, однако, иметь в виду, что действия Диоклециана и особенно Константина привели к росту в рядах армии варварского элемента (сарматы, готы, франки и др.). В частности, при Константине довольно много было варваров в дворцовой гвардии. Неизвестно точно, какие воинские части подняли бунт в Константинополе, но есть все основания считать, что это были именно scholae palatinae. Наметилась опасная для римлян тенденция — арбитром в решении политических споров в Римской империи становятся варвары.

Сыновья Константина. После кровавых событий в Константинополе возникла необходимость урегулирования и легитимации сложившегося положения. Чтобы пресечь претензии Константина на единоличную власть, необходима была встреча трех братьев. Возможно, ее инициатором выступил Констанций. Все трое встретились в Виминации в сентябре 337 г. Хотя и Константин, и Констанций претендовали на высшую и по возможности единоличную власть, было ясно, что ни тот ни другой этой цели не добьется без новой гражданской войны. Идти же на это они не хотели. Совсем недавно армия показала не только свою силу, но и верность сыновьям Константина I, и было понятно, что войны между ними она не допустит, поэтому братья приняли решение о разделе Империи, в основном владений Далмация. Фракия была передана Констанцию, но более тот ничего не получил. Остальная территория, до этого управляемая Палмацием, перешла к Константу, который, может быть, за это уступил Константину Мавретанию.[133] Власть над Италией и Римом все еще давала и символическое, и политическое преимущество, и оба старших брата, не желая его отдать другому, согласились передать Италию младшему Константу, которому было всего 17 лет, и он качался совершенно неопасным.

Пожалуй, более всего в ходе этой встречи выиграл Константин. Поскольку он был старшим сыном, то «по праву природы» был объявлен старшим августом и стал единственным из трех, кто включил ясною титулатуру Maximus,[134] за это согласившись с тем, что Констанций сможет издавать законы для своей части Империи, не спрашивая согласия его как старшего августа. Хотя встреча должна была продемонстрировать согласие трех братьев и их совместное управление отцовским государством, реально был произведен раздел Римской империи на три части. Каждая из них находилась под властью своего августа. Децентрализация, начатая Константином, была доведена до своего логического конца. Константин пытался реализовать свое право старшего августа, издавая распоряжения, действенные для тех частей Империи, что находились в руках его братьев. Он непосредственно, минуя Константа, адресовался к проконсулу Африки. Находясь в своей резиденции в Августе Треверов, Константин распорядился вернуть на епископскую кафедру в Александрии изгнанного оттуда по приказу отца Афанасия. Позже, правда, тот снова был вынужден покинуть Александрию, но в тот момент Констанций не решился игнорировать приказ старшего брата. И все же такие акты оказались лишь спорадическими явлениями. Каждая часть Империи управлялась своим августом и была фактически независима.

Согласие, достигнутое в Виминации, оказалось непрочным. Уже очень скоро в острое соперничество вступили старший и младший — Константин и Констант. Первый стремился завладеть Италией и Африкой. Подчинение этих территорий дало бы ему возможность использовать их ресурсы для дальнейшей борьбы за единодержавие. А владение Италией и особенно Римом увеличило бы его политический вес и моральное превосходство. Все это было в свое время использовано Константином I, и его старший сын явно пытался повторить этот опыт. Констант и Констанций не могли этого не учитывать. Констанций, однако, был в это время слишком занят восточными делами, и своему старшему брату противостоял Констант.

Положение на Востоке, действительно, было довольно сложным. Шапур тотчас использовал изменение военной и политической ситуации в связи со смертью Константина и раздорами в Константинополе и двинулся к Нисибису, чтобы захватить этот центр римских владений в Месопотамии и продолжить дальнейшие завоевания. Однако одолеть город он не смог и приступил к его осаде. Многомесячная осада Нисибиса не увенчалась успехом. В отсутствии реальной помощи от императорских войск его жители, вдохновляемые своими клириками, оказали персам упорное сопротивление. Это позволило Констанцию выиграть время и во главе армии прибыть на театр военных действий. Шапур был вынужден снять осаду Констанций использовал эту неудачу персидского царя, чтобы вторгнуться в Армению. Персы, к тому времени практически подчинившие себе эту страну, были вынуждены и там отступить. Констанций не стал проводить в жизнь план отца, да к тому же у него и не было своего кандидата на армянский трон. Пойти на официальное присоединение Армении к Римской империи он не решился, поэтому ограничился тем, что посадил на армянский трон царя Аршака. Армения снова превратилась в клиентское государство, полностью зависимое от Империи, но сохранившее атрибуты независимой страны. После этого Констанций обратился к Месопотамии. Персидские атаки были отбиты. Он сумел восстановить прежние римские границы за Тигром. Эти успехи, казалось, давали ему возможность дальнейшего наступления на Персию, чего от него, по-видимому, ожидали персидские христиане, но он предпочел ограничиться восстановлением прежних римских владений. Причиной этого, вероятнее всего, были события на Западе.

На Западе и Балканах Константин и Констант сначала были заняты борьбой с варварами. Констант с успехом сражался с сарматами, которые после смерти Константина пытались выбить римлян из полосы на левом берегу Дуная. Константин с не меньшим успехом отбивал атаки германцев, защищая рейнскую границу. После этого все три брата включили в число своих титулов Victor, сравнявшись в этом с отцом. Гордый своей победой, Констант не позже 339 г. отказался признавать опеку Константина (если таковая была). Тот в ответ начал готовиться к захвату Италии и Рима. В начале 340 г. под предлогом помощи Констанцию, сражавшемуся против персов, Константин двинулся во главе армии в Италию. Он явно рассчитывал, что тот, занятый восточными проблемами, ему противодействовать не сможет, а армия Константа была сосредоточена на Дунае. Но как только Констант, находившийся на Балканах, узнал о переходе войск брата через Альпы, он тотчас послал наперерез ему часть своей армии. В апреле около Аквилеи армия Константина была разбита, сам он убит, и его тело брошено в реку. Вскоре в Аквилею прибыл Констант, и уже 29 апреля Константин был посмертно объявлен врагом, а его память осуждена на забвение. Некоторые сторонники Константина II подверглись репрессиям. Так, был убит префект претория для Галлии Амбросий. После этого Констант стал правителем и той части Империи, какой до этого правил Константин. В результате в руках юного (ему, видимо, еще не было и 20 лет) Константа оказалось две трети государства. Констанций не мог вмешаться в эти события и был вынужден принять новую ситуацию.

Римская империя была теперь разделена на две части. Констант правил в центре и на Западе, Констанций — на Востоке. Перед каждым из них вставали внешние и внутренние проблемы. Для Констанция внешними были отношения с Персией, для Константа — с германцами. Внутренние же проблемы были связаны с церковными делами. Оба императора были христианами и врагами язычников. В 341 г. Констант издал закон, запрещавший языческий культ как нечестивое суеверие.[135] Были приняты меры против храмов, в том числе в Риме, запрещены некоторые игры и состязания колесниц. Однако в своей реальной политике Констант был вынужден учитывать тот факт, что на Западе и в центре Империи язычество еще преобладало, особенно среди знати. И ему пришлось идти на уступки, а выразились они в том, что при Константе большинство консулов, префектов претория, префектов Рима и проконсулов Африки и Ахайи были язычниками. Так, из десяти ординарных консулов только двое были христианами, из десяти префектов претория — один. Констанций, как кажется, официальных антиязыческих актов не издавал, но его политика в целом была явно прохристианской. Это отразилось и в назначениях на высокие посты, которые занимали преимущественно (хотя, конечно, не только) христиане. Однако между братьями имелось существенное различие.

Констанций был арианином и всячески поддерживал ариан в их соперничестве с ортодоксальными клириками. Констант же (как и Константин II) являлся убежденным сторонником никейского вероисповедания. Религиозные различия наложились на непростые отношения между братьями. Конфессиональные споры скоро превратились в политический антагонизм.

В последние годы правления Константина арианские епископы стали побеждать своих ортодоксальных (никейских) оппонентов при активной помощи императорской власти. Лидером ариан выступил Евсевий Никомедийский, ратовавший за пересмотр решений Никейского собора в отношении Ария. Именно он в 337 г. крестил на смертном одре Константина. Еще в 330 г. ариане собрали свой синод в Антиохии и обвинили некоторых своих видных противников в ереси. За этим последовали другие собрания арианских епископов. Константин активно поддержал их и изгнал из Александрии самого видного сторонника ортодоксии Афанасия. Тот прибыл в Августу Треверов, где нашел приют у Константина II. После смерти отца Константин II, как уже упоминалось, добился возвращения Афанасия в Александрию. Вместе с ним на Восток вернулись и другие ортодоксальные епископы, ранее изгнанные Константином. Но дело еще далеко не было завершено. Констанций решительно выступил на стороне ариан. При помощи посланных им войск александрийским епископом стал арианин Григорий Каппадокийский, и Афанасий снова был вынужден уйти в изгнание. Стремясь взять в свои руки столичную кафедру в Константинополе, Евсевий выдвинул своего кандидата на пост константинопольского епископа после смерти никейца Александра в 335 г. В упорной борьбе победил никеец Павел, которого активно поддержала столичная толпа. Вмешательство светской власти, с одной стороны, и большинства константинопольских христиан — с другой, привело к тому, что он несколько раз изгонялся и возвращался в Константинополь. Лично явившись в столицу и изгнав в очередной раз Павла, Констанций, однако, не решился официально назначить арианского епископа, но фактически оставил кафедру арианину Македонию.

Самым непримиримым врагом ариан выступал Афанасий. Вновь изгнанный из Александрии, он был с большим почетом принят Константом. Чтобы противодействовать проарианской позиции брага, в 343 г. Констант созвал в Сердике свой собор. Выбор этого города был неслучаен. Он находился во владениях Константа, но на самой границе с территорией Констанция. И это было тому явным вызовом. Собор, разумеется, полностью поддержал Афанасия и Константа.

Опираясь на его решение, последний потребовал от брата восстановить на своих кафедрах Афанасия и Павла, подкрепив свое требование недвусмысленной угрозой новой гражданской войны. Констанций, к тому времени вынужденный снова вступить в борьбу с Персией, оказался между двух огней. В этих условиях он не решился противоречить брату. Но когда Павел действительно вернулся в Константинополь, он послал туда префекта претория Филиппа с отрядом, который снова изгнал епископа. Счастливее оказалась судьба Афанасия. Когда арианский епископ Александрии Григорий умер, Констанций сам пригласил Афанасия вернуться в Александрию и даже встретился с ним в Антиохии. С его стороны это был несомненный жест примирения с братом, поскольку в условиях чрезвычайно напряженного положения на персидской границе у него практически не было выбора.

«Второй фронт» религиозно-политической борьбы Константа находился в Африке, где развернулась борьба с донатистами. Константин после первых попыток силой подавить донатистское движение предпочел более с донатистами не связываться и в 330 г. даже распространил на донатистских священников освобождение от муниципальных повинностей. Однако несомненные успехи донатистов вызвали опасения официального клира, и Констант после своей, хотя и не очень решительной, победы в религиозно-политической борьбе на Востоке обратился к Африке. В 347 г. он направил туда чиновников Павла и Макария,[136] с тем чтобы они раздавали бедным христианам милостыню от имени императора. Независимо от действительных целей Константа донатисты восприняли эту миссию как вмешательство светской власти в церковные дела и решительно выступили против. Их «вооруженной рукой» стали циркумцеллионы (люди, бродившие вокруг целл, или небольших церквей), называемые так их противниками. Сами себя они именовали «святыми» или агонистиками, т. е. борцами (подразумевалось «за дело Бога»). Это были в основном обездоленные крестьяне (rusticani, agrestes) преимущественно берберского происхождения. Они нападали на никейские церкви, а также на землевладельцев и чиновников, сея страх среди имущих и властвующих. Восстанавливая дух первоначального христианства, циркумцеллионы решительно отвергали существующее общество и государство и проповедовали мученичество, не останавливаясь перед самоубийством. В результате свое поручение посланцам Константа пришлось выполнять с помощью вооруженного отряда. В ответ на такое сопротивление Констант издал эдикт, резко направленный против донатистов: имущество донатистских церквей передавалось никейцам, а в действиях против них разрешалось применять военную силу.[137] Началось вооруженное преследование донатистов, среди них появились свои мученики. Донатисты стали видеть в Константе новое издание языческих гонителей. На этот раз Констант не имел даже частичного успеха, так как и донатизм как религиозное течение, и движение циркумцеллионов как одно из социальных его проявлений продолжали существовать в Африке еще долгое время.

Одновременно Констант успешно воевал на Рейне с франками. Он не только отбил их нападение на римскую территорию, но перешел Рейн и в 342 г. принудил их заключить союз с Империей. Его победы навели страх и на соседних аламанов, и они уже не решались переходить Рейн. Есть сведения об экспедиции Константа в Британию в 342–343 гг. Цель ее неизвестна, но она могла быть связана с очередным набегом пиктов. Во всяком случае, выпущенные в то время монеты Константа прославляли морской поход победоносного императора. В целом Констант, несмотря на свою молодость, проявил себя как умелый и энергичный правитель. Он был «путешествующим» императором, большую часть своего правления он провел в разъездах по различным частям своих владений, в основном по наиболее угрожаемым. В конечном итоге ему удалось поставить надежный заслон варварским набегам.

Существовал, по-видимому, еще один мотив, побуждавший Константа разъезжать по западной части Империи. После своей победы над старшим братом он встал перед серьезной проблемой отношений С его сторонниками в государственном аппарате и армии. Резкое противостояние привело бы к ослаблению позиций Константа, в том числе и перед вторым братом, поэтому он избрал примирительную политику. Может быть, некоторые самые видные и влиятельные соратники Константина II были устранены,[138] однако в целом и административные кадры, и офицерский корпус остались на месте. Путешествуя по провинциям, Констант демонстрировал свои связи с армейской и бюрократической верхушками префектуры Галлии, теперь им управляемой.

Отношения между братьями ухудшались. Религиозные разногласия все более превращались в политические. Дело дошло до того, что в 344 г. Констант не признал назначенного братом консула Флавия Юлия Саллюстия и назначил собственного — Флавия Боноса. Оба они были генералами, связанными один с западной армией, другой с восточной. Признанным обоими императорами консулом стал Флавий Домиций Леонтий, тоже назначенный восточным императором, но, будучи высоким гражданским чиновником (префектом претория для Востока), не имевший связи с армией и поэтому, по-видимому, казавшийся Константу неопасным. Приблизительно в мае того же года Саллюстий был все же признан на Западе, и это, видимо, стало компромиссным итогом каких-то переговоров между братьями, но не улучшило отношений между двумя августами. Дело дошло до того, что между двумя частями Империи были прерваны все связи, даже торговые, и попытка перейти границу могла караться смертью. И совместное консульство двух императоров долгое время не признавалось на Западе. Это резко осложняло положение и в конечном счете ухудшало их собственные позиции.

Оказавшись на грани полного разрыва, Констант и Констанций все же пошли на примирение. В 346 г. уже были консулы, назначенные обоими братьями, — Вулкаций Руфин и Флавий Евсевий. Их назначение явилось несомненным результатом компромисса. Руфин проделал большую карьеру и в это время был префектом претория для Италии, и это была, несомненно, кандидатура Константа. Евсевий, начав свой путь с самых низов, занимал пост магистра обеих армий Констанция.[139] Последний явно пошел на уступки, возвратив осенью 346 г. Афанасия на александрийскую кафедру. Достижение этого компромисса было отмечено выпуском в обеих частях Империи монет с легендой FEL(icium) TEMP(orum) REPARATIO (Восстановление счастливых времен) и фигурой феникса, издавна считавшегося символом возрождения. Угроза новой гражданской войны миновала.

Резкие разногласия в религиозной сфере не мешали Константу и Констанцию принимать совместные меры в других областях. В это время изменилось название императорского совета. Отныне он стал называться консисторием, т. е. местом, где вместе стоят. И это не было просто переименованием. Новое название должно было подчеркнуть приниженность совета по отношению к императорам. Им пришлось принимать совместные меры и в финансовой области. Стоимость нуммуса по сравнению со временем Диоклециана уменьшилась в тысячу раз, зато золота — увеличилась в 375 раз. Соответственно выросли и цены. Так, в Египте цена на зерно стала выражаться уже не в драхмах, как ранее, а в талантах, каждый из которых состоял из 6 тыс. драхм, и в начале 50-х гг. эта цена определялась уже трехзначной цифрой. Резкое обесценивание мелкой монеты ставило под угрозу экономическую базу правления Константа и Констанция, поэтому в 348 г. они вместе провели еще одну денежную реформу.[140] Вместо старого и обесценившегося нуммуса была введена в оборот новая монета — майорина, более тяжелая и лучшей пробы. Одновременно выпускалась еще более мелкая монета — центониал. Легенды новых монет торжественно возвещали о возвращении лучших времен. Старый нуммус должен был совсем перестать ходить, однако уже очень скоро политические события помешали реальному проведению этой реформы в жизнь.

Узурпация Магненция. При всех своих заслугах Констант был весьма развратным юношей и позволял своим любимцам слишком многое. Это вызывало недовольство в его ближайшем окружении, а его стремление укрепить военную дисциплину — в войсках. Может быть, какая-то часть бывших сторонников Константина II тоже была недовольна новым повелителем и только ждала возможности проявить это. Совершенно не пользовался популярностью, особенно в бывших владениях Константина II, фаворит Константа Евгений, являвшийся при нем главой канцелярии, а затем и префектом претория. Когда тот умер, император поставил его почетную статую в Риме, что тоже, по-видимому, не вызвало восторга у подданных. Результатом стал тщательно спланированный заговор. Его фактическим главой был Марцеллин, занимавший должность то ли comes sacrarum largitionum, т. е. министра финансов, то ли, что наиболее вероятно, comes rerum privatarum — управляющего личным имуществом императора. О предыдущей карьере Марцеллина практически ничего не известно, но можно думать, особенно учитывая вообще стремление императоров разделить военную и гражданскую службу, что вся она протекала в чисто гражданской сфере, так что связей с армией у него не было, поэтому на первый план был выдвинут Флавий Магн Магненций.

Существуют различные версии его происхождения. По одним, он был германцем, взятым в плен и поселенным в Галлии в качестве лета, по другим, более вероятным, сыном брита и франки, родившимся уже в Галлии. В любом случае, его варварское происхождение сомнению не подлежит. Он, однако, получил латинское образование и отличался красноречием. По-видимому, рано вступив в армию, он, как и многие другие варвары в то время, сделал блестящую карьеру и в январе 350 г. командовал Иовианским и Геркулианским легионами, так что находился в ближайшем окружении императора. Правда, его отношения с солдатами не всегда были безоблачными. Однажды во время мятежа они угрожали ему убийством, и только присутствие Константа при этих событиях спасло ему жизнь. Это не помешало Магненцию примкнуть к заговору. В нем участвовал также некий Хрестий, который был среди командиров армии (militares) Константа. Но положение Магненция во главе придворной гвардии, видимо, и определило то, что именно он стал официальным главой заговора и претендентом на императорскую власть.

Заговорщики воспользовались очередным пребыванием Константа в Галлии. Пока император, будучи страстным охотником, проводил время в лесах около Августодуна, 18 января 350 г. Марцеллин под предлогом празднования дня рождения своего сына собрал всю верхушку армии, находившейся тоже в этом городе, в том числе и гвардейские легионы под командованием Магненция. Попойка затянулась до полуночи, и тогда под предлогом отойти по нужде Магненций удалился из пиршественного зала. Когда он вернулся, то был уже одет в императорское одеяние. Та часть военных командиров, которые были в курсе событий, тотчас приветствовала его императором, а остальным ничего не оставалось, как к этому присоединиться. Когда весть о происшедшем распространилась в городе, жители Августодуна горячо поддержали Магненция, и вскоре к ним примкнули и окрестные сельчане, так что он получил полную поддержку и армии, и местного гражданского населения. Вскоре и префект претория для Галлии и бывший консул Фабий Тициан также признал его власть. Узнав обо всем, Констант бросился бежать. Его явно покинула вся свита, с ним остался только один Ланиогайз, бывший тогда кандидатом, т. е. одним из императорских телохранителей. В его сопровождении Констант направился к испанской границе. Магненций выслал в погоню отряд отборных воинов во главе с Гаизоном. Он настиг беглецов почти у самых Пиренеев в городке Елена, где Констант и был убит. После этого власть Магненция признала вся префектура Галлия, включая не только саму Галлию, но Испанию и Британию.

Вскоре после захвата власти в префектуре Галлии Магненций был довольно быстро признан в Италии и Африке. Характерно, что одним из первых его актов в Риме стало низвержение статуи Евгения, что должно было свидетельствовать о полном разрыве с наследием Константа. Дунайская армия тоже была враждебна последнему, так что опасность признания ею узурпатора была весьма велика. С тем чтобы предотвратить распространение его власти и на север Балканского полуострова, тоже входившего во владения Константа, Констанция, сестра императора, добилась провозглашения 1 марта 350 г. императором старого военачальника Ветраниона, в то время командовавшего пехотными войсками на Дунае. То ли сразу после этого, то ли еще раньше она сообщила об этом акте Констанцию, и тот после некоторых колебаний прислал Ветраниону диадему, что фактически означало его признание, а позже даже отправил ему деньги и приказал находившимся вблизи событий своим войскам в случае необходимости оказать ему помощь.

Сначала Магненций, вероятно, надеялся на подчинение всей Империи. После признания его в Африке он захватил также Киренаику, находившуюся в сфере власти Констанция, что было недвусмысленным знаком стремления узурпатора к власти во всем государстве. Однако поддержка армией Ветраниона заставила его задуматься. С другой стороны, фактическое признание Ветраниона Констанцием подвигло ело и, вероятно, его советников на мысль о возможности договориться с последним о разделе империи. Магненций направил к нему посольство, которое, однако, двинулось окружным путем через Египет и Сирию, чтобы явно не попасть в руки Ветраниона и по возможности привлечь на свою сторону эти регионы. Результат был нулевым. И тогда Магненций пошел на переговоры с Ветранионом. Они оба направили общее посольство к Констанцию, надеясь с ним договориться. Узурпаторы предлагали сохранить в империи status quo: Констанций признает их обоих своими соправителями, а они его — старшим августом; для обеспечения этого соглашения Магненций предлагал Констанцию руку своей дочери, а сам просил в жены Констанцию, которая только недавно была инициатором возвышения Ветраниона.

Предложения Магненция и Ветраниона в значительной степени сводились к восстановлению диоклециановской тетрархии, но пока еще в виде сосуществования трех (а не четырех) императоров при формальном признании приоритета единственного на тот момент законного августа Констанция. Брачные связи, которые должны были укрепить эту систему, тоже напоминали сделанное Диоклецианом и его соправителями. Такое соглашение было очень выгодно Магненцию. Он, по-видимому, понял, что захватить территории к востоку от Адриатики он не сможет, и хотел обеспечить себе власть в западной части Империи, в том числе в Италии и Риме, что имело большое психологическое значение. В этой части государства существовали (и Магненций не мог этого не знать) многочисленные сторонники Константина и его сыновей. Константа могли ненавидеть за его вызывающее поведение, но это не относилось ко всей династии. А к тому же, как это часто бывает, после смерти Константа его старые грехи стали забываться, и в памяти римлян он мог становиться все более популярным. В таких условиях мирное соглашение с Констанцием укрепляло власть Магненция, а брачные связи вводили его в семью Константина и окончательно легализовали его власть.

Однако это хорошо понимал и Констанций. Соглашение с Магненцием для него едва ли было возможным. Если Ветранион был старым служакой и за ним, что в этих условиях было особенно важно, стояла его сестра, так что территория, ему подвластная, справедливо рассматривалась как некий буфер, то Магненций был далек от него, а главное — он был убийцей его брата. Все, что известно о раздорах, даже смертельных, в семье Констанция Хлора и Константина, как и о характере самого Констанция, не позволяет подозревать его в очень уж горячих братских чувствах. Но при создавшейся ситуации согласиться с убийцей и даже соединиться с ним в одной семье означало «потерять лицо» перед собственными подданными и солдатами, на что пойти Констанций, конечно, не мог. К тому же гибель брата давала ему возможность объединить под своей властью всю Империю, и пренебречь такой возможностью он не желал, поэтому никакого соглашения с Констанцием Магненций реально достичь не мог. Однако оно могло остаться как пропагандистский лозунг, который использовался узурпатором для укрепления своей власти на захваченных территориях.

Магненций стремился обеспечить себе наибольшую поддержу. Это, в частности, отразилось в его религиозной политике. Поскольку в западной части Римской империи язычество все еще пользовалось поддержкой довольно значительной части населения, он явно покровительствовал язычникам. Являлся ли сам Магненций язычником, сказать трудно. Его мать была, как кажется, языческой прорицательницей, и самого Магненция его противники упрекали в поклонении языческим богам. В то же время его монеты имеют обычные для того времени христианские символы. Магненций пытался привлечь на свою сторону александрийского епископа Афанасия, явно рассчитывая на прежнюю враждебность к нему Констанция. Характерно, что в составе посольства Магненция к Констанцию находились два галльских епископа. Одновременно он отменил жесткие меры Константа, направленные против язычества, открыв храмы и разрешив ночные службы. Все это говорит о том, что сами по себе религиозные проблемы имели для него второстепенное значение. Религия являлась лишь одним из орудий достижения им его основной цели — власти.

Неизвестно, принял ли узурпатор какие-либо социальные меры,[141] но крестьянство, по крайней мере на первых порах, его активно поддержало. Нашел он сторонников и среди горожан, сумел найти их и в «верхах» общества. Сразу же его активно поддержал префект претория для Галлии Г. Мессий Аквиллий Фабий Тициан, ранее всячески подчеркивавший свою верность Константу. Это был знатный сенатор, начавший свою карьеру еще при Константине I, являвшийся комитом primi ordinis и занимавший ряд важных постов в имперской иерархии вплоть до должности ординарного консула и префекта Рима. 27 февраля 350 г., т. е. менее чем через полтора месяца после своего провозглашения, Магненций снова назначил Тициана префектом Города. Это было явным знаком стремления узурпатора добиться союза с сенаторской знатью, которая, кстати, еще в своем большинстве (во всяком случае, на Западе) была языческой. По-видимому, одновременно с назначением Тициана Магненций сместил ординарного консула этого года Флавия Сергия и назначил на его место своего сторонника Флавия Аниция, сохранившего, хотя, может быть, и менее почетный, но реально более весомый пост префекта претория для Италии. Истинный вдохновитель заговора Марцеллин стал magister officioruin, т. е. главой канцелярии узурпатора. Таким образом, Магненций практически сразу после захвата власти стал создавать свой государственный аппарат.

Добиться, однако, полной поддержки Магненций явно не сумел. В ряде мест, в том числе в Испании и, вероятно, Галлии, сохранилось много сторонников сыновей Константина. Имелись они и в Италии, и в Риме. Вероятно, на них рассчитывал племянник Константина Непоциан, сын его сводной сестры Евтропии. Он собрал довольно значительную вооруженную группу, в которой большую роль играли гладиаторы, и выступил против Магненция. Префект Города Тициан в это время, видимо, по каким-то причинам в Риме отсутствовал, и инициативу подавления этого мятежа взял на себя Аниций. Однако под стенами Рима его армия была разбита, и Непоциан вступил в Город, где и был провозглашен августом. Его активно поддержало население Рима. Некоторые сторонники Магненция были при этом убиты, и в их числе — Аниций. Магненций, естественно, не согласился с таким ходом событий. Как ни странно, но против Непоциана он направил не военного командира, а начальника своей канцелярии Марцеллина, надеясь, по-видимому, больше на его дипломатическое искусство, чем на военную силу. И этот маневр удался. Некий сенатор Гераклид предательски впустил Марцеллина и его войска в Рим. Теперь жертвами убийств стали противники Магненция. После всего лишь 28 дней своего правления был убит Непоциан, и его голова, водруженная на копье, была пронесена по улицам Города. Вместе с ним (или вскоре после этого) была убита и Евтропия. Начались жестокие репрессии, жертвами которых стали многие представители знати и другие римляне, поддержавшие племянника Константина. Часть сенаторов сумела бежать и нашла приют у Ветраниона. Хотя выступление Непоциана было подавлено, оно показало, что тыл Магненция был далеко не прочным.

Между тем становилось все более ясным, что никакого соглашения между Магненцием и Констанцием быть не может. Обе стороны готовились к войне. Положение Констанция казалось более сложным из-за использования создавшейся ситуации персидским царем. Началась ли уже в это время открытая война, точно неизвестно, но в любом случае ее угроза была очень значительной. Оставить без защиты Восток Констанций, естественно, не мог. В то же время борьба с Магненцием явно была для него важнее. В этих условиях он решил назначить цезаря для управления Востоком и защиты его от персидского вторжения. Из всех его родственников по мужской линии в живых оставались только сыновья убитого в 337 г. Юлия Констанция — Галл и Юлиан. Во время кровавых событий 337 г. Галл был, как казалось, смертельно болен и поэтому пощажен, но при этом лишен большей части родительских имений. Вскоре Констанций отослал юного Галла в одно из оставшихся имений около Эфеса, а затем вместе со сводным братом Юлианом он был отправлен в императорское владение в Каппадокию. Оттуда вначале 351 г. он был неожиданно вызван к императору, находившемуся в то время в Паннонии. В Сирмии в присутствии войск 15 марта Галл был провозглашен цезарем. Поскольку Констанций все еще был бездетным, этот акт означал, что Галл мог рассматриваться как его потенциальный наследник. Чтобы устранить опасность мести Галла за смерть отца и других родственников, Констанций настоял на том, чтобы они оба перед епископом Феофилом дали клятву не вредить друг другу. Кроме того, Констанций выдал за Галла свою сестру Констанцию, руки которой напрасно добивался Магненций (и это, по-видимому, тоже было вызовом ему), а затем направил его на Восток для войны с персами. Еще раньше, в декабре 350 г., Констанций урегулировал вопрос с Ветранионом. Тот уже был не нужен в качестве буфера, и Констанций сумел сделать так, что солдаты Ветраниона перешли на его сторону. После этого Ветранион отрекся от трона и спокойно отправился в свое имение, где еще прожил несколько лет.

В этих условиях и Магненций сделал аналогичный шаг. Он объявил цезарем своего брата Деценция и направил его в Галлию. Несмотря на победы Константа, рейнская граница по-прежнему была весьма уязвимой, и Магненций справедливо опасался удара германцев с тыла во время предстоявшей схватки с Констанцием. Себя и Деценция он назначил, как это уже стало обычным, ординарными консулами на следующий год. Правда, еще до этого Магненций, как кажется, официально объявил своим коллегой Гаизона, который недавно убил Константа. Вероятно, это он рассматривал как награду за совершенное деяние и проявленную верность. Может быть, после подавления выступления Непоциана Магненций предпочел не раздражать излишне сторонников константиновской династии назначением консулом убийцы сына Константина. Отказ от уже объявленного назначения мог, конечно, вызвать недовольство старых сторонников Магненция, но политическое положение требовало такого шага. Назначение Деценция могло иметь еще и другое значение. Готовясь к войне, Магненций развернул, по-видимому, и пропагандистскую кампанию, чтобы обеспечить симпатии если не врагов, то собственных подданных. Лозунг тетрархии в таких условиях оказывался еще более актуальным, чем ранее. Назначение цезарями Деценция и Галла, казалось, зеркаль но повторяло диоклециановскую тетрархию: два августа — Магненций и Констанций и два цезаря — Деценций и Галл. Может быть, Магненций даже сохранил свое предложение признать Констанция старшим августом, каким у тетрархов был Диоклециан. Другое дело, что он не мог не сознавать, что в сложившихся обстоятельствах реально тетрархию установить невозможно, но для пропаганды это намерение вполне подходило.

Разумеется, Магненций подготавливал и армию для этой войны. Он активно набирал в нее не только провинциалов, но и варваров, что сразу же использовали его противники, заявив, что армия узурпатора чуть ли не целиком состоит из варваров, поэтому война будет даже и не гражданской, а «внешней». Тем самым с Констанция снималось обвинение в развязывании гражданской войны.

С другой стороны, и Магненций, и Констанций всячески демонстрировали свои мирные намерения. Когда армии были готовы вступить в решительную схватку, они обменялись посольствами. Констанций направил к Магненцию своего префекта претория Флавия Филиппа, уже оказавшего ему ряд важных услуг, особенно при вмешательстве императора в церковные дела. Теперь устами Филиппа Констанций предлагал Магненцию власть в заальпийских землях в обмен на то, что тот покинет Италию. Предложение было чисто демагогическим, и Магненций это прекрасно понимал. На самом деле Филипп должен был получить информацию о состоянии армии противника, а также попытаться ее разложить. С этой целью он обратился «посредственно к войскам и призвал их не проливать римскую кровь. Это произвело определенное впечатление на солдат Магненция, хотя полностью свою задачу Филипп не выполнил. Магненций послал в лагерь Констанция Тициана. Тот обвинил императора в кровавых убийствах и плохом правлении и потребовал отречения от трона в обмен на жизнь. В ответ Констанций объявил себя мстителем за убийство Константа. Оба посольства, разумеется, ни к какому мирному исходу не привели.

28 сентября 351 г. около Мурсы произошло упорное сражение. Накануне битвы один из командиров Магненция — франк Сильван, в распоряжении которого была часть кавалерии, перешел на сторону Констанция,[142] и это во многом решило дело. Именно благодаря превосходству кавалерии Констанций одержал победу. Битва эта была чрезвычайно кровавой: Магненций потерял около двух третей своего войска, а Констанций — половину. Она явно столь истощила силы обеих соперничавших армий, что от попытки решить исход войны новым сражением пришлось на какое-то время отказаться. Магненций отступил в Северную Италию и около Тицина сумел даже разбить армию Констанция. Однако в целом военная ситуация сложилась гак, что удержать Италию стало невозможно, и Магненций со своими основными силами отошел в Галлию. Констанций, проведя некоторое время на севере Италии, в сентябре 352 г. торжественно вступил в Рим. Префект Города Вулкаций Руфин, дядя Галла с материнской стороны, приветствовал его как восстановителя Рима и всего мира и усмирителя гибельной тирании.

Однако война не закончилась. Чтобы нанести Магненцию удар в спину, Констанций, используя интриги, сумел направить против Деценция, защищавшего Галлию, аламанов во главе с их королем Хон-домарием. В результате Деценций, потерпев поражение, не смог прийти на помощь брату. Этим Констанций добился значительного тактического успеха, но при этом своими руками создал в Галлии весьма опасную ситуацию, и позже ему пришлось с ней столкнуться. Часть армии Констанция высадилась в Испании недалеко от Пиренеев, а затем перешла в Галлию. Незадолго до этого он подчинил Африку. Магненций оказался окруженным со всех сторон. Чтобы еще более ослабить его силы, Констанций объявил амнистию всем его сторонникам, и многие, по-видимому, воспользовались ею, но далеко не все сторонники Магненция покинули его. Военные действия, приведшие к многочисленным разрушениям и жертвам, продолжались еще несколько месяцев. Потерпев новое поражение уже в Альпах, Магненций 10 августа 353 г., убив предварительно всех своих родственников, покончил с собой. Узнав об этом, то же самое сделал Деценций. 8 ноября 3:53 г. в Арелате Констанций торжественно отпраздновал 30-летие своей власти и одновременно победу в войне с узурпатором.

Несмотря на обещание амнистии, Констанций начал жестокие репрессии против бывших сторонников Магненция, прокатившиеся по Галлии, главной базе последнего. Одни (многие) были казнены, другие в результате конфискаций теряли свое имущество или были сосланы. Так, после пыток был сослан Геронций, в качестве комита, возможно, возглавлявший часть армии узурпатора. Констанций конфисковал имущество комита Британии Грациана только за то, что тот принял в своем имении Магненция, проезжавшего мимо. Эти репрессии нанесли удар по экономике Галлии, к тому же разоренной аламанским нашествием. В Испании, где местная милиция некоторых городов, по-видимому, упорно сопротивлялась войскам Констанция, пострадали отдельные города, например Тарракон, и виллы в их окрестностях.

События 351–353 гг. показали, что, во-первых, именно армия, как это было и раньше, решала судьбы Империи и претендентов на власть. Недаром Марцеллин, являвшийся организатором и душой антиконстантиновского заговора, был вынужден отойти в тень и выдвинуть на первый план Магненция. Армия решила судьбу Ветраниона. Неизвестно, был ли признан римским сенатом Непоциан, но это можно предполагать.[143] Непоциана явно поддержала и часть римского населения. Однако дело решила военная сила. Снова вопреки надеждам Цицерона тога сникла перед оружием. Во-вторых, центральная власть в лице Констанция еще имела достаточно сил, чтобы победить узурпатора. Важным фактором этой победы явились династические чувства, особенно сильные в армии и низах имперского населения. Какие бы меры ни принимали Магненций и другие претенденты, основная масса жителей империи считала законными императорами только потомков и родственников Константина, поэтому не случайно, что Магненций так настойчиво стремился войти в эту семью или, по крайней мере, добиться раздела государства и тем самым легализовать свою власть над частью Империи со стороны Констанция. Династические чувства многих (если не большинства) римлян позволили Непоциану на некоторое время захватить власть в Риме. В-третьих, несмотря на свою силу, решать одновременно две серьезные задачи та же центральная власть уже не могла, поэтому Констанций, сосредоточившийся на борьбе с Магненцием, и был вынужден не только выпустить на волю Галла, но и назначить его цезарем, дав ему верховную власть на Востоке. Наконец, надо отметить, что жестокая и разорительная гражданская война нанесла тяжелый удар по имперской экономике и в большой мере уменьшила людские ресурсы государства. Другим следствием ее стало разрушение оборонительной системы на Рейне. В результате «течение нескольких лет аламаны и франки почти беспрепятственно прорывались в Галлию, грабя и разрушая не только виллы, но и многие города. Это создало для Римской империи новую опасность.

Единодержавие Констанция. После победы над Магненцием Констанций остался единственным официальным властителем Римской империи, однако для того, чтобы иметь возможность действовать на Западе, ему пришлось назначить реальным правителем Востока Галла.

Положение на Востоке было довольно сложным. Персидский царь Шапур II был в это время занят делами на востоке своего царства, где некоторые соседние племена пытались вторгнуться в пределы его державы, поэтому активных боевых действий против римлян он не вел, но положение на римско-персидской границе оставалось напряженным. Отдельные персидские отряды не раз вторгались на римскую территорию. По поручению царя сатрап Ногодарес попытался во время ярмарки захватить важный торговый центр Батну, но был отбит. Римляне, в свою очередь, тоже готовились к новому наступлению на Персию.

Нестабильным было и положение внутри имперских границ. Религиозные споры, наиболее яростные именно на Востоке, порой превращались в кровавые стычки. В городах, особенно крупных, в том числе в Антиохии, являвшейся резиденцией цезаря, увеличивался разрыв между основной массой населения и городской верхушкой. Наибольшего напряжения положение достигало во время неурожая или другой угрозы голода.

В 352 г. в Галилее вспыхнуло восстание иудеев под предводительством Бар-Кохбы. После его подавления император Адриан запретил им жить во многих палестинских городах, включая Иерусалим. В этих условиях именно Галилея стала центром иудеев. После победы в Римской империи христианства они потеряли многие свои прежние привилегии. И Константин, и Констанций издали ряд антииудейских эдиктов, запрещая, в частности, иудеям иметь неиудейских рабов или вступать в брак с христианами. Все это вызывало недовольство. Иудеи, избрав своим главой некоего Патриция,[144] напали на римский гарнизон в Сепфорисе и захватили город. Вскоре восстание распространилось и вышло за пределы Галилеи. Восставшие надеялись на помощь персов, но тем в это время явно было не до их поддержки. Галл направил на подавление восстания довольно значительные силы во главе с магистром конницы опытным генералом Урсицином. В решающем сражении около Акко повстанцы были разгромлены, после чего многие города Северной и Приморской Палестины подверглись разрушению. Восстание было подавлено, но оно показало, насколько нестабильна ситуация в стране.

Галл, будучи человеком капризным, импульсивным, жадным, деспотичным и в то же время очень подозрительным, явно не подходил для управления столь сложным регионом, В отличие от своего младшего брата Юлиана он был не очень образованным и, превратившись неожиданно для самого себя из почти заключенного в верховного правителя значительной части Империи, дал волю самым худшим сторонам своей натуры. В этом его поддерживала и даже вдохновляла жена Констанция (или Константина), дочь Константина I. Она была намного старше своего мужа и в свое время — женой Ганнибалиана, дяди Галла, и от отца получила титул августы. Оставшись после убийства Ганнибалиана вдовой, Констанция продолжала играть важную роль при дворе, развернув, в частности, политическую интригу, приведшую к провозглашению Ветраниона. Активно она вела себя и при дворе своего нового мужа.

Определенный отпечаток на деятельность Галла наложила и явная противоречивость его положения. С одной стороны, он являлся официальным соправителем августа и верховной властью на территории, им управляемой, но с другой — конкретная власть там была в руках чиновников, назначенных Констанцием, в том числе и префекта претория для Востока. Не исключено, что император намеренно создавал такую ситуацию, чтобы обезопасить себя от возможной узурпации Галла. В результате все это привело к острым конфликтам между цезарем и некоторыми высшими чиновниками. К ним прибавился и другой острый конфликт — с антиохийской курией, когда Галл, в частности, пытался добиться снижения цен на хлеб в период угрозы голода в городе. Во время голодного бунта в Антиохии он выдал озверевшей толпе на расправу наместника Сирии Феофила, буквально ею растерзанного. Специального посланца Констанция Домициана Галл фактически арестовал, а затем настроил солдат на его убийство.

Такое поведение Галла не могло не вызвать соответствующей реакции Констанция. Было ясно, что цезарь выходит за рамки своих полномочий, создавая на Востоке нестабильную ситуацию, а его обращение во время конфликта с Домицианом и другим чиновником, Монцием, к солдатам могло обернуться весьма неприятным прецедентом. В результате Галл становился опасен и для Империи, и для императора. Обстановку подогревали и некоторые придворные Констанция. К тому же в это время он снова женился и вполне мог рассчитывать на появление собственного сына. В таком случае цезарь Галл был бы соперником будущего наследника. Не решаясь расправиться с Галлом на Востоке, где тот, по-видимому, имел немало сторонников, в том числе в армии, Констанций вызвал его к себе на Запад. Констанция, явно обеспокоенная назревшим конфликтом между братом и мужем, с целью его разрешить отправилась к императору. Однако по пути она умерла, и с нею исчез «буфер» между августом и цезарем. Галл был вынужден принять «приглашение» Констанция и в конце 354 г. по его приказу был обезглавлен. Эксперимент с назначением своего родственника цезарем и передачей ему управления частью государства, таким образом, провалился. Однако вскоре августу пришлось его повторить, на этот раз на Западе.

В западной части Римской империи, особенно в Галлии, сложилось очень тяжелое положение. Натравив аламанов на Деценция, Констанций «выпустил джинна из бутылки». Сравнительно недавно Констант своими походами против германцев навел на них страх и на какое-то время стабилизировал положение на рейнской границе. Теперь же варвары почти беспрепятственно прорывались через Рейн и опустошали Галлию, и так разоренную гражданской войной и последующими репрессиями. По некоторым свидетельствам, было разрушено семь десятков городов. Это заставляло Констанция оставаться на Западе, чтобы быть ближе к театру военных действий. Он перемежал военные походы с дипломатическими акциями, но это приводило только к временным успехам. Наряду с аламанами вторгаться в Галлию стали и франки. В 355 г. туда был направлен магистр пехоты Сильван, считавшийся тем полководцем, который сумеет радикально изменить ситуацию. Сильван был франком, но явно воспитывался в римском духе. Его отец Бонит принимал активное участие в войне Константина с Лицинием. Сам Сильван служил трибуном в армии Магненция, но перед битвой при Мурсе, как уже говорилось, перешел со своей частью на сторону Констанция. Получив в награду высокий ранг магистра пехоты, Сильван некоторое время оставался при дворе Констанция, но теперь был направлен в Галлию. Возможно, что император рассчитывал на знание франком возможностей своих соплеменников. В условиях постоянных интриг, обычных при дворе абсолютного монарха, каким был Констанций, Сильван, получивший свой высокий ранг в сравнительно молодом возрасте, также стал их жертвой.

Оказавшись в ситуации, грозившей ему смертью по приказу патологически подозрительного Констанция, Сильван предпочел сам выступить против него. 11 августа 355 г. войско, собранное в Колонии Агриппине, провозгласило его императором. Как было принято в таких случаях, Сильван некоторое время якобы сопротивлялся этому провозглашению, но затем согласился облечься пурпуром. Узурпация Сильвана была чрезвычайно опасна. На его стороне находилась практически вся рейнская армия, готовая в любой момент вторгнуться в Италию. На подавление мятежа Констанций направил магистра конницы Урсицина, ранее служившего при Галле, а позже являвшегося целью придворных интриг. Тот сумел втереться в доверие к Сильвану, а затем, предав его, организовал его убийство. Все правление узурпатора продолжалось не больше месяца. Однако сам факт мятежа показал Констанцию, что рейнская армия, чья роль в обороне Империи была очень велика, ненадежна и передать командование ею в руки чужого человека весьма опасно. С другой стороны, дестабилизацией, неизбежно последовавшей за мятежом, воспользовались варвары, продолжавшие опустошать прирейнские земли и даже прорывавшиеся в глубь Галлии. Это вынудило Констанция обратиться к единственному еще оставшемуся в живых своему родственнику — Юлиану.

Флавий Клавдий Юлиан был сыном Юлия Констанция и его второй жены Базилины. После убийства отца он, как и его сводный брат Галл, фактически стал заключенным. Тем не менее он получил хорошее образование, преимущественно христианское (главным образом арианское), но учился и у языческих учителей, в том числе у знаменитого ритора Либания.[145] Когда Галл стал цезарем, Юлиан получил свободу и после пребывания в различных местах, в том числе в Антиохии у брата, был призван к императорскому двору в Медиолане. 6 ноября 355 г. он в присутствии войска был провозглашен цезарем и в тот же день женился на дочери Констанция Елене.[146] Через некоторое время он был направлен в Галлию и официально встал во главе армии.

Первое время полномочия Юлиана были довольно ограниченными. Он жаловался, что август видит в нем только верного служащего (apparitor), а не полновластного цезаря. Да и войск с ним было послано в Галлию очень мало. Фактически он должен был все свои действия согласовывать с генералами, назначенными Констанцием, и обо всех своих делах сообщать августу (тот явно боялся повторения опыта с Галлом). Тем не менее Юлиан сумел освободить недавно захваченную франками Колонию Агриппину. Однако вслед за тем аламаны осадили его в Сенонах, а Марцелл, магистр пехоты и конницы в Галлии, формально подчиненный Юлиану, но фактически от него независимый, отказался прийти ему на помощь. Юлиан с трудом сумел выпутаться из тяжелого положения. Марцелл явно полагал, что выполняет негласное поручение Констанция. Но это событие показало, что несогласованность действий и ограниченность полномочий цезаря почти формальностями могут привести к катастрофическим последствиям, поэтому Констанций отозвал Марцелла из Галлии и заменил его опытным генералом Севером, теперь уже реально подчинив его Юлиану. После этих событий полномочия его были расширены, и он не только формально, но и фактически стал и главнокомандующим всей рейнской армии, и верховным правителем Галлии, включая прирейнские провинции.

Новое положение Юлиана вскоре сказалось на развитии военных действий. В битве при Аргенторате 25 августа 357 г. он наголову разгромил аламанов. А затем, совершив ряд походов за Рейн, разбил и аламанов, и франков. Ему, несомненно, помог удар по аламанам армии самого Констанция, нанесенный с юга. В результате этих действий положение на рейнской границе стабилизировалось, и опасность новых варварских вторжений в Галлию на какое-то время была устранена. Юлиан приобрел славу полководца. Одновременно он устанавливал связи с местной аристократией, явно стремясь сделать из Галлии свой оплот в случае возникновения каких-либо осложнений в его отношениях с Констанцием.

Главной квартирой Констанция долгое время оставался Медиолан. Однако в начале 357 г. он решил торжественно вступить в Рим, чтобы там отпраздновать триумф за победу над Магненцием. Это событие имело несомненное политическое значение. Хотя Рим уже давно не играл политической роли, он по-прежнему оставался официальной столицей и символическим центром Империи и, как полагали сами римляне, всего мира. Ранее Константин триумфом в Риме отметил свою победу над Максенцием, И Констанций явно последовал его примеру. На рубеже апреля — мая он торжественно вступил в Рим в сопровождении жены Евсевии и сестры Елены, жены Юлиана. Елена символизировала присутствие мужа, слишком занятого галльскими делами, чтобы прибыть в Рим. Это должно было наглядно показать единство правящей семьи и конец всяческих раздоров внутри нее. Но это была только одна сторона предпринятого Констанцием посещения Рима. Как и отец, своим пребыванием здесь и триумфом он стремился продемонстрировать сплочение римлян вокруг своей фигуры. Поскольку язычество здесь было еще очень сильно, особенно в сенатских кругах, то убежденный христианин Констанций, который до этого издал ряд антиязыческих законов, теперь всячески подчеркивал свое уважение к старым римским традициям. Он обратился с речами к сенату в курии и народу на форуме. Сенатская казна официально получила наименование казны римского народа. Реального значения это не имело, поскольку власть сената фактически ограничивалась городскими проблемами, но явилось жестом признания роли сената и народа. Несмотря на неприятие язычества, Констанций публично восхищался храмом Юпитера Капитолийского и Пантеоном, присутствовал на играх в цирке и даже вопреки ставшему обычным вмешательству в назначение победителей предоставил возможность получить награду им самим. Характерно, что накануне своего посещения Рима он вторично назначил его префектом Орфита.

Меммий Витразий Орфит был убежденным язычником, жрецом Весты. Став префектом, он освятил храм Аполлона в Остии. В то же время при узурпации Магненция он доказал свою преданность Констанцию и сыграл значительную роль в подчинении ему Африки. За это он уже был назначен префектом Рима и теперь получил этот пост вторично. Назначение Орфита имело, таким образом, двойной смысл: воспоминание о борьбе с Магненцием, победу над которым август праздновал, и ясный знак уважения к языческому большинству римского сената.

С другой стороны, уступая требованиям христиан, Констанций удалил алтарь богини победы Виктории из здания сената. Он официально завершил строительство базилики Св. Петра на Ватиканском холме, начатое его отцом, хотя реально оно закончилось восемь лет назад. Сравнительно недавно он изгнал из Рима папу Либерия, но теперь под давлением римских христиан пообещал его вернуть, что и было сделано в следующем году.[147] В большой степени демонстрация единения удалась. И Констанций мог с легким сердцем в конце мая покинуть столицу, направившись на Дунай, где вновь стали угрожать варвары.

Лично возглавив армию, Констанций сумел добиться победы над сарматами, что принесло ему второй почетный титул — Сарматского. Они были отогнаны от римских границ, но позже, однако, снова попытались вторгнуться в Паннонию и опять были разгромлены после ужасающего избиения, устроенного римлянами. Эти победы Констанция укрепили дунайскую границу Империи.

Воздавая всяческие почести Риму, Констанций не упускал из виду и Константинополь. Он принял ряд мер, уравнивавших обе столицы. Так, число сенаторов там было увеличено с 300 до 2 тыс., и они, как и римские сенаторы, стали именоваться clarissimi, что сделало константинопольский сенат равным римскому. Вместо проконсула Константинополем, как и Римом, стал управлять префект. Первым префектом Константинополя стал Гонорат. Ранее он управлял диоцезом Восток, затем был префектом претория для Галлии. 11 декабря 359 г. Гонорат торжественно вступил в новую должность. И хотя Рим по-прежнему считался первой столицей, теперь даже формально различий между двумя столицами не существовало.

Констанций завершил военную реформу, начатую Диоклецианом и Константином. Назначая Галла цезарем Востока, он одновременно создал там самостоятельные магистратуры пехоты и конницы, подчинив их ему. После казни Галла и восстановления власти августа в восточной части Империи они сохранились. Позже такие же магистратуры были созданы в Галлии при отправке туда Юлиана. И наконец, в 359 г., уходя на Восток для войны с персами, Констанций назначил магистров пехоты и конницы в Иллирике, которому по-прежнему угрожали варвары. Таким образом, при Констанции были сформированы региональные командования. Теперь новая структура римской армии была создана окончательно.

И все же в центре внутренней политики Констанция стояли религиозные проблемы. Он, естественно, отменил все прежние распоряжения Магненция. Были запрещены не только ночные, но теперь и дневные языческие собрания. Официально было предписано закрыть все языческие храмы. Правда, на деле многие из них еще сохранились, особенно в Риме. Запрещались публичные жертвоприношения. Особенно преследовались всякого рода гадания и предсказания будущего. Император видел в этом непосредственную угрозу своему положению и самой своей жизни, поэтому все, совершавшие такого рода действия, должны были подвергаться смертной казни. Более того, наказывались и местные власти, если они не покарали уличенных в этих преступлениях. И все же главные удары Констанций наносил по своим идейным противникам внутри христианства. Являясь самодержавным правителем Империи, он полагал, что и Церковь должна ему подчиняться. Император сам себя объявлял епископом епископов и считал, что все то, что он хочет, и должно быть правилами Церкви. Стремясь пополнить казну, Констанций отменил введенное его отцом освобождение клириков от уплаты земельного налога.

Констанций был арианином, и все, кто не соглашался с арианством в его понимании, становились не только религиозными, но и политическими врагами. Он использовал всю мощь государства, чтобы разгромить никейское (православно-католическое) вероисповедание. Главным противником императора стал никеец Афанасий. Уступив в свое время брату и вернув его на епископскую кафедру в Александрии, Констанций снова выступил против него. Предлогом стало посещение Афанасия посольством Магненция. И хотя тот узурпатора не поддержал, Констанций использовал сам факт посещения его посланниками Магненция, чтобы обвинить его в измене. Еще в 352 г. собранный по требованию Констанция синод в Антиохии официально сместил Афанасия и назначил на его место каппадокийца Георгия. Но Афанасий пользовался большой популярностью в Александрии, и реализовать решение антиохийского синода не удалось. В 353 г. Констанций потребовал приезда Афанасия к себе в Медиолан, но тот решительно отказался. С этого времени отношение к Афанасию стало тестом на лояльность самому императору. Галльские епископы, сравнительно недавно, вероятнее всего, признавшие Магненция, теперь выражали всяческую преданность Констанцию и присоединились вольно или невольно к осуждению Афанасия. Папа Либерий отказался подписать осуждение опального александрийского епископа и был за это арестован и выслан из Рима. На римской кафедре его заменил диакон Феликс. Римские христиане были недовольны этим, и Констанций, как об этом упоминалось, вернул Либерия. И тот, сломленный тяжелыми условиями ссылки, согласился осудить Афанасия. После этого он в 358 г. вернулся в Рим. Приблизительно в это же время с помощью вооруженного отряда Афанасий, наконец, был снова изгнан из Александрии. Констанций мог торжествовать.

Афанасия Констанций явно считал своим личным врагом. Что же касается Церкви вообще и ее внутренних проблем, то во многом ему пришлось действовать скорее как политику. Как и Константин, он считал, что Церковь, находившаяся под его покровительством (к тому же он видел себя главой), должна быть единой. Видя невозможность полной победы арианства, он был вынужден искать компромисса. Собрав два собора: один — в Аримине, где присутствовали западные епископы, другой — в Селевкии, с участием восточных епископов, — Констанций навязал им новый символ веры, который, по его (вероятно, скорее его религиозных советников) мнению, должен был примирить обе «партии». В нем утверждалось: Сын подобен Отцу во всех отношениях, что было явным отступлением и от никейской, и от арианской доктрины. И хотя подавляющее большинство епископов под давлением императора было вынуждено принять его, на деле им были недовольны обе «партии». На Западе его решительным противником выступил епископ Пиктавиев в Галлии Хиларий, за что и был сослан в Малую Азию.

К концу 50-х гг. IV в. ситуация в Римской империи казалась совершенно стабильной и положение самого Констанция крепким, как никогда. Победы на Рейне и Дунае обезопасили имперские границы, узурпаторы были сломлены. Хотя добиться полной победы арианства император не смог, в восточной части Империи оно явно преобладало, а его противники в западной части предпочитали молчать. Даже кордубский епископ Оссий, в это время уже почти 100-летний старик, а ранее являвшийся душой Никейского собора и к тому же личный друг Афанасия, был вынужден присоединиться к его осуждению и признать компромиссный символ веры. Правда, некоторые решительные противники арианства, такие как епископ Каралиса Люцифер или медиоланский епископ Дионисий, еще пытались подать голос, но они оказались в явном меньшинстве. Однако именно в этот период резко осложнилось положение на Востоке.

К тому времени персидский царь Шапур II успешно справился с делами на востоке своей державы и снова обратился к западным проблемам. В 358 г. он направил посольство к Констанцию, требуя возвращения всей Месопотамии и Армении под власть персов. Еще будучи цезарем, Констанций одержал ряд побед на восточном фронте и, в частности, утвердил на армянском троне Аршака. Несколько позже он выдал за него Олимпиаду, дочь некогда всесильного Аблабия. Она была помолвлена с Константом, но после убийства Аблабия он разорвал помолвку, и теперь Олимпиада стала царицей Армении, играя в известной степени роль гаранта верности Аршака. Естественно, Констанций отказался выполнить требование персидского царя. Посольство, направленное им к Шапуру, предлагало заключить мир, который официально заключен так и не был, на условиях сохранения существовавшего положения. Это, разумеется, вызвало возражение персидского царя. Война стала неизбежной.

В 359 г. персидская армия вторглась в Армению. Войска Шапура взяли штурмом римскую крепость Амиду и разрушили ее. Попытка старого и опытного полководца Урсицина прийти на помощь крепости не удалась, и он был смещен со своего поста. Затем война продолжилась в Месопотамии, Теперь уже Констанций решил лично возглавить армию. Собрав значительные силы, он двинулся на Восток. Его главной базой стала Антиохия. Одновременно, чтобы еще более усилить свое войско, он потребовал от Юлиана прислать ему часть его армии, а с оставшейся частью своих войск тот должен был по-прежнему находиться в Галлии, дабы не допустить использования в своих интересах войны на Востоке зарейнскими германцами. На Рейне все было спокойно, и никакой необходимости держать в Галлии столь значительные силы Юлиана не было. Приказ Констанция вызвал резкое недовольство и солдат, не желавших покидать Галлию и идти на Восток воевать с персами, и Юлиана, хорошо знавшего нрав своего двоюродного брата и опасавшегося, что, лишившись значительной части своей армии, он может повторить судьбу Галла. Его опасения казались тем более обоснованными, что среди войск, которые надо было перебросить на Восток, были части палатинских схол, т. е. личной гвардии цезаря. Чтобы продемонстрировать необходимость сосредоточения на Западе значительных сил, Юлиан совершил несколько походов против германцев и направил часть войск под командованием магистра конницы Люпициана в Британию, чтобы отбить очередное нападение скоттов и пиктов на имперскую территорию. Однако Констанций был непреклонен, и это привело к развязке.

Солдаты, собранные в Цивитас Паризиорум, недовольные приказом покинуть Галлию, подняли мятеж. Они отказались повиноваться Констанцию и в феврале 361 г. провозгласили Юлиана августом. Следуя принятому «хорошему тону», тот сначала отверг этот титул, а затем якобы под давлением солдат, опасаясь за свою жизнь, согласился. Констанций, естественно, не признал переворота. Некоторое время обе стороны обменивались послами и письмами, надеясь не допустить новой гражданской войны. Юлиан предлагал признать его августом Запада, дать ему право назначать собственных высших чиновников, кроме префекта претория (его назначение он оставлял за дядей), но Констанций решительно отказался. Юлиан сумел привлечь на свою сторону галльских епископов. Хиларий, вернувшийся в Галлию из ссылки, публично объявил Констанция антихристом. Однако и Констанций, и Юлиан поначалу были заняты военными операциями и не могли немедленно развязать гражданскую войну. Констанций сумел, как и в борьбе с Магненцием, направить против Юлиана аламанов во главе с их королем Вадомаром (или Вадомарием), но тот разбил их. В это же время Констанций во главе своей армии воевал С персами. Первое большое сражение закончилось для него неудачей. Но и персы понесли такие потери, что Шапур был вынужден отказаться от активных действий. Воспользовавшись наступившим затишьем, Констанций стал готовиться к подавлению выступления Юлиана. После пребывания в Антиохии он в начале августа 361 г. двинулся на Запад. Юлиан, заранее мастерски спланировавший кампанию, выступил ему навстречу, и его армия вскоре была уже на Балканском полуострове. Казалось, война неминуема. Однако во время похода 3 ноября 361 г. Констанций умер в Киликии.

Констанций был женат трижды. Первой женой была двоюродная сестра, дочь Юлия Констанция. Она очень скоро сошла со сцены. Вероятнее всего, после убийства Юлия Констанция Констанций с ней развелся. Вторым браком он сочетался с Евсевией, дочерью его соратника Флавия Евсевия, бывшего командующим пехотой и консулом. Ревностная арианка, она во многом влияла на политику мужа в религиозной области. В то же время она была образованной, умной и обходительной. Евсевия умерла незадолго до 361 г., не оставив детей. Констанций, став вдовцом, во время пребывания в Антиохии женился на Фаустине. Ее он оставил беременной, отправляясь в поход против Юлиана.[148] Так что на момент смерти Констанция у него не оказалось сына, да и вообще никого из родственников-мужчин. Поскольку Юлиан оставался единственным потомком Констанция Хлора по мужской линии, умиравший император был вынужден именно его официально назвать своим наследником. После этого никаких препятствий для Юлиана уже не было. Легионы Констанция признали его императором. 11 декабря 361 г. Юлиан торжественно вступил в Константинополь. Подчеркивая преемственность императорской власти, он лично присутствовал на похоронах Констанция, тело которого было погребено в церкви Св. Апостолов рядом с прахом отца.

Юлиан. Когда Юлиан окончательно пришел к власти, ему еще не было и 30 лет. Хорошо образованный, видный, доброжелательный, лишенный, по крайней мере внешне, самодурства и патологической подозрительности Констанция, он казался прямой противоположностью умершему августу. Это сразу же увеличило его популярность, еще более подогреваемую слухами о его победах в Галлии. Юлиан стремился использовать ее для воплощения в жизнь своего идеала.

Целью Юлиана было возрождение Римской империи, какой она, по его мнению, была ранее. Как и всякий поклонник прошлого, он где идеализировал его и, наоборот, демонизировал настоящее.

Идеалом же для него было время Антонинов, а образцами императоров Траян, расширивший границы Империи и захвативший Ктесифон, и Марк Аврелий, философ на троне, победитель всех врагов государства. Тогда территория Империи расширялась, варвары трепетали перед римским именем, внутри государства царили мир и спокойствие, а мудрые императоры правили в соответствии с законом и древними традициями. Теперь же Империя с трудом отбивалась от наседавших со всех сторон врагов, императорская власть усилиями Константина и его сыновей превратилась в тиранию, изнутри Империю раздирали распри между язычниками и христианами, и сами христиане различных толков схлестнулись в ожесточенной борьбе, доходившей до кровавых стычек. Всему этому, как он полагал, можно и нужно положить конец, и сделать это можно путем восстановления того положения, которое существовало в Империи 200 лет назад.

Эта идеализация эпохи «хороших императоров» в некоторой степени повлияла и на семейную жизнь Юлиана. Его жена Елена умерла еще до того, как он стал августом, не оставив детей. Ходили слухи, что, будучи по натуре аскетом и женившись только по требованию Констанция, он даже оставил свою жену девственницей. Став единовластным императором, он так и не вступил ни с кем в брак, как это сделал его любимый Марк Аврелий после смерти Фаустины. Ему явно импонировал установившийся при Антонинах принцип перехода власти не к родному сыну, а к человеку, наиболее для этого подходившему. Таковым он, вероятно, считал своего родственника по материнской линии Прокопия. Тот проделал уже значительный путь, занимая ряд должностей в государственном аппарате, и при Юлиане был включен в число комитов. Говорили, что Юлиан, отправляясь на войну с персами, передал Прокопию свой пурпурный плащ, с тем чтобы тот, если придет весть о его гибели, сразу же провозгласил себя императором.

В еще большей степени эта идеализация старины отразилась на внутренней политике Юлиана. Рассматривая правление Констанция как период жестокого произвола и справедливо считая, что свою тиранию император не мог осуществлять без помощи ближайших соратников, Юлиан вскоре после своей победы создал специальную комиссию во главе с недавно назначенным префектом претория для Востока Сатурнином Секундом Саллюстием (или Саллюстием)[149] для разбора дел этих соратников и их наказания. В числе казненных по решению этой комиссии были такие люди, как нотарий Павел, вдохновлявший, как говорили, Констанция на самые жестокие поступки, и глава императорской спальни евнух Евсевий. Некоторые были сосланы, например, глава канцелярии Палладий.[150] Эта «чистка» дала Юлиану возможность под удобным предлогом, и не ввязываясь в кровавые расправы лично, расчистить место на вершине государственного аппарата для заполнения освободившихся вакансий своими людьми.

Консулами 362 г. он назначил Клавдия Мамертина и Флавия Невилу. Это были люди, всецело ему преданные. Во время пребывания Юлиана в Галлии Мамертин ведал его финансами, а позже вел следствие по поводу чрезвычайно опасного для Юлиана бунта в Аквилее во время его похода против Констанция. Невила, будучи франком, верно служил Юлиану в Галлии, а во время похода против Констанция, будучи префектом конницы Юлиана, получил от того поручение охранять стратегически важный проход Сукки, что обеспечивало армии Юлиана беспрепятственное продвижение. Оба они еще раз доказали преданность, являясь членами комиссии Секунда Саллюстия. После своего консульства они занимали другие важные посты. Так, Мамертин объединил в своих руках префектуры Италии и Иллирика, а Невила встал во главе конницы теперь уже всей Империи. В 363 г. Юлиан сам стал консулом, а своим коллегой избрал верного ему Флавия Саллюстия, ранее служившего под его началом в Галлии, а в 361 г. назначенного префектом претория для Галлии.

Этим Юлиан не ограничился, Он заменил префектов Рима и Константинополя. Главой канцелярии еще до вступления в Константинополь он назначил Анатолия, до этого возглавлявшего его бюро прошений. Квестором «священного дворца», фактически возглавлявшим правительство Империи, вместо Леоны, исполнявшего эту должность при Констанции, он назначил Иовия, командовавшего одной из частей его армии во время похода на Константинополь. Заменены были префекты претория и другие чиновники. Во главе армии Юлиан на время оставил прежних командующих Агилона и Арбециона, но испытал их преданность, назначив членами комиссии Секунда Саллюстия. Они выдержали испытание, но все же позже были отправлены в отставку. Некоторые назначения Юлиан сделал еще до вступления в Константинополь, другие после. Таким образом, на все важнейшие должности он назначил своих людей. С этой командой он и попытался возродить Римскую империю времени Антонинов.

Всем своим поведением Юлиан стремился показать, что с традициями Константина и Констанция, а частично и Диоклециана покончено. Он отказался от пышного дворцового ритуала и особых одежд, введенных Диоклецианом, и всячески демонстрировал личную скромность и простоту, как это, по его мнению, делали прежние императоры, особенно Траян и Марк Аврелий. При торжественном вступлении Мамертина и Невитты в консульство Юлиан шел пешком вместе с другими высшими чиновниками, а при приезде в Константинополь его учителя Максима сам выбежал встречать его, показывая пример почтительности к нему. Став в 363 г. в четвертый раз консулом, Юлиан, как уже упоминалось, сделал своим коллегой Флавия Саллюстия. И это тоже было демонстративным жестом. Впервые после 285 г., когда консулами были Диоклециан и Аристобул, коллегой правящего императора стал не соправитель и не член императорской фамилии. Конечно, это в большой степени объяснялось просто отсутствием у Юлиана родственников (кроме, может быть, Прокопия), но это обстоятельство не меняло сути поступка: август возвращается к прежней практике, когда его коллегой становится в первую очередь заслуженный человек. При Констанции придворный штат чрезвычайно разросся, и двор поглощал огромное количество денег, а их и так не хватало казне. И Юлиан решительно сократил эти траты. Например, он выгнал ненужных парикмахеров и поваров, каких было при дворе по тысяче человек. Отказываясь от неумеренной подозрительности Констанция, Юлиан резко сократил число нотариев и agentes in rebus, количество которых при его предшественнике сильно выросло.

Как и любимые им прежние императоры, Юлиан активно занимался судопроизводством, всячески при этом показывая свое милосердие. В тех случаях, когда он лично не имел возможности разобраться в той или иной жалобе, он направлял жалобщика к местным властям, но при этом неукоснительно требовал от них отчета. Выступая конечной судебной инстанцией, он обычно смягчал вынесенные приговоры. Впрочем, это показное милосердие не помешало ему, как уже говорилось, сурово покарать прежних соратников Констанция, хотя личного участия в их гибели он постарался избегнуть. Но позже в самых разных случаях он и сам принимал довольно суровые решения. Так, например, были казнены сторонники Констанция Гауденций и Юлиан.

Тяжелое экономическое положение Римской империи вынуждало Юлиана заняться решением, прежде всего, финансовых и фискальных проблем. Он вернулся к выпуску майорин и центониалов, но сделал их более тяжелыми и лучшей пробы. Это должно было, как он полагал, понизить цены и улучшить обращение монет на рынке. В известной степени это ему удалось. Рыночные цены более или менее стабилизировались, как и инфляция, что способствовало некоторому подъему рыночной экономики. В это время многие чиновники, офицеры и придворные, кроме жалованья деньгами, а иногда вместо денег получали натуральное довольствие. Так, придворному парикмахеру ежедневно полагалось 20 рационов хлеба и столько же фуража. Однако многие предпочитали получать все же деньги, причем приобретали они их по завышенному курсу, а товары потом покупали по текущей и, как правило, гораздо более низкой цене. Такая операция, так называемое adaeratio, предоставляла большие возможности для различных махинаций. Выпуск Юлианом новых, более полноценных монет, резко уменьшивших разницу между курсом золота и биллона, позволил принять меры и против них. Специальные законы устанавливали процедуру оценки натуральных поставок и их оценку в соответствии с текущими ценами в данном регионе. Сохраняя полностью старую налоговую систему, Юлиан снизил все же некоторые налоги. Так, в Галлии земельный налог был снижен с 25 до 7 золотых. Была удовлетворена просьба фракийских общин об отказе от взимания недоимок за 362 г. Юлиан в несколько раз уменьшил сумму так называемого «коронного золота», специального сбора по случаю прихода к власти или юбилея императора, и подчеркнул его добровольный характер.[151] Зато Юлиан ликвидировал всякие налоговые изъятия и различные послабления. Это, с одной стороны, должно было привести к увеличению поступлений в казну, а с другой — ликвидировать социальную несправедливость, поскольку, как он сам заявлял, такими послаблениями пользовались только богатые, в то время как бедные платили налоги полностью. В результате всех этих мер Юлиану, действительно, удалось стабилизировать имперскую экономику.

Стабилизация в первую очередь была выгодна городам. Юлиан стремился возродить Империю как объединение городов, каковой она была во времена Антонинов, поэтому значительное внимание он уделил городскому самоуправлению и куриалам как высшему сословию городов. Роль кураторов была сокращена и расширено поле городского самоуправления. По его мнению, именно сильная курия обеспечивает благосостояние города. И он давал городам и их верхушке различные привилегии, а также по возможности пополнял курии новыми людьми. Куриалы были освобождены от уплаты образовавшейся задолженности, многие обязанности, лежавшие на них, уменьшены. Городам возвратили источники дохода, отнятые у них ранее в пользу казны или Церкви. Восстановление храмов, фактически управлявшихся местными городскими властями, тоже шло на пользу городам и укрепляло их финансовое положение. Куриалам было разрешено арендовать земли, принадлежавшие императору. Была расширена возможность городских властей в области судопроизводства, на них возложили обязанность назначать учителей школ, тщательно рассматривая их кандидатуры в соответствии с образованностью и характером. Очень много средств поглощала государственная почта (cursus publicus), расходы на которую ложились в первую очередь на города. Юлиан резко сократил число лиц, имевших право ею пользоваться, и это помогло в какой-то степени оздоровить городские финансы. Очень важным было то, что император расширил круг лиц, привлекаемых к включению в курию. С одной стороны, он порой сам назначал членов курии, как это сделал в Антиохии, а с другой — отменил освобождение от этих обязанностей тех, кто таким иммунитетом пользовался ранее, — в первую очередь христианских клириков. Это давало возможность распространить несение довольно тяжелых нагрузок на более широкий круг лиц и тем самым облегчить их для каждого отдельного члена высшего городского сословия.

Юлиан стремился на деле, а не только в виде лозунга возродить «золотой век», для него совпадавший с веком Антонинов. Одной из черт его он считал религиозную терпимость. Она, как он полагал, контрастировала с нетерпимостью христианских императоров — Константина, которого он искренне ненавидел, и его сыновей. Нетерпимы были и сами христиане не только по отношению к язычникам, но и к своим же единоверцам, придерживавшимся несколько иных взглядов на тот или иной теологический вопрос. Даже с чисто политической точки зрения он не видел в раздираемой жестокими спорами Церкви никакой пользы. Другим мотивом, несомненно, двигавшим его религиозной политикой, была уверенность в том, что причиной бед государства, начиная с правления того же Константина, было то, что традиционные римские и греческие боги были забыты и принято христианство. Наконец, он не мог не помнить, как в детстве и довольно долго в юности он был фактически заключенным, а его «тюремщиками» были христиане. Они вдалбливали юному Юлиану основы своей религии, а он уже из одного чувства протеста стремился к изучению языческой философии и втайне стал почитать старых богов и восхищаться древними мифами. Продолжительное время он, боясь за свою жизнь, был вынужден тщательно притворяться, участвуя в христианских богослужениях. Теперь, став полновластным императором, он мог открыто заявить о своей любви к традиционной религии и философии, что он и сделал сразу же после вступления в Константинополь. Были отменены все прежние антиязыческие законы, в том числе запрещавшие жертвоприношения. Юлиан восстанавливал храмы, лично участвовал в жертвоприношениях и гаданиях, в своих сочинениях превозносил языческих философов. Подражая последним, он отпустил бороду, возрождая моду времени поздних Антонинов. Определенную роль, видимо, играло еще одно соображение Юлиана. Сейчас трудно определить долю христиан в общем населении Империи, но в армии она явно была меньше, чем среди гражданских лиц. К тому же войска, на которые он опирался, пришли с Запада, а там христианство вообще было распространено гораздо меньше, чем на Востоке. Открыто разрывая с христианством, Юлиан рассчитывал на поддержку своей армии. С другой стороны, не доверяя христианам, он удалил воинов-христиан из своей личной охраны.

Конечно, религия Юлиана была далеко не той, какая существовала в Риме два века назад. По натуре он был мистиком, что было чуждо традиционной римской религии, верил в гадания, сны, видения и в связь человека с высшими силами, Философской основой его религии был неоплатонизм, и, как и неоплатоники, он считал, что познать истину можно в момент экстаза. Его прославляли как главу философов. Юлиан был уверен в существовании Единого божества, эманациями которого и являлись другие боги. Из них высшим он считал Гелиоса, занимающего центральное место среди всех богов. Его он идентифицировал с Митрой и Аполлоном, ему и Матери богов он посвятил свои торжественные речи. От Гелиоса и Матери богов, по мнению Юлиана, происходили и остальные боги, в том числе те, кто покровительствует отдельным народам и городам. Гелиос выступает и творцом материального мира, он же и царь Эллады. Другие боги покровительствуют иным народам. Так, Арес — воинственным народам, а Гермес — тем, кто склонен к различным авантюрам. По существу, это был уже не традиционный политеизм, а генотеизм, не римского, а греческого толка. Характерно, что, в отличие от императоров III и начала IV в., солнечного бога Юлиан называет не традиционным римским именем, а греческим. Это уже не Sol Invictus Аврелиана и его преемников, а новая стадия эллинистического божества.

Юлиан был горячим поклонником Греции и ее культуры. Он говорил, что западные народы, такие как кельты и германцы, воинственны, но не имеют склонности к философии; народы Востока мудры, но не обладают военными талантами; эллины же, жившие посередине между Востоком и Западом, соединили мудрость и воинственность, а римляне, их потомки, переняли от них эти качества. Превосходство эллинов над всеми остальными народами определялось, по Юлиану, воспитанием и образованием, так что даже варвары, получив эллинское образование и воспитание, тоже могли стать настоящими эллинами, как его друг галл Саллюстий. Недаром все свои сочинения Юлиан писал по-гречески, а не по-латыни, которую, несомненно, хорошо знал. Да и в Риме он так ни разу и не был. Он даже пытался по аналогии с Церковью создать нечто вроде языческой церкви со своей профессиональной жреческой иерархией, возглавляемой верховным жрецом, что в принципе было чуждо римским традициям. Юлиан был уверен, что возрождает традиционную религию. Являясь верховным понтификом, он стал верховным жрецом, тщательно исполняя все положенные при этом обязанности. В провинциях также были созданы должности верховных жрецов (архиереев). На них император старался назначать своих друзей и соучеников, в религиозной принадлежности которых он не сомневался. Так, архиереем Азии в 362 г. был назначен Феодор, а Лидии — известный в то время философ Хризантий. Большое внимание уделял Юлиан моральному аспекту своего жречества. Все жрецы должны были следовать высшим моральным идеалам и быть примерами нравственной жизни.

Видя в иудаизме традиционную религию и, может быть, даже находя в ней что-то, соответствующее его религиозным представлениям, Юлиан, в отличие от своих предшественников, стал открыто покровительствовать иудеям. Для него иудейский бог был не единым и единственным, а таким же национальным, как Арес или Гермес для других народов. Император даже предпринял попытку восстановления иерусалимского храма, однако из этого ничего не вышло.

Естественно, что при такой религиозной политике Юлиан не мог не войти в конфликт с христианством и Церковью. С той религией, которую его заставляли насильственно изучать, он стремился бороться в первую очередь интеллектуальным оружием. Юлиан написал трактат в трех книгах «Против галилеян».[152] В этом сочинении он собрал все обвинения против христиан, ходившие в среде римской и греческой интеллигенции. В частности, он обвинял их в непоследовательности и нелогичности, исходя, как это ни покажется парадоксальным, из Ветхого Завета, стремясь, таким образом, бить своих противников их же оружием, взятым из их священных книг. По существу, против христиан было направлено и его сочинение «Цезари», где он сатирически изобразил некоторых покойных императоров, причем основной мишенью его сатиры стал Константин, с кем теперь уже прочно было связано представление о торжестве христианства. Разумеется, став полновластным правителем государства, ограничиться исключительно интеллектуальной борьбой Юлиан не мог. Он издал ряд законов, независимо от провозглашаемых в них целей направленных против христиан и Церкви.

Вскоре после своего прихода к власти Юлиан издал эдикт об амнистии. Согласно ему, все люди, ранее изгнанные Констанцием, возвращались на свои места. Прежде всего это относилось к никейским епископам, замененным Констанцием арианскими. Первое место среди них занимал, естественно, Афанасий — он возвращался на епископскую кафедру в Александрии. Реальной целью Юлиана, прикрывавшегося заботой о восстановлении справедливости, было возобновление междоусобной борьбы внутри христианских общин. В Александрии, действительно, вскоре вспыхнули мощные волнения, во время которых и язычники, и никейские христиане, на время объединившись, напали на епископа Георгия, по решению антиохийского синода заменившего Афанасия, и буквально растерзали его, Сам Афанасий совершенно правильно понял суть «милостивого» эдикта Юлиана и вскоре открыто выступил против императора, за что снова был изгнан из Александрии.

Другим шагом императора стал закон о терпимости. На первый взгляд он повторял нормы Миланского эдикта, провозглашая не только полную легальность существования всех имевшихся культов, но и возвращение «законным владельцам» всего ранее отобранного у них имущества. По этому закону практически отменялись все антиязыческие меры Константина и его сыновей. Храмы не только снова открывались, но и должны были получить назад все имущество и украшения, которых их лишили власти, передав все это церквам. Церковь, таким образом, лишалась огромной доли своих богатств.

В июне 362 г. Юлиан издал эдикт о школьных учителях, фактически запретив христианам учительствовать в обычных школах.[153] Император исходил из того, что главным учебным материалом в школах являются произведения классических авторов, начиная с Гомера, наполненные мифологическими сценами и прославляющие языческих богов, а христиане не верят в этих богов и мифы считают сказками, поэтому, заявлял он, христианский учитель или лицемерит, а это наносит вред воспитанию юношества, или толкует учебный материал неправильно, нанося этим вред самому образованию; пусть христианские учителя уходят в свои церкви и там толкуют Матфея или Луку, но без права комментировать Демосфена или Фукидида.

Данный закон вызвал живейшую реакцию христианского духовенства. Оно фактически оказывалось оторванным от участия в образовательном процессе и воспитании нового поколения. Даже сам Юлиан пытался ограничить действие своего эдикта, делая исключение для таких известных учителей-христиан, как Прохересий в Афинах и Марий Викторин в Риме. Но те решительно отказались от этой привилегии и предпочли разделить судьбу своих единоверцев.

Юлиан не ограничился законами, фактически направленными против христианства и христиан. Когда в Александрии был убит епископ Георгий, император ограничился лишь выговором горожанам и простил их в знак уважения к их славному прошлому. Но когда в Эдесе христиане устроили погром своих противников, Юлиан жестоко наказал город и его церковь, конфисковав все ее имущество. Более того, он даже фактически поощрял антихристианские погромы, как это было в Бостре. Местные власти, чутко улавливая настроение императора, еще более открыто вели политику, ущемлявшую христиан, как, например, это делал презид Аравии Белей.

Демонстративным антихристианским актом Юлиана стало восстановление гробниц императоров, в свое время активно преследовавших христиан. Вероятнее всего, именно по его инициативе была создана гробница Максимина Даи перед воротами Тарса, где Максимин умер, хотя похоронен там он тогда не был. Возможно, не случайно этот император пытался сделать из Тарса центр возможного сопротивления Лицинию, имея в этом городе значительное количество сторонников. Позже, отправляясь в поход против Персии, Юлиан завещал в случае гибели похоронить и его около Тарса перед гробницей Максимина Даи. Вероятно, в Константинополе, являвшемся одним из важнейших центров христианства, Юлиан чувствовал себя неуютно и решил именно Тарс превратить в свою столицу.

Открытое покровительство язычеству, стремление восстановить и развить эллинское воспитание, попытки возродить традиционное образование — все это привлекло к Юлиану многих представителей интеллигенции, в среде которой язычество было еще очень сильно. У него появился довольно широкий круг искренних поклонников и почитателей, среди них были, например, знаменитый антиохийский ритор Либаний и будущий историк Аммиан Марцеллин. С той или иной долей искренности Юлиана славили как «восстановителя храмов», «восстановителя курии и общин», «защитника римского дела».[154] Но еще больше у него появилось врагов. Среди них были даже язычники, такие как известный философ и оратор Фемистий, несмотря на свое язычество, пользовавшийся благорасположением Констанция, и Юлиан резко дистанцировался от него, как и от многих других приближенных своего предшественника.

Еще больше против Юлиана выступили христиане. Самые видные из них отказывались с ним сотрудничать. Когда он попросил того же Прохересия написать историю его возвышения, тот решительно отказался. Другой христианин, Василий, отверг приглашения ко двору. Лидеры Церкви не могли простить императору его радикальный отход от привычной уже политики покровительства христианству. Юлиана прозвали Отступником (Апостатом), и под этим прозвищем он вошел в историю.

К этому времени большинство населения восточной части Империи было уже христианским, и оно, естественно, пошло за своими руководителями. Популярность императора быстро убывала. Стремясь ее восстановить и подновить свои уже основательно увядшие лавры полководца, Юлиан решил пойти по обычному в таких случаях пути — начать новую большую войну. Он вообще всячески покровительствовал военным. Недаром преимущественно им он доверил разбор дел бывших приближенных Констанция. Вскоре он заявил, что военная служба (militia) первая во всех делах. И в армии, хотя там уже тоже были христиане, он продолжал пользоваться популярностью, исчезающей в гражданской среде. Воспользовавшись отсутствием договора с Персией, уже в 362 г. Юлиан начал подготавливать новую военную кампанию.

Новую войну с персами император рассматривал как последнюю кампанию, которая должна покончить с Персидским царством вообще. Теперь он стремился подражать не только Траяну, завоевателю Месопотамии, но и Александру Македонскому, уничтожившему державу Ахеменидов и раздвинувшему границу любимого императором эллинского мира до Памира и Инда. В связи с постоянной конфронтацией с Персией память об Александре вообще широко распространилась в Империи. При Констанции даже было составлено оригинальное произведение «Маршрут Александра», которое как бы показывало императору путь, каким он должен двигаться, чтобы уничтожить восточного соперника. У Констанция не было никакой возможности осуществить подобный план. Теперь это решил сделать Юлиан, еще в юности сравнивавший себя с Александром. Отныне во всей восточной части ойкумены должны царить римские законы, а ее землями управлять римские наместники. Эта война должна была, по мысли не только Юлиана, но и поддерживавших его кругов, покончить с персидской опасностью на Востоке. В совокупности с прошлыми победами Юлиана на Рейне и Констанция на Дунае это должно было принести Империи, а следовательно, и всей вселенной мир и спокойствие.

Уже через 10 месяцев после своего вступления в Константинополь Юлиан покинул столицу и направился в Антиохию, издавна служившую главной базой подготовки войн с Персией. Весной 363 г. его армия выступила из Антиохии и вскоре перешла через Евфрат. На пути к нему присоединились союзные арабские племена. План кампании был разработан с учетом прошлых успехов императора в войнах с германцами и особенно в гражданской войне. В соответствии с ним Юлиан после перехода через Евфрат разделил свои войска на две армии. Командующим одной армией он назначил своего родственника Прокопия, но, так как тот всю предшествующую карьеру делал на гражданской службе и, следовательно, никакого военного опыта не имел, вторым командующим стал бывший дукс Египта Себастиан. Этой армии он поручил двигаться на восток и затем соединиться с армянским царем Аршаком, сам же во главе основной части армии и большого флота, насчитывавшего не менее 100 судов, двинулся вдоль Евфрата, а затем перешел к Тигру. Для переправы флота был построен специальный канал.

Первые стычки с персами были для римлян успешными, и Юлиан подошел к Ктесифону. Под стенами персидской столицы разыгралось сражение, в котором римляне одержали победу. Однако при этом они понесли большие потери, и Юлиан счел невозможным в таких условиях решиться на штурм хорошо укрепленного Ктесифона. Он сжег почти весь свой флот, поскольку кораблям было трудно двигаться по Евфрату и Тигру, и повернул на север на соединение с армией Прокопия и Себастиана. Это явное отступление в большой степени деморализовало римскую армию. К тому же ее покинули арабы, недовольные отказом Юлиана увеличить им жалованье. Все это в совокупности, конечно же, ослабило римскую армию.

Император, двигаясь по незнакомой местности, доверился местным проводникам, которые оказались персидскими лазутчиками. Они завели армию Юлиана в засаду. 26 июня 363 г. новое сражение разыгралось в совершенно неудачных для римлян условиях. Юлиан, пытаясь вдохновить своих отступавших и в большой степени деморализованных солдат, бросился в гущу сражения и был смертельно ранен, скорее всего, копьем персидского конника или арабского воина, служившего персам, хотя среди его сторонников скоро возник слух, что роковую рану император получил от стрелы, пущенной из римского же строя воином-христианином. В ночь на 27 июня Юлиан умер, не оставив наследника. Говорили, что перед смертью он сказал: «Ты победил, галилеянин». Юлиан был последним потомком Констанция Хлора по мужской линии. С ним сошла со сцены так называемая константиновская династия.

Сыновья Константина продолжили линию, определенную их отцом. При них окончательно укрепился новый политический строй-доминат — с всевластием императора, опиравшегося на относительно разветвленную бюрократическую административную машину и армию нового типа. Полностью распространилось христианство, а Церковь фактически стала превращаться в государственный институт. Юлиан стремился преодолеть эту тенденцию политического развития Империи и возродить принципат, каким он был, как ему казалось, в «золотой век» Антонинов, однако на деле он ограничился некоторыми чисто внешними аспектами нового строя. Он отказался от пышного дворцового ритуала, сократил штат придворных и чиновников, расширил полномочия городских властей. Но главное, Юлиан решительно взял курс на устранение Церкви из политической и частично общественной жизни. Однако восстановить саму суть принципата как двуединого государственного строя он не попытался или, может быть, не успел. Сейчас трудно сказать, какие усилия предпринял бы он в этом направлении, если бы не погиб. Все его единоличное правление продолжалось всего лишь полтора года. Однако даже если бы оно длилось дольше, произвести решительный поворот Юлиан едва ли смог бы. По существу, его гибель в какой-то степени оказалась закономерной. Он попытался встать поперек идущего процесса, имевшего объективную основу. Его цель возродить давно ушедшие порядки была утопической, а попытка воплотить утопию в жизнь всегда стоит большой крови и, как правило, проваливается.