Полуночные признания

Глава 19

Бывало ли у тебя чувство, будто всё, к чему ты прикасаешься, рискует самоуничтожиться только от одного прикосновения? Это ужасно. По коже ползет мерзкое предчувствие надвигающегося ужаса, шепчущее, что на горизонте виднеется что-то дерьмовое. Чувство, знакомое до боли, но которое не испытывал годами. Потратил кучу времени и натренировал себя избегать ситуаций, заманивающих меня в это состояние.

Как быстро наслаждение может превратиться в боль.

Два дня назад провел ночь и раннее утро внутри Уинтер Соммерс. Ничто не могло подготовить меня к тому, что случилось после того, как я вошел в эту женщину. Знал, что будет хорошо – поправка, знал, что будет потрясающе, – так и вышло. Секс, да, он был чертовски сногсшибательный. Но чувства… Теперь они гниют во мне, как растущая опухоль.

Сначала я почувствовал это в голове… головокружение, спутанность, ощущение, что не контролирую ситуацию. Вообще не контролирую, если уж говорить на чистоту.

Потом пострадали мои конечности. Потные ладони, оргазм, который я, блядь, не мог контролировать, глаза, которые, кажется, не могут моргнуть в ее присутствии… Это было мучительно раздражающе.

Оно перекинулось на грудь, захватив ту часть меня, которую держал под строгим контролем с тех пор, как понял, что люди могут управлять тем, как бьется сердце. Никто, кроме меня, не властен над моими чувствами, вожделением, страхом и гневом.

До сих пор.

Всё, что я создал в себе с тех пор, как стал Фоксом, распутывается. И виню во всём Уинтер, блядь, Соммерс – сирену с большими карими глазами и кроваво-красными губами. Я не просто трахнул ее, а дал ей прямой доступ к своему сердцу. Растаял в ней, трогал, целовал, нюхал, пожирал. И она сделала то же самое со мной. Мы дышали друг другом, стали друг другом, пока не слились в единое целое.

Рассказал ей о своей жизни такие вещи, которые никогда не произносил вслух. Последние двадцать два года я потратил на то, чтобы стереть человека, которым был до того, как стал Алеком Фоксом. И за полторы недели Уинтер по кусочкам разрушала мой контроль, пока две ночи назад не разнесла его вдребезги, заставив осознать, насколько я не властен над собой.

На мгновение мне стало интересно, как Уинтер будет выглядеть в моем мире. Как я буду выглядеть в ее. Каково это – держать ее в объятиях каждую ночь и просыпаться каждое утро от ее тепла.

Когда она уснула у меня на груди, я так пристально разглядывал ее лицо, что теперь она никогда не сможет испытать ни одной эмоции, которую не обнаружу раньше нее. Убирал волосы с ее лица, проводил большим пальцем по щеке и вниз по шее. Ее кожа ощущалась как надежда. Это было самое полное ощущение в моей жизни.

Меня тошнило от того, что я был так полностью поглощен своими чувствами к ней.

Почему я ускользнул из ее постели – не знаю. Наверное, потому, что так обычно поступаю. Сплю один, потому что… ну, у меня никогда не было желания спать рядом с кем-либо. Но еще и из-за моих снов. Они со мной столько, сколько себя помню. Всегда принимал как данность, что, когда сплю, отдаю контроль зверю внутри, и в моих снах он берет верх. Я просыпаюсь в холодном поту, крича, вцепляясь и царапая одеяло, словно падал с высоты на землю, отчаянно пытаясь дернуть стропу парашюта. Просыпаюсь с воспоминанием о том, как наблюдал, как оба моих родителя поднимают руки, чтобы прикрыться от пуль, которые все равно войдут в их черепа. Просыпаюсь, чувствуя себя прикованным к тому мальчику, который видел, как убивают его родителей, а потом три дня прятался под кроватью, в собственном дерьме, пока голод не стал настолько сильным, что он подумывал съесть ногти.

Я не хотел, чтобы Уинтер испытала это. Не хотел обесценить то, что было между нами, приведя своего зверя в ее постель. И если бы очнулся от своего прошлого и обнаружил ее рядом, не хотел чувствовать, каково это, когда Уинтер возвращает меня к жизни. Потому что это было бы то чувство, за которое наверняка ухватился бы. Чувство, от которого, не уверен, что смог бы отказаться.

И когда я проснулся тем утром, пробежал лишние шесть миль⁵⁶, чтобы сбросить тревогу от того, что кончил так быстро в наш первый раз – позор, с которым вряд ли смогу жить. А еще потому, что заставил ее проснуться в одиночестве после того, что казалось монументальным шагом в наших отношениях.

Я ненавидел себя за это.

Вина – не то чувство, к которому привык. Растущая тенденция в моей нынешней ситуации – чувствовать то, чего не испытывал до Уинтер.

Потом появился Хейден. Ликующий по поводу того, что он знает, как достать меня, без сомнения. Игры – его любимое времяпрепровождение, и для Хейдена всё – игра, особенно люди.

Когда Ричард и Милдред Фокс забрали меня из детского дома и сказали, что я буду жить с ними, что буду их сыном, буду Фоксом, я поклялся, что никогда больше не позволю никому вселять в меня страх. Поклялся оставаться непоколебимым, блядь.

Ирония в том, что я стал братом такого мастера-кукловода, как Хейден Фокс. Он помешан на доказательстве того, что нет ничего несокрушимого. И уж тем более чего-то столь незначительного, как чувства.

И когда он обратил свое внимание на Уинтер, я, блядь, внутренне взорвался. Не мог показать ему этого, потому что знал, что он сделал бы. Он превратил бы ее в игру, чтобы добраться до меня. Я научился, натренировал себя сохранять самообладание рядом с Хейденом, иначе он будет подпитываться уколами раздражения, пока они не вырастут в дикого монстра. Поэтому я оттолкнул ее. Заставил уйти и вел себя так, будто мне на нее наплевать.

Я никогда не был фанатом лжи. Кому, нахрен, я должен отчитываться? Никому. Ложь заставляет чувствовать себя мелким и слабым, а это совершенно не так. Так что солгать о своих чувствах к Уинтер было не легче. И когда она промчалась мимо нас, чтобы покинуть апартаменты, я увидел в выражении ее лица нечто, что заставило меня замереть. Ей было больно, и она была зла. Она не могла пройти мимо нас достаточно быстро, чтобы покинуть комнату. Она задыхалась, и я это видел. Она не нашла во мне утешения, и это я тоже видел.

Я не знал почему. Всё еще не знаю.

Потому что заставил ее уйти из комнаты? Неужели она всерьез ожидала остаться и смотреть, как мы с Хейденом сражаемся? Обычно я бы отмахнулся от такого каприза, но сейчас всё было иначе. Когда она пришла домой, сразу пошла в свою комнату и заперла за собой дверь.

Она заперла чертову дверь.

Ничто так ясно не говорит «держись, блядь, подальше от меня», как запертая дверь.

Я написал ей в полночь, спросил, не хочет ли поесть мороженого со мной, и она ответила одним словом:

С тем же успехом могло значить «пошел нахрен».

Сегодня мы как чужие, соседи по комнате, которые не очень-то друг друга любят. И всё потому, что я сказал ей выйти из комнаты, чтобы поговорить с братом. К черту это.

Вот почему не завожу отношений – потому что я, блядь, в здравом уме.

Мой телефон завибрировал в кармане, выводя из раздумий. Вытаскиваю его и вижу сообщение от Престона.

Да, если только Малышка Бульдог вылезет из своей чертовой комнаты.

Сондра и Престон наконец-то приехали и остаются. Похороны закончились. Это их первая ночь в курортном отеле, поэтому мы ужинаем в ресторане дальше по набережной. Пятизвездочный стейк-хаус на сваях над океаном. Это самое впечатляющее, самое романтичное место, которое я смог найти в радиусе десяти миль.

Уинтер бы это понравилось… Или понравилось бы, если бы она пошла с нами. Та женщина, с которой я сейчас имею дело, – Сестра Уинтер – не совсем то же самое.

Стучу в дверь Уинтер: — Уинтер… — жду секунду, но ответа нет. — Ладно. Мы встречаемся со всеми внизу. Я подожду у входной двери.

Через десять минут Уинтер выходит из коридора, глядя в пол. На ней черное мини-платье с фигурными вырезами по бокам в форме ромбов и телесные туфли на каблуках.

Сраные черти, она выглядит горячо.

Наблюдаю, как она перемещается по нашему общему пространству, собирает сумочку и бальзам для губ, проверяет телефон и кладет его в сумочку, не спеша делает глоток воды, блядь, всё это время ни разу не глядя в мою сторону.

— Ты отлично выглядишь… — дразню медведя гризли. Но ничего не могу поделать, потому что она и правда выглядит фантастически.

Ни взгляда, ни язвительного замечания, ни румяного, с розовыми щеками «спасибо». Она ставит стакан и облизывает губы, отчего член в брюках встает по стойке смирно. Эта маленькая стерва ведет себя страннее, чем сарай, полный белок под коксом, и, черт возьми, разве это не заставляет меня захотеть набить ее, как рождественский чулок.

— Спасибо, — наконец бурчит она, прежде чем открыть дверь рядом со мной и выйти из апартаментов.

В лифте она стоит примерно в тридцати сантиметрах от меня, – охуенно странно, учитывая, что кабина лифта не шире половины метра, от силы.

— Я что-то сделал не так, Уинтер? Улавливаю намек на… — притворяюсь, что подбираю слова. — …дерзость.

Послушай, понимаю. Знаю, что сейчас последнее, что мне следует делать – давить на нее, но это заставляет меня чувствовать себя хорошо, и, как мы выяснили, я настоящий мудак.

И она это заслужила.

Уинтер наконец поднимает на меня взгляд, золотисто-карие глаза сужены в острые щелочки. Ее прекрасные пухлые красные губы сложены в жесткую линию, почти в гримасу.

Халк? Это ты? Но ничего не говорю. Сука, даже знаю, что этого точно говорить не стоит.

— Давай просто переживем вечер, ладно? Утешься тем, что жених и невеста наконец здесь. Больше не нужно за мной присматривать.

Мой рот открывается, чтобы спросить ее, какого хрена она имеет в виду, но лифт звенит, и двери разъезжаются. Хочу схватить ее за руку и затащить в угол, требуя объяснений, потому что – какого черта? Но когда мы выходим из лифта, нас встречают улыбающиеся лица чертовых друзей.

— А вот и о-о-они! — поет Престон, как мудак. Восторженный, счастливый мудак. — Эй, чувак. Рад тебя видеть! — он хлопает меня по плечу, потом обнимает.

— Привет, Прес, — говорю. — Машина ждет у входа.

Все приветствуют друг друга. Уинтер и ее друзья обмениваются объятиями, поцелуями и многозначительными гребаными взглядами по пути к машине.

Если это как-то связано с серфингистским ублюдком, я закажу его тотальную аудиторскую проверку.

Давайте не будем притворяться, будто я не выяснил всё, что можно было выяснить об этом придурке. Он – ебучий Кингсли. В этом городе это кое-что значит. Его семья владеет половиной коммерческой недвижимости в Лос-Анджелесе. Я имел дело с его отцом – мешком дерьма – пару раз с тех пор, как вернулся, и если он хоть немного похож на этот элитистский кусок дерьма, не позволю ему приблизиться к моей девушке.

Интересно, знает ли она, что ее «живущий в гармонии с землей» серфингистский ублюдок почти так же богат, как я. Почти.

В отличие от меня, чье наследие пропитано поколениями, и поколениями старых денег⁵⁷. Дебил и его порода происходят из нескольких поколений новых денег⁵⁸.

Со старыми деньгами приходит обязательство, внутренняя уверенность. Когда ты обрел состояние недавно, всегда ждешь, что дно провалится, оставив тебя без опоры под ногами, со страхом стремительно рухнуть обратно на землю.

Я хорошо знал это чувство, не имея настоящей крови Фоксов⁵⁹ в жилах.

Достаточно ли он предан, чтобы не дрогнуть? Так ли он контролирует себя, как я, следя, чтобы ничто не стояло между ним и унаследованным им наследием?

Бар, в котором он притворяется, что работает, наряду с несколькими другими парнями, принадлежит лично ему. Имя его папочки нигде не фигурирует. Его бизнесу лучше бы быть чистым, как слеза, потому что, если это не так, если он хоть раз списал бутылку водки со вкусом праздничного торта, чтобы напоить пьяную стерву на девичнике, прежде чем отвезти ее домой, я это найду. И тогда я пригвозжу его, грязного мудака, к стене и отправлю его задницу в тюрьму с бантиком на ней.

Он, может, и Кингсли, но я, сука, Фокс. Бывший прожорливый койот, выживающий только за счет своего ума и воли к жизни.

Если это хоть как-то связано с говнюком, то он пойдет ко дну.