Полуночные признания

Глава 33

Мысленная заметка: вырыть десятифутовую⁶⁹ яму и закопать в ней свое гребаное тело.

Сжимаю руль до побеления костяшек. Кровь отливает от рук, нагревая предплечья. Жар поднимается к шее, затем к лицу.

«Я даже рада, что видела тебя с ней. Это дает мне шанс поставить точку и оставить тебя в прошлом», — сказала Уинтер.

— ...чтобы оставить тебя в прошлом, — блядь, так и сказала.

Никогда так не обламывался. Потому что никогда не ставил на кон нечто значимое.

— Ты в порядке? — нежный голос Ребекки вырывает меня из бури самобичевания.

Бросаю на нее взгляд, выдавливаю улыбку. — Всё ок.

— Алек...

Ноги тяжелеют от желания оказаться в комнате с боксерской грушей и бутылкой бурбона. Можно и дешевого – я не заслуживаю большего. Перестраиваюсь, объезжаю пару машин, прибавляю газу, чтобы скорее высадить Ребекку и остаться одному.

Никто не должен быть рядом. Никто не должен видеть зверя, в которого я превращаюсь, когда теряю контроль. А сейчас я неконтролируем, как торнадо EF-5⁷⁰.

— Бек, я в порядке.

— Нет. Ты нас убьешь... Алек, сбавь, — она вздыхает, ее взгляд прожигает щеку. — Почему не сказал, что едем к ней?

Взгляд прикован к дороге. — Я ехал не к ней.

— О... — она медленно кивает. — Злишься, что я с тобой. Мог отвезти меня домой, я предлагала. И да, твой гнев направлен не на меня, а на себя.

Сукин сын. Теперь веду себя как мудак с Ребеккой – последнее, чего хочу.

Моя улыбка теплеет. — Нет, прости. Рад, что ты со мной. Просто дерьмовое время и тупая затея. О чем я, блядь, думал?

— Почему не сказал ей, что мы не вместе?

— Она бы не поверила.

— Теперь точно нет. Она была ослеплена, Алек. Ты должен был объяснить.

Сворачиваю на ее улицу, благодарен, что скоро останусь один. — Я многое должен был сделать.

— Слушай, ценю всё, что ты для меня сделал…

— А ты – для меня, — добавляю.

— Да, мы стали хорошими друзьями, поэтому, согласно этике, не могу быть твоим терапевтом. Но кристально ясно: мое профессиональное мнение – тебе нужен врач. Здесь есть над чем работать, Алек. Насилие биологических родителей, отношения с Хейденом, тот голос, зудящий внутри, который твердит, что ты недостоин любви...

— Наши разговоры мне очень помогли.

— Хорошо, но это не сеансы, милый. Просто беседы. Малая часть необходимой терапии. Возможность потерять Ричарда всколыхнула в тебе много дерьма.

Паркуюсь у дома Ребекки. Впервые с отъезда от Престона расслабляю мышцы, откидываюсь на сиденье с тяжелым вздохом.

— Я всё просрал, Бек.

— Ага, — она мягко улыбается. — Спрошу снова, Алек... Почему не сказал ей, что мы не пара?

— Потому что она любит меня.

Слова, произнесенные вслух, как признание в бардаке, который я устроил. Гулкая боль бьет одновременно в голову и сердце. Ребекка молчит, ее взгляд пронзает меня.

Расправляю плечи, поднимаю подбородок, сохраняя контроль. — Не хочу разбивать ей сердце. Сейчас ей больно, но, если мы продолжим, будет гораздо ху…

— Алек... — Ребекка поднимает руку, останавливая меня на пути к тупику из лжи. — Как думаешь, что сделает с ее сердцем жизнь без любимого? Она либо будет жить с синяком, либо со шрамом. Синяки заживают.

Сжимаю челюсть, смотрю вперед.

Ребекка выдыхает с досадой. — Твоя мать была мразью, Алек. Не позволяй ее лжи о тебе стать жизненной историей. Ты один из самых способных и впечатляющих мужчин, которых я знаю. Так что соберись, черт возьми, и верни свою девушку. Это говорит твой друг, а не терапевт.

Она наклоняется, целует меня в щеку, усмехается. — Спасибо за неловкий вечер. Созвонимся, когда вернешься из Нью-Йорка?

— Ага, позвоню. Спокойной ночи.

Смотрю, как она выходит и скрывается в подъезде, завожу машину, еду домой.

Ничто не мешает мне рвануть к Уинтер. Адрес, который нашел Трент, сохранен в телефоне. Я мог бы просто... Глубоко вдыхаю, передумываю и еду к себе. Ей нужно остыть, а мне – уважать ее пространство.

После изнурительной тренировки и душа лежу на кровати, уставившись в последнее сообщение Уинтер:

Я не был в порядке. Думал, отец умирает. Оставляя ее на курорте, знал, что натворил. Не знал, как исправить. Не знал, как пережить потерю единственного отца, если ему станет хуже; как быть рядом с мамой и Хейденом. Плюс фирма, поиск специалистов, организация лучшего ухода для отца.

Я был разбит. Но ничто, ничто не ощущалось столь губительно, как оставить Уинтер на том проклятом курорте без единого слова.

Вот он я – как двадцать семь раз на дню с момента расставания – уговариваю себя позвонить ей, затем передумываю. Палец зависает над ее именем в телефоне с небывалой силой. Стоит лишь нажать...

Звон разбитого стекла из глубин апартаментов срывает меня с кровати. Приглушенные мужские голоса и шарканье поджигают ноги. Иду к шкафу, вытаскиваю спортивные штаны, натягиваю поверх боксеров, хватаю бейсбольную биту – она стояла в углу именно для такого случая.

В доме отличная безопасность. Как сюда пробрались – загадка. Но кто бы это ни был – выбрал не ту дверь. Выпустить пар – именно то, что сейчас нужно.

Крадусь по коридору босиком, едва шумя.

— Ауч... Блядь... — слышится мужской голос.

Заглядываю за угол в гостиную, обеими руками сжимая биту. В прихожей, в паре футов от приоткрытой двери, вижу сгорбленную темную фигуру. Свет из коридора позволяет разглядеть лишь силуэт одного человека.

Осторожно вхожу, бита наготове, оказываюсь прямо за придурком. Замахиваюсь одной рукой, другой касаюсь его плеча. Он резко оборачивается – луч света падает на лицо, останавливая мои руки на замахе.

— Хейден?!

— Какого хуя? — плюется он, отступая.

Мышцы расслабляются, опускаю биту. — Чуть не убил. Нахрен ты приехал?

Закрываю дверь, щелкнув замком, включаю свет. Хейден щурится от яркости, шатаясь плюхается на диван с булькающим смешком.

— Ты пьян... — констатирую, глядя на разбитую вазу с консоли в прихожей.

— Просто навестил братишку, — икает, закидывая ноги на мой журнальный столик.

— Ты старше меня на три месяца. Хватит звать «братишкой».

— Ага, ага...

Иду в кладовку, беру веник и совок, возвращаюсь убирать осколки.

— Ушел с женщиной из паба «Хендрик». Первая ошибка – дыра там еще та. Секс был ничего, но у нее коллекция плюшевых лам, и квартира пахла уксусом. Решил не оставаться. Вспомнил, что у меня есть ключ от твоего дома. А раз ты ближе, и мысль о машине сейчас вызывает рвоту... — он бросает взгляд, пока я высыпаю осколки в мусор.

Выдавливаю улыбку. — Рад тебя видеть. Иди в гостевую.

Достаю из холодильника воду, из кладовки – протеиновый батончик. Кладу перед Хейденом на стол, сажусь напротив в кресло.

Его глаза скользят по моему торсу. — Один?

Киваю. — Как раз собирался вырубаться.

Его веки тяжелы от алкоголя, взгляд мутный. Он откидывает голову на спинку дивана. — Ах да, ты отпустил свою горяченькую подружку невесты. Уинтер, кажется?

Упоминание Уинтер излучает волну гнева, резонирующую в костях. Но Хейден именно этого и добивается. Развожу ноги шире, откидываюсь в кресло, изображая безразличие – его bête noire⁷¹.

Он поднимает голову, встает, фирменная усмешка на месте, шатается к мини-бару. Хватает с полки наполовину полную бутылку Glenfiddich 30, два стакана, возвращается на диван. Садится, наливает по три пальца, проливая немного на столик, пододвигает мне стакан. Смотрю на напиток без реакции, возвращаю взгляд на него.

— Раз ты ее больше не... то есть не встречаешься... — его усмешка углубляется. — Не против, если я…

— Не смей, — предупреждаю.

— Что? — он пожимает плечами, потягивая виски. — Что такого в братском обмене?

— Ты пьян и ищешь драки.

Мой стальной взгляд не отрывается от его полуприкрытых пьяных глаз.

— Знаешь, как она меня назвала… — икает. — Сказала, что я не более чем второсортный Алек. И что я второй, а то и третий сорт.

Уголок моего рта дергается в усмешке. Ясно слышу ее голос. Моя бульдог... Моя. Вздрагиваю, осознавая: была.

— Отличный знаток характеров.

— Ну... — он наклоняет голову. — Она доверилась тебе, и чем кончилось? — пожимает плечами. — Так что не факт.

Пальцы впиваются в подлокотники кресла. Ногти вонзаются в кожу, пока не убеждаюсь, что продырявил ее.

— Когда я пригласил ее, она сказала: даже если бы не принадлежала тебе – а она, цитата, «тысяча процентов принадлежит, принадлежала», неважно... – всё равно отказала бы, — он делает глоток, наблюдая за мной. — Наверное, сейчас жалеет, что не послушала.

— Ты приглашал мою, блядь, девушку?!

— Девушку? — он откидывает голову с вопросом, улыбка трогает губы. — Вы же порвали. Ты теперь никто. Я пытался ей сказать.

Мышцы напряжены, чтобы сохранить выдержку. — Что ты ей сказал?

— Что она интрижка. Легко трахнуть, но недостаточно хороша для отношений.

Срываюсь с места, отшвыриваю столик. Стекло бьется, виски заливает пол, мебель, ноги. Хватаю Хейдена за лацканы, поднимаю с дивана до уровня глаз.

— Чего так зол, братец? — дразнит он. — Ты подтвердил мою правоту, — смеется, болтая в моих сжатых кулаках.

Швыряю его обратно на диван. Его хриплый смех эхом отдается в ушах, пока я поворачиваюсь спиной, мечась по комнате.

Он пытается задеть меня, бьет по больному. Для него это кровавый спорт. Но я действительно доказал его правоту. И наверняка она так и думает: что была интрижкой. Достаточно хороша для секса, но не для отношений.

Разворачиваюсь, тычу пальцем ему в лицо. — Почему ты меня так, блядь, ненавидишь?

Он закидывает ногу на ногу, разваливаясь на диване. — О чем ты? Ты мой брат... Я люблю тебя.

Сужаю на него глаза, смеюсь, делая шаг ближе. — Не может быть, просто из-за зависти... — скалю зубы. — Мама уделяла мне больше внимания? Папа брал на ужины без тебя?

— Я не завидую тебе! С чего бы? — его челюсть напрягается, темно-красный румянец ползет по шее.

— Нет, в этом дело? — дразню, наконец желая докопаться до сути этого ебаного бардака. — Ты завидуешь, да? Ты был единственным ребенком, потом привели меня – пришлось делиться.

— Заткнись, — плюется он, сжимая кулаки на коленях.

— Делить их время, дом, любовь... Признай, — давлю, подходя ближе, моя тень накрывает его. — Хотел бы, чтобы оставили меня в сточной канаве, где нашли? Чтобы они были только для тебя? В чем дело, Хейден? Всех денег мира мало?

— Заткнись... — его голос дрожит, он проигрывает битву за контроль. Роли поменялись, он отравлен своим же ядом.

— Аттестата Лиги Плюща⁷² мало?

— Заткнись, блядь, Алек.

Он выпрямляется, явно на грани срыва. Я давлю. Так же, как он, когда хочет сломать меня.

— Репетиторы в средней школе, горничная, «Мерседес» на шестнадцатилетие, чертов чемпионат штата по лакроссу…

Хейден срывается с места, толкает меня. — Заткнись!

Я спотыкаюсь, но удерживаю равновесие, снова встаю к нему лицом к лицу.

— Тебе всего было мало, — продолжаю. — У тебя было всё, у меня – ничего. И ты всё равно ненавидел. Почему?

— Потому что с твоим появлением всё пошло к чертям! — орет он, брызги слюны попадают на щеку.

Развожу руки в стороны. — Мне было десять!

— Мне тоже!

Мы смотрим друг на друга. Моя грудь распахнута, дышу так тяжело, что тошнит. Глубоко вдыхаю, понижаю голос.

— Меня едва кормили, Хейден. Мать пускала мужиков трахать ее за наркоту, когда отец был на работе. Некоторые предпочитали меня ей, и она заставляла смотреть, как они дрочат в качестве платы за дозу. Родители ненавидели меня за то, что мне нужны одежда, еда, внимание. Моя жизнь была дерьмом.

— Знаю. Мы все знаем. Бедный Алек так много требовал, потому что получил так мало. Ричард и Мидж вложили столько в нового сыночка, что не заметили, что творится с тем, кто у них был. Они залечили боль одного, проигнорировав боль другого.

Сглатываю, бровь нахмурена. — Тогда расскажи. Расскажи, что пережил ты. Я весь внимание. Но это твой последний шанс, Хейден. Я устал чувствовать себя виноватым за то, что меня усыновили.

Хейден шмыгает носом, вытирая рукавом рубашки. Плюхается на диван, качая головой. — Неважно... — без адреналина он роняет голову на спинку. — Я, блядь, устал.

Расслабляю мышцы, качаю головой. Сажусь в кожаное кресло, осматриваю бардак от опрокинутого стола. Это была бутылка односолодового виски за 800 баксов, черт побери.

— Она приходила на каждый матч... Каждую тренировку... — голос Хейдена возвращает к разговору.

— Мама?

Он не поднимает головы, глаза закрыты, кивает. Грудь равномерно поднимается и опускается. — Пока в тот день не позвонили насчет мальчика, которому нужен дом. Она ушла с моего матча. Я узнал об этом от тренера, когда он сказал, что говорил с мамой и отвезет меня домой.

Плечо и рука Хейдена сползают по дивану, пока он не ложится на бок, сложив руки под щекой, как спящий ребенок. И впервые вижу человека, настолько уязвимого, что это почти трогает. По-человечески.

— Тренер... — бормочет он. — Лиф Ганнер... Такое имя не забудешь. Я не забыл, но совсем по другим причинам.

Смотрю на брата – будто бетонная плита упала в желудок. — Хейден... — он не отвечает. — Хейден, что случилось с Ганнером?

— После твоего появления она не пришла ни на одну тренировку. Была только на половине матчей. Даже когда умолял встретить или прислать водителя. Говорила: «Ты должен понять – ему нужнее». А если тренер Ганнер так любезен предложить помощь – зачем водитель? Плюс мои выходки... Она думала, время с ним удержит меня от проблем, — его полуприкрытые веки чуть приоткрываются, взгляд затуманен. — Ты был худшим, что случилось со мной.

— Расскажи, что, блядь, случилось.

Он не отвечает. Просто лежит, наполовину спит в костюме за две тысячи, пахнущем уксусом.

Христос. Встаю, не зная, что делать с телом и мыслями. Сжимаю кулаки, разжимаю, смотрю на единственного брата – кроме моего друга Престона – который у меня был. Подхожу к журнальному столику, поднимаю его, ставлю обратно перед диваном.

Поднимаю бутылку воды и протеиновый батончик Хейдена, кладу перед ним. Иду на кухню за веником и совком – снова подметаю разбитое стекло. Закончив, сажусь на столик напротив него.

— Хэй... — толкаю его за плечо. Он слегка приоткрывает глаза. — Хейден, присядь на минутку.

— Отъебись, — бормочет он.

Смеюсь, толкаю снова. — Оставлю в покое. Просто присядь, хочу поговорить.

Его веки приподнимаются. Со стоном приподнимается, смотрит на меня, как на шумного ребенка в самолете. Кладу локти на колени, наклоняюсь вперед.

— Хейден, прости. Мне в голову не приходило, что тебе тоже было тяжело. Очевидно, было. Я не должен был строить догадок о твоей жизни и ее легкости. Я рядом, если захочешь поговорить…

— Не хочу.

— Всё равно я рядом. И мне жаль.

Его глаза изучают мое лицо. Ощутимо осознание: за всю нашу жизнь мы ни разу не вели таких разговоров. Даже когда ладили или смеялись вместе – никогда по-настоящему не открывались. Всегда оставались настороже и соперничали.

— Я люблю тебя, Хейден.

Слова сорвались с губ прежде, чем мозг успел подать сигнал телу. Но произнести их было блаженством.

Уинтер когда-то сказала: «Убей его любовью, забудь остальное». Так и поступил. Поступаю.

— Ты мой брат, Хэй. Я люблю тебя.

Плечи Хейдена вздрагивают от беззвучного смеха. Он смотрит, будто ждет подвоха. И когда его нет, его улыбка гаснет.

— Люблю тебя, брат, — повторяю, надеясь, что до него доходит.

— Ладно. Могу отрубиться, или еще эмоции хочешь выгрузить со своего рельефного торса?

Смеюсь, глядя на свой обнаженный торс. — Скажи, что тоже любишь меня, — легкая улыбка.

— Нет. Сначала надень рубашку, блядь.

Смеюсь, тянусь, хватаю его за руку, притягиваю к себе в объятия.

— Господи, — шипит он, заставляя мой смех стать глубже. Но его руки неохотно обвивают меня, отвечая на объятия.

— Не знаю, что случилось, Хэй. Но однажды ты захочешь рассказать. Когда этот день настанет – я буду здесь. До самой смерти я здесь.

Хлопаю его по спине, отпускаю, позволяя плюхнуться обратно. Встаю, иду к шкафу, достаю плед, накрываю его.

— Поспи. Завтра уезжаю в Нью-Йорк, но позавтракаем перед отъездом.

Подняв руку, он машет мне, указывая, чтобы я свалил прочь. Улыбаюсь, выключаю свет, поворачиваюсь уходить.

— Я тоже люблю тебя, брат, — его хриплый голос звучит из темноты, дрожащий, наполовину спящий.

Моя улыбка становится шире, пока иду по коридору к спальне. Одни отношения на пути к исцелению. Осталось наладить еще одни.

Вернувшись из Нью-Йорка, верну свою девушку.

Она моя. И я не отпущу.